Платиновой петлей, которая не окисляется и легко обезвреживается, стерилизуется, культура микроба осторожно переселяется в новый сосуд со свежим агар-агаром. Чума овладевает и этим «материком».

Из колбы в колбу, из года в год.

За состоянием культур — колоний микробов — следят, как за самочувствием тяжелобольного: ведь убитый микроб — это вакцина, которая дает возможность прекратить или, во всяком случае, ослабить эпидемию. А без живых микробов невозможно получить противочумную сыворотку.

Из форта на эпидемии отправляются экспедиции с походными лабораториями, где заботливо уложены микроскоп, платиновые петли, пробирки с питательными средами, цинковые запаянные ящики, в которых находятся сыворотка и противочумная вакцина. Через много дней, где-либо за сотни кило-

¹ Штамм - термин, употребляемый в микробиологии для обозначения культур микробов одного вида, одного наименования, но отличающихся происхождением. Микробы различных штаммов часто отличаются своими свойствами и силой воздействия на организм.

метров от железной дороги, в походной палатке взглянет врач на эти убывающие драгоценные запасы, от которых зависит его жизнь и жизнь тысяч окружающих его людей, и обязательно вспомнит Петербург, балтийские волны в набегающих белых гребнях, форт, библиотеку, где на столе в строжайшем порядке лежат сотни журнальных оттисков. Книги... Пожалуй, по ним больше всего тоскуешь в пути.

Когда еще доведется увидеть все это? И доведется ли?

Впрочем, день возвращения наступает. В тумане угадываешь полукружия башен. Сперва они кажутся серыми, прозрачными, потом тяжелыми, почти черными: полоска дамбы, бойницы в глубоких амбразурах.

Единственный в мире форт, «снаряды» которого долетают до других материков и несут не смерть и.разрушение, а избавление от опасности.

Башни поднимаются все выше, вырастают из неспокойных волн залива. Какое замечательное чувство охватывает тебя, когда наконец открывается входная дверь и в первый раз после возвращения проходишь по чистым крашеным доскам коридора форта; когда, сдав со всей необходимой осторожностью препараты и чумные культуры — «добычу», как называет их Владислав Иванович, — помывшись, отдохнув, можешь до глубокой ночи сидеть у стола, листая покрытые мелким, убористым' шрифтом страницы «Русского врача», глян-цовито-белые листы «Архива» или же спорить с товарищами, понизив голос почти до шопота, чтобы не .мешать другим, и вдруг обнаружить, что все вовлечены в разговор, собрались за одним столом, сидят тесно, а говорят приглушенным голосом, пока кто-нибудь, оглянувшись по сторонам, не заметит:

— Что это мы, коллеги, точно заговорщики! Кому мы боимся помешать?..

— К ва^м как домой приезжаешь, — говорит Заболотный Туочиновичу-Выжникевичу, возвращаясь в форт. — Научный рай!

Владислав Иванович хмурится:

— Ну-с, до идеала еще весьма далеко. Вот, представьте себе, и на нынешний год ассигнования сокращены почти наполовину. Хоть приостанавливай начатые опыты, а вы сами знаете...

По форту ходит шутка, что если бы бог поручил Выжни- кевичу оборудовать рай, Владислав Иванович, истратив все средства на противочумный институт, сооруженный и mi между звездами на облаках, затем спросил бы разрешение уехать в ад, на эпидемию.

— Да, до идеала еще весьма далеко!..

Они сидят в маленькой комнате, обшитой листами брони. Отсюда начальник артиллерии форта должен был управлять огнем. Узкие прорези для оптических приборов заложены кирпичом. Стены увешаны фотографиями в простых рамках. Рядом) два снимка: юноша Мечников в студенческой фуражке и недавняя его фотография, присланная из Пастеровского института в Париже.

Несколько' секунд Даниил Кириллович молча разглядывает портреты Мечникова. Странное дело, столько лет отделяют одну фотографию от другой — уже первая, студенческая, пожелтела от времени, а вторая ведь прислана совсем недавно, — но кажется, что лицо не изменилось. Что-то основное, самое главное, в уголках глаз, складе губ, в общем пытливом и требовательном выражении лица осталось неизменным.

Неожиданно для самого себя Заболотный говорит:

— Вот не стареют такие люди. Видимо, общая судьба всех влюбленных в свое дело — не стареть, а’значит, и в старости умирать молодыми.

Заболотный сам смущается этих случайно вырвавшихся, слишком общих и слишком пышных слов.

— Что это вы, — удивляется Владислав Иванович, — к чему говорить о смерти! В нашем положении смерть — почти дезертирство, не так ли? Дело в самом начале, первая ступенька лестницы, а сколько этих ступенек, сейчас даже определить трудно.

Потом, резко меняя тему разговора, добавляет:

— Вог начали интересные эксперименты, но результаты неопределенные. Может быть, взглянем?

Они идут по лестнице, затем длинным коридором. Перед левой, заразной половиной надевают специальную резиновую обувь, особые костюмы.

В левой половине форта на полах нет дорожек и ковров, шаги отдаются резче. Двери сами собой плотно закрываются. Голые стены выкрашены белой масляной краской. В лаборатории, куда Владислав Иванович привел Заболотного, на металлическом, покрытом белой эмалью столе — стеклянная камера с двумя отверстиями. В первое отверстие введена изогнутая прозрачная трубка с утолщением посредине.’

В утолщении — вата. Трубка заканчивается резиновой грушей. Вторая трубка — выводная, имеет на конце маленькую маску. Из клетки в углу лаборатории экспериментатор осторожно берет морскую свинку.

— Ну, ну! Тише, маленькая!

Маска выводной трубки надевается на голову животного, плотно охватывая шею.

Теперь начинается опыт. Сжимается резиновая груша. Воздух проходит по первой трубке в стеклянную камеру. На дне ее — жизнеспособная высушенная чумная культура. В камере возникает вихрь. Не видно, но можно представить себе, как поднимаются в воздух миллионы микробов. Они заполняют все свободное пространство. Путь через первую трубку отрезан для них ватой, зато микробы свободно овладевают второй, выводной трубкой. Жадно дышит морская свинка. Спадает и снова поднимается ее грудная клетка. С воздухом, который втягивает подопытное животное, поток микробов скользит по слизистым оболочкам рта в трахеи и легкие морской свинки.

Пробьются ли микробы через непрочную стенку слизистых оболочек в кровь подопытного животного?

На столе тетради с протоколами прежних опытов. Заболотный нагибается, внимательно просматривает записи.

Невидимый чумной вихрь отделен от исследователей несколькими миллиметрами стекла. А если неосторожным движением будет сломана хрупкая камера, или окажется, что трубки пригнаны недостаточно плотно, или свинке, которая вертит головой, стараясь скинуть неудобную маску, хоть на мгновенье удастся вырваться на волю?

Тогда микробы наполнят воздух комнаты, и эксперимент примет совсем иной характер.

Заболотный перелистывает страницы протоколов.

— Результаты чрезвычайно неопределенные, — говорит Владислав Иванович. — Вот смотрите: номер один — заражения не последовало, а номер четыре... Впрочем, возможно, тут имело место незамеченное повреждение слизистых оболочек.

Он говорит очень тихо, чтобы не мешать врачу, ведущему опыт. Заболотный, не отвечая, кивает головой.

Это один из большой серии опытов, которые позволят установить способы заражения чумой, восприимчивость к болезни самых различных животных — от морской свинки, сус-

uj

лика, тушканчика до северного оленя и верблюда, также обитающих в форту.

В коридоре разговор возобновляется.

— Беда в том, что нужна нам не одна, а десятки таких лабораторий, — говорит Заболотный: — в Сибири, в Астрахани. И экспедиции необходимо посылать не тогда, когда эпидемия уже началась, а сейчас — в годы затишья. Нет времени в запасе — это и Одесса подтвердила. Надо счет вести не на столетия, а на дни. Не знаю, как у вас, а у меня все время на душе это тягостное чувство ожидания.

Через санпропускник Владислав Иванович и Заболотный проходят в правую, жилую половину. Служитель ставит на стол стаканы с очень горячим и крепким чаем.

— Это кстати, — говорит Заболотный, грея руки о стакан: — сегодня холодновато.

•Петербургская зимняя непогодь проникает даже через крепостные стены, заполняет комнату.

На прощанье Заболотный крепко жмет руку Владиславу Ивановичу. Если бы не было таких товарищей, не позволяющих себе уставать, видящих цель и верящих в достижимость ее, если бы не было этого старомодного чудесного чумного форта, работать было бы еще в тысячу раз труднее.

На дворе сразу охватывает пронизывающий ветер.

В последнее время Заболотный особенно остро чувствует, как быстро идет время.

Петербург встречает его неприветливо. Расплывчатый, как бы отраженный в воде свет фонарей; громадный Исаакий, нависший над площадью; Медный всадник — ноги коня скрыты морозным туманом. Потом налетает порыв ветра, туман исчезает, в темноте огни фонарей рисуют геометрически правильный чертеж улиц.

Петербург! Нет города в М1ире, где бы так остро чувствовались сила стихии и могущество воли человека, выбирающего направление против ветра, против течения, против враждебных сил природы. Петербург — город, где хорошо начинать большие, трудные дела.

По дороге домой Заболотный заходит в Институт экспериментальной медицины, где находится его лаборатория. Микроскоп, лампа на низко опущенном шнуре, пачка непросмотренных журналов. Он садится на минутку, а поднимает голову и закрывает книгу уже глубокой ночью.

Так кончается год.

Судьба Владислава Выжникевгьча

А новый, 1904 год начинается у Заболотного трудно и тревожно.

4 января, после полудня, посыльный принес записку из форта. Всего несколько слов: «Просим немедленно приехать».

Может быть, закончили важный опыт, получили интересные результаты и хотят посоветоваться или просто поделиться радостью? К чему тогда слово «немедленно»? И почему записку подписал Шрайбер, а не Выжникевич? Ведь Владислав Иванович в форту — Заболотный знает точно.

День холодный. Залив замерз. Ветер срывает со льда снег и наметает вокруг форта сугробы. Каждую секунду новый отряд колючей снежной пыли несется к стенам, но, не достигнув их, рассеивается. На дамбе расставлены дополнительные посты.

Часовой знает Заболотного в лицо, однако на этот раз внимательно просматривает документы. Доктор Шрайбер встречает у входных дверей. Вдвоем поднимаются в библиотеку.

— Владислав Иванович заболел, — говорит Шрайбер. — Был в Петербурге, приёхал усталый, совсем выбившийся из сил, а ночью...

Не договорив, он протягивает Заболотному лист истории болезни. Температура очень высокая — почти сорок градусов.

Заболотный входит в комнату, где лежит Выжникевич. Владислав Иванович с трудом приподнимает отяжелевшие веки:

— Вот, простудился.

Как бы спрашивая, больной настойчиво повторяет:

— Видимо, простудился.

Заболотный внимательно выслушивает его. В правом легком ясно ограниченный воспалительный фокус.

Когда через несколько минут он и еще несколько работников форта собираются в соседней комнате на консилиум, Шрайбер рассказывает:

— С двадцать восьмого декабря по канун Нового года Владислав Иванович проводил опыты. Он заражал животное через легкие распыленными культурами и приготовлял новым методом чумной токсин, замораживая тела микробов жидким воздухом. Своим работам он придавал большое практическое значение и торопился завершить их возможно быстрее.

Чума... Этого слова еще никто не произносит, но консилиум признает заболевание подозрительным.

Вечером больного осматривают снова. У лопатки хорошо прослушиваются притупление звука и характерные хрипы.

В связи с тревожным положением из Петербурга приезжают новые люди: генерал-майор князь Орбелиани и его адъютант. Генерал назначен в форт комендантом* на время карантина.

Приняв двух офицеров, форт , полностью отгородился от внешнего мира.

Вечером Заболотный, задумавшись, шел по коридору и вдруг невольно остановился. Из-за стены внятно донеслось:

— Я бы, ваше сиятельство, если это чума, взорвал форт, лишь только окончится карантин. Как можно допустить существование подобной опасности, да еще у самого Петербурга!

Говорил, видимо, адъютант.

«Взорвать форт, если это чума...» Какое тупое безразличие! А если и за стенами форта, в большом м*ире, есть чума, что же — взорвать мир?.. Взорвать форт — единственную базу борьбы с болезнью, единственное место, где для России и соседних стран приготовляются вакцины и сыворотка?!

Генерал что-то отвечает, но Заболотный больше не слышит.

Ввиду подозрений на чуму больному вводят под кожу сто кубических сантиметров сыворотки от коня номер семьдесят семь, в которого больше всего верит Выжникевич. И всем соприкасающимся с больным работникам! форта делаются профилактические, предохранительные прививки.

Температура у больного спадает.

Если эго чума, сейчас в кровеносных и лимфатических сосудах и в тканях легких идет решающая борьба антител, содержащихся в сыворотке, с микробами, борьба, которую Заболотный в свое время испытал на себе. Тогда она окончилась полной и убедительной победой жизни.

Всей душой он верит, что так произойдет и сейчас, если только не упущен срок.

Через час состояние больного снова обостряется. Он бредит, мечется в постели.

Температура — сорок. Пульс — восемьдесят-девяносто. Дыхание — двадцать — двадцать пять в минуту.

Даниил Кириллович внимательно осматривает лабораторию, в которой Выжникевич вел свои исследования. На столе лежит разбитая агатовая ступка, служившая обычно для растирания микробов и приготовления эмульсии из микробных тел. Теперь яснее становится картина заражения.

Ночью никто в форту не спит. Когда за стенами не надолго затихает ветер, отчетливо раздаются шаги часового.

Вечером 5 января у больного появляется характерная красноватая мокрота.

Заболотный тщательно приготовляет препараты. Рука медленно поворачивает винт микроскопа. Препарат вырисовы? вается так неожиданно резко, что надо сделать усилие над собой, чтобы не зажмуриться, не отвести глаз: в поле зрения объектива неподвижно лежат массы ярко окрашенных на полюсах биполярных палочек.