Теперь Пастер мог вспомнить спокойные, холодные слова доктора Ру: «Вы еще раскаетесь в своей торопливости».

Но он не хотел раскаиваться. Может быть, это были самые трудные, но и самые счастливые дни его жизни. Ведь он знал, что люди, которые каждый день приходили и приезжали со всех концов мира в лабораторию на улице Ульм, без его лечения были обречены на гибель.

Он не желал отступать. А люди, ненавидевшие науку, готовились к бою. Как в засушливых степях иногда по капиллярам из глубин земли поднимаются горько-соленые воды, пробираются в корни деревьев, губят поля — и вот уже на черном, мертвом пространстве виднеются только тускло-се- ребряные пятна солончаков, так и здесь из монастырских келий, из академических лабораторий, веками связанных с католической церковью, поднимались силы, которые в наше время пытаются захватить всю Западную Европу и всю Америку.

Профессор Петер был женат на сестре жены Пастера. Родственник Пастера и величайший враг его. Мог ли он простить природе, что она так несправедливо разделила между ними дарования, и мог ли упустить случай, чтобы не отомстить за эту «несправедливость»!

Враг! Но это известно далеко не всем. А для общества будет выглядеть куда убедительнее, если удар нанесет именно родственник.

Петер произносит свое обвинение. Он подтасовывает цифры, превращая белое в черное, — коллеги, товарищи по профессии, простят ему, печать тоже за него.

И, разумеется, он не одинок.

Из-за границы к Пастеру приезжают гости. Профессор Фриш из Австрии, известный и знаменитый представитель известной и знаменитой венской медицинской школы.

Профессор Фриш ходит по лаборатории, наблюдает, расспрашивает, внимательно слушает.

О, конечно, у господина Фриша одно желание — перенять методику и повторить опыты Пастера у себя на родине. Он заранее убежден в успехе, но лучше проверить еще раз, убедиться собственными глазами. Не так ли?

А вслед за Фришем появляются профессор Спичка из Америки, молчаливый португалец Абрео, де-Ренци и Аморозо из Италии.

И через некоторое время в научной печати начинают появляться весточки — статьи, написанные гостями Пастера. Венская, американская, португальская и итальянские медицинские школы присоединяются к врагам Пастера. Весьма солидные, ученые статьи, они оставляют только одно сомнение: что защищают эти люди — человечество от болезней или болезни от человечества?

Темный мир идет за Петером, он может считать себя победителем.

Впрочем, не рано ли?

Среди гостей Пастера есть еще один иностранец. Его даже трудно считать гостем. Он приходит в лабораторию раньше всех, так что служитель, чувствующий к нему особенную симпатию, называет его «мосье ле Матэн», что значит «господин Утро». Он мало расспрашивает, но зато каждое слово проверяет, и проверяет опытами. Он уходит из лаборатории последним’, а потом допоздна сидит в библиотеке. Выйдя из нее, он бродит по городу, по набережной Сены и возвращается каждый день лишь к ночи, так что привратник думает: «Этот молодой человек — гуляка, хотя он совсем не похож на гуляку».

У него мужественное, волевое лицо, а за стеклами очков светятся очень внимательные и строгие глаза.

Это Николай Гамалея. Одесское общество врачей, по рекомендации Ильи Ильича Мечникова, послало его в Париж, поручив ему изучение и дальнейшую разработку метода прививок против бешенства.

Этим он и занят в Париже. В голове его, правда, теснятся десятки собственных замыслов, но он пока отказывается от них. Раньше надо выполнить поручение родины: изучить и дать русским людям этот замечательный способ борьбы с опасной болезнью.

А довелось ему не только изучить, но и усовершенствовать новый метод.

Он не только перенесет его в Россию, но и отстоит для всего мира, вопреки Петеру, Фришу, де-Ренци, Абрео и Аморозо.

— Я утверждаю, что смерть, при столь странных симптомах после прививок Пастера — прямой результат прививок!— настойчиво повторяет Петер.

«Я утверждаю»!

Он стоит на кафедре, гордо откинув голову, прислушиваясь к своему голосу и любуясь собой, маленький подлый человечек, подобный пушкинскому Сальери, но выбравший ложь вместо яда.

В этот день Николай Гамалея долго не возвращался домой. Он бродил вдоль Сены, по набережной Букинистов, и полицейский, охранявший порядок на этом участке, следовал за ним по пятам.

Полицейский был взволнован: «Кажется, молчаливый гуляка решил покончить с собой. Пусть! Но почему именно в ночь моего дежурства и именно в моем районе?»

Он окликает прохожего и, когда тот оборачивается, прикладывает руку к форменной фуражке:

— Следует ли так долго смотреть на воду, мосье? От этого появляются дурные мысли.

Николай Гамалея вежливо отвечает:

— А вы не думаете, что могут появиться и хорошие мысли?

— О, разумеется!.. Значит, вы не собираетесь прыгать в воду? Я спрашиваю по долгу службы и потому, что каждый утопленник — служебная неприятность здесь, на земле, и грех, за который, как-никак, придется отвечать и там, на небе.

Думает ли он покончить с собой? Не заглянул ли в его мысли этот полицейский, чтобы так искаженно и нелепо перевести их на свой язык? Но то, что он задумал, можно назвать чем угодно, только не самоубийством. И если уж суждено, ему принести маленькую неприятность, то не полицейскому.

Николай Гамалея продолжал свою ночную прогулку. «Чужбина!» Здесь он одинок. Он может посоветоваться только с самим собой. А все решить надо сейчас, не откладывая.

Если его спросят, убежден ли он, что методика прививок, применяемая сейчас, полностью безопасна, не только на девяносто девять, но и на тот сотый процент, о котором говорил доктор Ру и из-за которого Ру разошелся с учителем, то он без колебания ответит:

— Этого еще нельзя сказать. Прививки — огромное и прекрасное благодеяние для человечества. Но методику, применяемую Пастером, надо и можно улучшись, чтобы сделать ее безопасной и действенной на сто процентов.

Значит ли это, что нужно последовать совету осторожных и отказаться от прививок?

Разумеется, нет! Так мог бы поступить исследователь, не имеющий права называться не только ученым, но и просто человеком. Пусть сейчас, спасая десятки больных, это средство одного не спасет или даже повредит одному, убьет одного. Что же, сотнями жизней пожертвовать из-за одной? Ждать?

— Вздор и чепуха!

Он произносит эти слова так громко, что полицейский оглядывается и беспокойно ждет: может быть, мосье передумал и все же бросится в Сену? Сейчас столько самоубийств, и почему-то все эти разочаровавшиеся в жизни люди избрали именно его участок — набережную Букинистов, где бродят тени несчастных влюбленных и голодных, которые описаны в старых книгах. На месте начальства он сжег бы эти книги — ведь не теням' приходится отвечать за каждого утопленника...

Прохожий шагнул далеко от парапета, и полицейский успокоился/

А Николай Гамалея продолжает свои думы.

Пусть опасность есть — надо доказать, что она невелика. Силы расставлены так: наука — враги прогресса. Пастер — Петер.. И второй хочет убить первого. Сальери?

Николай Федорович Гамалея.

К чорту — просто мелкий мошенник, которых столько развелось на Западе, просто бактерия — из тех, что умирают на воздухе и поэтому ненавидят воздух.

Одесское общество врачей послало Гамалею, чтобы он изучил и перенес в Россию новое завоевание медицины. Задача его усложнилась: надо прежде отстоять это завоевание, закрепить его, довершить то, что начато' Пастером.

Значит, и поступить он обязан так, как подсказывают изменившиеся условия.

Надо проверить «смертельный», по Петеру, интенсивный метод лечения. Испытать на себе. Ведь именно так в трудных для науки случаях поступают русские ученые.

Наутро Николай Гамалея, как всегда, раньше всех появляется в лаборатории. Он приступает к опыту, задуманному и решенному накануне ночью.

Первым из ученых мира он проверяет действие на организм здорового человека пастеровских прививок, относительно которых столько' ученейших профессоров в стольких научных столицах пришли к единодушному выводу, что они, эти прививки, ядовиты и опасны, даже смертельно ядовиты и опасны.

Опыт оканчивается успешно. Прививки не причиняют вреда Николаю Гамалее, и он выходит победителем в борьбе с ученейшими коллегами, нанеся первый удар смертельным врагам передовой науки.

Но этого мало. Он изучает все материалы и убеждается, что ученейшие коллеги просто не владеют наукой, судьбы которой пытаются определять. Оказывается, у синьоров Аморозо и де-Ренци в прививочный материал «по недосмотру» попали посторонние микробы; не они ли вызывали смерть подопытных животных? А молчаливый португалец столь нечисто проводил операции, что животные умирали, когда в кровь им вносился прививочный материал, но столь же часто гибли и без всяких прививок, только о г действия ланцета португальца.

Так Николай Гамалея терпеливо разбирает одно опровержение за другим и наносит второй удар реакционной науке Запада, друзьям Петера и ему самому.

Он переносит новый метод в Россию, видоизменяет и совершенствует его, вследствие чего смертность у привитых снижается с семи до шестидесяти одной сотой процента, то- есть в одиннадцать раз-

Тогда с кафедры Французской академии оглашается очень любопытная статистическая таблица:

Одесса — 39 » 1 » » Москва — 16 » 0 » Самара — 14 » 0 » Деньги израсходованы, а они нужны были сейчас больше чем когда бы то ни было. Когда Гамалее передали слова градоначальника, он сердито пробормотал:

— Если есть в этой истории поверженные, так это те, кто погиб от чумы. И они еще будут, будут, как бы ни хотели забыть об этом «победители» в переплете из свиной кожи!

Исследования пришлось бы приостановить, но, к счастью, у Гамалеи были помощники-добровольцы; они согласились работать за гроши, а если придется, то и бесплатно.

В канцелярии градоначальника о Николае Гамалее отзывались теперь неодобрительно. Кто-то придумал фразу: «Человек, который ищет то, чего нет».

Потом эту фразу много раз повторяли и в Одессе — о Гамалее, и в Петербурге — о Заболотном, и в Астрахани — о Деминском.

Люди, которые ищут то, чего нет!

В Одесском порту Гамалея изучал историю всех кораблей, побывавших в наших водах перед началом эпидемии. Корабль «Мария-Терезия», принадлежавший пароходному обществу «Австрийский ллойд», совершил рейс Александрия — Константинополь — Одесса. На борту его были отмечены тяжелые заболевания, и один из погибших — матрос Антонио Лоренцето — похоронен на одесском» кладбище.

Помните путь, который много лет назад прочертил на карте Даниил Заболотный: из Аравийского моря через узкую горловину осажденного заразными болезнями Красного моря в наши воды. Морская дорога чумы. Тогда она была предсказана. Теперь предсказание оправдывалось.

Порт — чумные ворота. Но как болезнь распространяется дальше?

Гамалея исследовал водостоки, подвалы, подземные «крысоносные» сосуды города. В лаборатории изучались сотни павших в Одессе грызунов. «То, чего нет» становилось видимым. То там, то здесь вспыхивали предостерегающие сигналы— следы чумных эпизоотий. Тогда у Высоковича и Гамалеи родилась идея поголовного уничтожения крыс. Эволюция стирала с лица Земли целые виды, роды, типы животных. Почему нельзя сделать это сознательно — волей человека, силами науки! И если крысы — разносчики чумных бактерий, то ведь можно найти другой отряд микробов, болезнь, опасную только для крыс, искусственно вызвать крысиный мор.

Начинались интереснейшие работы.

Но в канцелярии градоначальника истощились запасы терпения — чума преодолена, и нечего говорить о ней. Следует грозный приказ о роспуске комиссии, ведавшей борьбой с крысами, и прекращении ассигнований.

Приказ устанавливал, что чумная эпидемия ликвидирована.

А через месяц, весной 1902 года, болезнь появилась снова. Ее удалось смирить, но она существовала.

Чумной форт

В эти годы русские чумологи получили наконец базу для исследовательской работы.

В 1836 году на. крошечном островке около Кронштадта был заложен форт «Император Александр I». В течение девяти лет его достроили.

Быть может, этот форт с честью встретил бы атаку парусного флота врага, массивные стены выдержали бы удары каленых ядер. Но военная техника неизмеримо выросла за последние несколько лет, и военное ведомство отказалось от устаревшего форта. Предполагали его взорвать, а тут чумологи попросили передать им опустевшую крепость для научной работы и производства противочумной сыворотки. Оно, пожалуй, и дешевле передать врачам, чем возиться со взрывом.

Так у берегов Кронштадта, в балтийских водах, возник чумной форт.

Над морем поднимаются построенные из четырехугольных гранитных глыб башни форта с широкими амбразурами. Под распростертыми крыльями орла — дубовые двери, украшенные массивными львиными головами. Рядом с входом — полосатый гриб для часового. У мола форта стоит пароход, служащий для сообщения с Кронштадтом.

Ключ форта, позеленевший от времени, огромный—длина его около четверти метра, — хранится у заведующего лабораторией Владислава Ивановича Турчиновича-Выжнике- вича.

Медленно открываются массивные двери. Строгая тишина окутывает каждого вошедшего. Немного похоже на монастырь: сводчатые потолки, бесшумно двигающиеся люди. И на корабль похоже: взглянешь в окно — волны бьются о стены, как будто ты на паруснике, плывущем в открытом море.

Здание разделено внутри на две части. В правой — библиотека, жилые помещения, рабочие комнаты. Левая — заразная. Сюда входят только для работы в лабораториях, каждый раз по особому разрешению.

В специальных шкафах-термостатах, где поддерживается все время постоянная температура, выращиваются культуры микробов. Вот это «Бомбей» — культура, вывезенная из Индии и подаренная форту Высоковичем, а это «Глазго» — штамм *, привезенный Заболотным из Шотландии. Культуры плодятся на питательном бульоне, или агар-агаре. Микробы покорно заселяют стеклянные тюрьмы.