Это очень затрудняло работу исследователя. Невозможно было в степи отыскать очаги эпизоотии ¹, чтобы тщательно изучить в лаборатории заболевших тарабаганов. Коршуны и ор< лы парили в неярком степном небе — они сторожили добычу.

Почти безнадежным казалось опередить птиц, найти достаточное количество погибших от болезни зверьков, чтобы подвергнуть их точному бактериологическому изучению. Трудно, но необходимо!

Заболотный пересекал степь вдоль и поперек. Кочевые

¹ Эпизоотия — массовое инфекционное (заразное) заболевание животных.

монголы привыкли к неутомимому всаднику. Он возвращался полумертвый от усталости. И во сне мерещились ему однообразные сопки, холмы, похожие на застывшие волны, зверьки, стерегущие свои подземные города.

Шел ли он правильным путем? Ведь вовсе не так однообразен животный мир в степях Монголии: тут обитают десятки видов птиц, насекомых, хищников, насекомоядных, грызунов.

Что ж, даже если он гонялся за тенью, долг его был — догнать тень и, только воочию убедившись в ошибке, переменить направление поисков.

Не раньше!

Впрочем, он знал, верил и чувствовал, что идет по правильному следу. И нельзя было медлить. Каждый потерянный день мог обойтись очень дорого.

В записную книжку заносились новые факты.

В степных кочевьях время от времени вспыхивала болезнь. Народный опыт подсказывал кочевникам, что вспышки этой болезни среди людей связаны с эпизоотиями тарабага- нов. Болезнь так и называли — тарабаганьей. Но догадка, даже самая вероятная, — это еще не знание.

Врачи Решетников и Белявский дали точное описание тарабаганьей болезни. Она выражалась в сильной лихорадке, припухании желез, кровохарканье и почти всегда оканчивалась смертью.

Симптомы, разительно сходные с признаками чумы.

Но разве мало болезней, очень похожих по своим проявлениям, вызываются совершенно различными возбудителями!

По пламени нельзя судить о причинах пожара.

Решетников считал, что гибельная тарабаганья болезнь возникает самопроизвольно в сухое лето или осень, в пору, когда трава выгорает, а высохшая земля покрывается трещинами.

«Не особая, самопроизвольная эпидемия, а чума, которой человек заражается от тарабагана», думал Заболотный.

Но и сейчас это было лишь догадкой. А можно ли на основе недоказанной гипотезы пытаться строить фронт борьбы с одной из самых суровых опасностей, угрожающих человеку?

Надо было увидеть своими глазами, выделить из заболевшего или погибшего тарабагана жизнеспособную культуру чумного микроба. Только это позволило бы поставить знак равенства между чумой и тарабаганьей болезнью, доказать, что это не йакая-то новая болезнь, а чума, которая переходит от грызуна к человеку.

Вечером после поездки по степи Даниил Заболотный возвращался в свою походную лабораторию. От усталости дрожали руки. Лучше бы подождать до утра, но жаль потерять даже минуту. Он работал, тщательно препарируя и исследуя дневную добычу. Он стоял у самых хранилищ вируса, но разгадка не давалась.

Пока не давалась!

Объектив микроскопа обшаривал пустыню препарата: десятая, сотая, а может быть, тысячная неудача.

Утром, с рассветом, он снова отправлялся за добычей. Солнце отбрасывало на выжженную степь несуразно длинную тень: пожалуй, эта тень действительно напоминала Дон- Кихота, начинающего свои странствования.

Сходство было еще и в том, что, так же как Дульцинея Тобосская не знала, что Дон-Кихот сражается за ее честь, монголы, проезжавшие в стороне и оглядывавшиеся на одинокого всадника, не-думали, что они видят рыцаря, в подлинном и высоком смысле этого слова рыцаря, почти в одиночку сражающегося за их жизнь, человека, который странствовал, странствует и будет странствовать по всему свету, забыв об усталости, не зная покоя, ища встречи с самой смертью.

Как-то в Восточной Монголии во время работы над содержимым чумного бубона Заболотный сильно укололся иглой шприца. Капля крови выступила на коже.

Игла прошла глубоко; возможно, поток крови уже подхватил проникших микробов. Начинался непредусмотренный опыт самозаражения чумой.

«Опыт» — это слово промелькнуло в голове и, пожалуй, успокоило. Несколько раз он повторил его вполголоса. Какую великую силу имеют привычные слова и привычные представления! Растерянность, овладевшая им в первые мгновения, не исчезла, но отступила в подсознание.

Заболотный ввел себе в кровь шестьдесят кубических сантиметров противочумной сыворотки. Теперь оставалось ждать и наблюдать.

Ночью он заставил себя заснуть. Проснулся через час. Стояли на своих местах микроскоп, пробирки с питательными средами. Неужели он видит все это в последний раз?

Надо было написать прощальное письмо. С минуту он неподвижно сидел у стола, несколько раз перечел первое слово, машинально выведенное карандашом. Было физически приятно разорвать листок, преждевременную капитуляцию перед смертью.

Хорошо, что в этот час никого не было рядом с ним. Привычная успокаивающая тишина господствовала в лаборатории. Заболотный поднялся и аккуратно собрал бумажные лоскутки.

Был ли он спокоен? Конечно, страшно даже подумать, что он может умереть именно сейчас, в самый разгар работы. И все-таки он не боялся. Вернее сказать — он просто не верил в роковой исход эксперимента. Ему всегда казалось, что если болезнь побеждает жизнь, то это слабый побеждает сильного. Так бывает, но так не должно быть.

Опыт был случайный, он не был предварительно задуман, однако завершал целый этап работы. Пожалуй, сейчас было очень своевременным это предельно острое испытание окрепших сил науки.

Давно, еще в Бомбее, Заболотному рассказали, как в богатой индусской семье наследник убил отца, уколов его иглой, предварительно погруженной в пробирку с культурой чумных микробов. Рассказ показался невероятным. Однако жизнь подсказывала, что ничего невероятного в этом нет. Один негодяй или группа преступников могут и самую смерть поставить на службу своим интересам. Разве не подтвердили эту опасность «опыты» англичан в Бисилле и бомбейской тюрьме?

Во всяком случае, наука должна быть готова к подобной опасности. По этой и по многим другим причинам весьма полезен опыт самозаражения с последующим лечением.

К рассвету Заболотный уснул. Проснулся он от сильной головной боли. Лихорадило, в теле ощущалась слабость и усталость, но сознание все время оставалось ясным.

На пальце правой руки, в месте укола, появился неболь- шой гнойничок — пустула, рука болела. Измерил температуру — тридцать восемь и пять; пульс — сто.

По симптомам все очень походило на опыт Хавкина, но содержание эксперимента было совсем иным: не мертвые, а живые микробы действовали в крови. Заболотный подумал: несколько лет назад после такого случайного укола оставалось бы только ждать смерти. Это был бы в точном и пел* ном значении слова: последний день осужденного на казнь. А теперь железы не прощупывались, не припухали: обнадеживающий признак; ведь лимфатическая система — извечный путь чумы. Впрочем, возможно сыворотка задерживала развитие болезни, замедляла, а не пресекала ее?

Когда-то в Бомбее впервые был проведен опыт заражения чумой с последующим лечением сывороткой. Конечно, объектом служила обезьяна, а не человек.

Заболотный хорошо помнил, как нервничал тогда Высоко- вич, руководитель русской медицинской экспедиции. Марианна, подопытная обезьяна, жалась в углу лаборатории, отказывалась от пищи, дрожала, и глаза ее выражали такое почти сознательное осуждение людей, заставивших ее мучиться, чго больно было смотреть.

Высокович почти не покидал лаборатории. Казалось, за немногие часы опыта он похудел и постарел, будто прошли долгие годы.

Один из лаборантов, понизив голос, сказал товарищу:

— Я не понимаю, как можно так нервничать!

Высокович расслышал, повернулся и резко ответил:

— А я не понимаю, как можно оставаться спокойным, когда идет опыт, от которого зависят и ваши и моя жизнь, если уж вам безразличны судьбы множества неизвестных нам людей! У вас не спокойствие, а равнодушие!

Постепенно, очень медленно, Марианна выздоравливала. Было интересно наблюдать, как мутные, затянутые тусклой пленкой глаза зверька снова становились блестящими, живыми.

Теперь, через много лет, Даниилу Заболотному вспоминался этот опыт, оказавшийся так тесно, действительно на жизнь и смерть связанным с его собственной судьбой. Вспоминались каждая деталь, каждая минута, все мысли и чувства, пережитые тогда.

По существу, опыт продолжался. То, что было проверено и подтверждено на человекообразных обезьянах, теперь испытывалось на человеке. В этом основной смысл, значение происходящего. На карту была поставлена не только жизнь исследователя, но и судьба идеи, которой эта жизнь подчинена.

К вечеру стало ясно, что сыворотка действует отлично.

После выздоровления Заболотный подвел итоги первому этапу работы. Десятки чумоподобных болезней были сведены к одной; значит, вместо десятков различных направлений наука могла сосредоточить свои силы на одной цели. Человек создал себе первое, пусть еще не вполне совершенное, оружие против чумного микроба — вакцину Хавкина, уменьшающую возможность заболевания, и противочумную сыворотку. Это еще не означало полного решения вопроса, но уже избавляло от прежнего ощущения бессилия. Был раскрыт фронт чумы на всем его огромном протяжении, и стало известно, в каких направлениях распространяется болезнь из основных очагов.

И, кроме этой боевой географии болезни, существовала догадка, как хранит земля микробы чумы, чумную инфекцию, через какие каналы передает ее человеку. Но пока это только догадка. Она определяла главное направление исследований. Догадку необходимо было обратить в точное знание.

Дома

Теперь, когда все это осталось в прошлом), можно мысленно представить себе весь ход работ от Ветлянки и Бомбея, от того момента, когда Заболотный, а за ним и другие ученые высказали предположение, что степные грызуны несут в себе чуму от одной эпидемии к другой. Если бы тогда к словам замечательного русского исследователя прислушались чиновники в правительственных канцеляриях Российской империи и других стран, возможно, удалось бы предотвратить последующие эпидемии и сохранить множество жизней.

Но работать приходилось почти в одиночку.

Иногда, раз в несколько лет, Заболотный позволял себе отложить дела и уехать в свою Подольщину. Увидев наконец мазанки, утопающие в цветении садов, ощутив теплый ветер, так непохожий на резкое и жаркое дыхание степей Монголии или гор Хингана, Заболотный чувствовал, как он соскучился по родным местам. Мелькала мысль: хорошо бы сюда совсем, на всю жизнь! И столько воспоминаний наполняло грудь, что со станции Крыжополь он почти бежал, не останавливаясь, до самой Чеботарки, до знакомой хаты с вишнями и яблонями вокруг.

И сразу, вооружившись лопатой, отправлялся с отцом в сад. Отец, стоя поодаль, говорил нечто односложное, что для постороннего уха ничего не значило, а для Даниила Кирилловича переводилось: «Вот, мол, ничего, все-таки ты не отвык». Потом незаметно отец и сам принимался за дело.

Жаль, что приходилось вскоре отрываться от работы, — мать звала обедать.

Вечером! отец спросит, осторожно, будто это и не очень интересно, а говорится так, к слову:

— Надолго ли?

Даниил Кириллович ответит, что на месяц, может быть на два, и, словно убеждая себя, добавит:

— Надо отдохнуть. По-настоящему отдохнуть!

Но пройдет неделя или две. Ночью он лежит без сна. В воображении возникают перед ним кочевья, палатки, переполненные больницы... Такая непреодолимая тревога охватывает сознание, что сейчас бы собраться и уехать. Ведь на учете каждый человек и каждый день. Может быть, пока он здесь, где-либо близ границ России — в Тибете или Индии, в Аравии или Китае — снова вспыхнула эпидемия.

И вот опять поезд везет его на север, из Подолыцины в Петербург. И время: надвигаются события, которые потребуют участия всех лучших сил русской науки.

В поисках „того, чего нет⁶⁶

В начале XX века чума появилась в Одессе. Отрядом врачей, защищавших город, руководил на этот раз Николай Федорович Гамалея. Имя этого ученого уже в ту пору было связано с замечательными достижениями науки. Он был участником победоносной борьбы с одной из самых опасных болезней и с ее союзниками, которыми оказались «ученые» Америки, Франции, Австрии, Португалии.

Хочется напомнить здесь, как это произошло.

Луи Пастер разрабатывал свой метод предохранительных прививок против бешенства. Он торопился, как никогда прежде. Ведь в те времена человек, которого укусила бешеная собака или волк, был обречен, никакие силы уже не могли спасти его. А тут открывалась такая чудесная возможность вытеснить смерть и из этого ее гнездовья.

Опыт сменялся опытом. Все подтверждало правоту исследователя. Казалось, от многочисленных, превосходно удавшихся экспериментов на животных можно переходить к спасению обреченных больных.

— Не надо спешить, учитель, — как всегда спокойно, не повышая голоса, говорил суховатый и сдержанный доктор Ру.

— Но ведь задача решена!—отвечал Пастер.

— Даже если она решена на девяносто девять процентов, остается еще сотый процент. Что скажет он? Не вскроет ли он ошибки? Наука терпелива — разве не в этом главная ее сила!

— Терпеливы вы, а не наука. Подумайте о том, что людей, которые умрут сегодня, завтра не спасешь!

Вопреки советам своих учеников, Пастер начал производить прививки людям.

Успех сопутствовал новому методу лечения.

Но на десятки случаев полного излечения приходилось несколько таких, когда больной, несмотря на прививки, погибал. Враги Пастера ухватились за эти неудачи:

— Вы утверждаете, что больной погибает, несмотря на прививки. Докажите, что не благодаря им«. Ваши прививки не мешают болезни, а помогают ей.