Тут ликвидирована не только чума, но и возможность ее.

Еще одно звено

Изучение болезни впервые шло рядом с практическим использованием достигнутого. Но в механизме чумы оставался неясным один очень важный этап.

Наступает зима, суслики забираются в норы и засыпают до весенних, мартовских дней. Где же находится долгие зимние месяцы чума?

Много лет назад, выезжая в приволжские степи,' Мечников говорил о целях своей экспедиции:

— Надо узнать, где чума проводит лето.

Теперь летние «пастбища» болезни были выявлены во всем мире. Оставалось узнать, где зимует чума, чем поддерживает свою жизнь долгие месяцы, в течение которых нельзя обнаружить ни эпидемий, ни эпизоотий.

Сравнительно быстро была сделана первая попытка решить этот вопрос.

Заразив суслика во время спячки, советские исследователи Чурилина и Гайский сумели выделить чумную культуру через много дней после пробуждения грызуна. Было установлено, что зимняя спячка укрощает чумных микробов. Спячка, когда замедляются все жизненные процессы, создает необычные условия, и возбудитель болезни погружается в некое подобие сна. Но это только сон, а не смерть. Гайский опытами на та- рабаганах доказал, что чумные микробы не только долгое время сохраняются в организме зимнеспящего грызуна, но и могут после его пробуждения размножаться с огромной быстротой и вызвать эпизоотию в новом сезоне.

Попадая в тело человека или грызуна, чумной микроб часто даже не вызывает возникновения первичного воспалительного очага. Он как бы замаскирован под белки человеческого тела; эта «схожесть» — опасная и грозная маска — помогает ему продвигаться, не встречая сопротивления.

Лимфоциты захватывают прорвавшихся микробов, но не переваривают, не уничтожают их всех. Чумные микробы превращают лимфатические железы в свои депо и питомники.

Еще не возникли в организме силы, способные оказать сопротивление инфекции, а микробы тем временем размножаются с огромной быстротой. В гонке жизни со смертью, в нарастании защитных сил организма и убивающей массы-микробов последняя обгоняет. Микробы прорываются в кровь. Они встречаются со второй защитной линией—кровяным барьером. Фагоцитарные клетки⁵ извлекают врага из кровяного русла, не давая ему распространиться по всему телу. Но и в этот момент силы сопротивления чаще всего еще недостаточны. Темпы создания иммунитета запаздывают буквально на часы и минуты — часы и минуты, которые решают исход битвы, исход болезни.

Второй барьер также превращается в питомник микробов. Накопившись здесь в огромных массах, чумные микробы наконец снова прорываются в кровеносные сосуды.

В быстроте проникновения и размножения — сила возбудителя чумы.

Но вот процессы эти замедлились на дни, недели, месяцы. Сохраняет ли микроб, пробыв столько времени в спящем грызуне, свои обычные свойства? Оказывается — да.

Однако организм грызуна — это не единственное зимнее хранилище микробов.

Поиски продолжались.

Уже давно известно, что блохи при укусе передают зара* зу. Насосавшись крови чумного животного и вобрав в себя тысячи, даже миллионы микробных тел, блоха сама не гибнег, но, попав на здоровое животное или на человека, вводит ему чуму. Это было известно и раньше, но теперь возникло предположение, что роль блохи значительно больше. Не служит ли блоха зимним хранилищем живого, активного и -вирулентного микроба в нежилых гнездах грызунов, погибших от чумных заболеваний в предыдущем сезоне? Не соединяет ли она прерывающуюся холодными месяцами линию чумных эпизоотий, подобно самим грызунам, донесшим ее в своем организме до пробуждения?

Поиски шли на пространствах в тысячи километров, в безлюдных степях. Советские исследователи охотились за «дичью» в миллионы раз меньше больного чумой грызуна, но, может быть, в тысячи раз опаснее, — за чумным снарядом, который надо обнаружить в момент, когда он готов к удару.

Шли поиски, которые требовали ювелирной точности методов и-неутомимости путешественника, но прежде и больше всего —самоотверженности ученого, мужества, неотступной настойчивости в достижении цели.

Советские исследователи Иофф, Тифлов и другие тщательно изучили фауну блох, паразитирующих на степных грызунах; они описали большое количество новых видов этих насекомых, выяснили значение некоторых видов блох в распространении чумы.

Туманский и Поляк впервые доказали возможность длительного сохранения чумных микробов в организме блох в период, отделяющий одну эпизоотию от другой. Им удалось обнаружить в нежилом гнезде суслика чумных блох спустя пять месяцев после окончания эпизоотии.

Микробы — а они вместе с кровью могли попасть в брюшко насекомого только в разгар эпизоотии, задолго до зимней спячки грызунов — полностью сохранили свою силу. Они точно ждали времени, когда грызуны вновь появятся из своих нор, ждали весны, чтобы продолжить работу уничтожения.

Эти открытия многое разъяснили в важнейшем вопросе о путях движения чумы в природе.

' От учителя к ученику, от погибшего к тому, кто продолжит его дело, побеждало русское, советское направление в науке о борьбе с опасными инфекциями.

Исследователь, который сперва изучал возбудителя болезни, встречаясь с ним как бы один на один, искусственно разорвав все его связи с окружающим миром, вскоре почувствовал, что этого недостаточно. Нельзя понять картину^природы, зная лишь свойства отдельных элементов без их соединений. Эпидемия также не производное одного только микроба, а результат сложнейших связей его с окружающим миром. Как растения связаны с рельефом местности, климатом, почвами, а мир животный — с растительным, с влияниями человека, так и невидимый ландшафт, микробный мир — неотделимая часть всего ландшафта.

Очень просто убить микроб в пробирке — в миллион раз сложнее уничтожить его в живом организме. Насколько же необъятной кажется задача найти, а затем предотвратить распространение враждебного микроба не в пробирке, не в одном организме, а в том беспредельном сочетании всего живого и неживого, которое мы называем природой.

Этот путь, избранный нашей наукой, был не только сложным, но и опасным. Исследователь встречался с целой «фамилией наук». Бактериолог превращался в географа, ботаника, почвоведа. Наблюдения, эксперименты переходили в «опыт на себе».

Это сложный и опасный путь, но единственно ведущий к главной цели — уничтожению возможности возникновения эпидемий. Поэтому и избрала его наша наука.

Это путь в самое сердце, в заветные тайники природы.

Подсчитано, что даже в засушливом Поволжье каждый грамм почвы населяют два миллиарда микроорганизмов.

Два миллиарда! Выходит, что по населенности грамм почвы — это как бы микробный земной шар.

И, видимо, они гораздо старее не только человечества, но и всего живого, что видим мы на Земле, — эти крошечные, просто организованные комочки живой материи, играющие такую колоссальную роль в природе. Вероятно, сперва они жили только в воздухе, воде и земле. Но мир усложнялся, в процессе эволюции возникали всё более сложные, высокоорганизованные виды растений и животных. Из земли, из воды, из воздуха, толкаемые неиссякаемой силой размножения, повинуясь стремлению всего живого расширить свой ареал — среду обитания, микробный мир пробивался в кровь животных. Миллиарды миллиардов погибали, но что может означать любая потеря для армии, которая бессчетна! Через легкие, поры кожи, с воздухом, пищей и водой проникали новые микробы.

Защитным силам микроб противостоял изменчивостью и неисчислимой плодовитостью.

Организмы уничтожали миллиард разновидностей — миллиард первая пробивалась в темный и горячий кровяной поток.

Так, вероятно, появились расы болезнетворных микробов, живущих за счет хозяина, отнимающих силы, а иногда и жизнь.

Шла борьба.

Некоторые виды животных вымирали, унося с собой и микробов, приспособившихся к обитанию в крови животных этого вида. Болезни появлялись и исчезали. Изменчивость видов, подвергавшихся атаке бактерий и постепенно совершенствовавших свои защитные силы, состязалась с изменчивостью атакующих микробов. Всё более извилистые ходы прокладывали в приводе болезнетворные микробы, обеспечивая себе победу в процессе приспособления к внешней среде.

Какое бесконечное множество лет должно было пройти, пока природа, действуя вслепую, пользуясь двумя рычагами — изменчивостью под влиянием внешней среды и отбором, создала такое гибкое, неумирающее орудие уничтожения, каким стала чума!

Нацело уничтожая одни виды, чумные микробы находили дорогу к другим. И вот наконец, идеально приспособившись к грызунам и «научившись» вместе с насекомыми, живущими на грызунах, вместе с различными разновидностями блох переходить от одного животного к другому, они расселились по всему миру.

Вместе с крысами — через океаны в портовые города!

Вместе с тарабаганами и сусликами — через плоскогорья и степи!

По всем материкам! От грызунов — к человеку!

Так продолжалось, пока к старым защитным силам организма, которые микроб «научился» преодолевать, не прибавилась новая: разум исследователя, мужество ученого.

Ученые выследили возбудителя чумы в центре гибких и сложных паутин его связей с природой, для того чтобы разорвать эти связи.

Они нашли его тайники, проследили миллионами лет проложенные пути, открыли их с таким самоотверженным трудом, чтобы уничтожить эти тайники, пресечь эти пути.

Ученые нашей страны, участвовавшие в этой великой борьбе, спасли миллионы жизней будущих поколений.

К двум защитным барьерам, созданным в организме природой, прибавился третий: разум.

И четвертый, который микробы никогда не сумеют преодолеть: силы нашего советского общества, живущего по законам разума и год за годом по плану переделывающего природу.

Эти новые барьеры создали возможность не только для обороны, но и для наступления.

„л мп“

Наступление!

Через мичуринские сады измененные волей исследователя южные плодовые растения были перенесены человеком на север, в другую климатическую зону. В Сальских степях миллионы деревьев, высаженных колхозами, гибли, спаленные суховеем. Но за первым рядом изогнутых, пожелтевших, по- лусгоревших деревьев вставал второй... десятый... сотый... И вот уже всеиссушающий ветер сам запутывался в лесных тропках, между стволами дубов и кленов, бился о них грудью, как хищная птица в клетке, не в силах вырваться к полям. На севере овощи и хлебные злаки прорвали линию Полярного круга. В Сибири люди «научили» плодовые деревья прижиматься к земле, защищаться зимой снежным одеялом, а в утренние заморозки — почвенным теплом.

Неведомый дикий одуванчик — кок-сагыз — спустился с гор Казахстана в поля и расселился до Украины, до Кубани. Леса останавливают пески. Вместе с каналами жизнь врывается в пустыни. Через трупную роговицу свет льется в живой глаз прозревшего, трупная кровь спасает умирающего.

Это наступление затрагивает не одну науку, не одну отрасль хозяйства, а всю «фамилию наук» — от физики до ботаники, от техники до микробиологии.

До микробиологии!

Много лет назад в городе Тананариво на Мадагаскаре среди тысяч других погибла от чумы маленькая девочка. По инициалам ее штамм — культура, полученная из этой жертвы чумного микроба — был назван двумя буквами: «ЕВ».

Рядом с «Глазго», «Бомбеем» и другими культурами год за годом сменялись бесчисленные поколения ничем не замечательного штамма «ЕВ».

Так продолжалось, пока не случилось нечто неожиданное.

Исследователь заразил в лаборатории группу морских свинок культурой микробов «ЕВ». Прошло положенное число часов — животные не заболевали. Штамм «ЕВ», начавший с убийства и множество раз доказавший свою силу в лабораториях, на этот раз не действовал.

Свинки давно должны были погибнуть, а они бегали по своим клеткам, обнюхивали кормушки в ожидании пищи.

Быть может, эта группа лабораторных животных, вследствие каких-то неизвестных причин, обладала природным иммунитетом, невосприимчивостью к чуме?

Опыт был повторен на других животных, при условиях, которые полностью обеспечивали поголовное заражение чумой. Результат оказался таким же: штамм «ЕВ» перестал убивать.

Безвредную чуму представить себе труднее, чем синильную кислоту, превратившуюся в сахар. Но она существовала. Штамм «ЕВ» разошелся по всем крупным лабораториям мира. Несомненно, это была чума, всеми свойствами (характером роста, формой, отношением к бактериальным красителям) похожая на обычную, но не ядовитая — авирулентная, как говорят микробиологи.

Много раз Магдалина Петровна Покровская возвращалась мыслью к этому опыту, проделанному природой без участия исследователя, помимо его воли. Опыт будил столько надежд, поднимал такую массу острых вопросов, что все остальное отступало на задний план.

Микробный мир казался некоторым ученым неизменным, постоянным, точно отлитым из металла. Оказывается, он подчинялся силе изменчивости, как и все живое на Земле.

Что, если взять в свои руки эту великую силу?

Но как подчинить ее себе?

Покровская выходила из института. Улица встречала ветром, горьковатым запахом полыни, прорвавшимся в город из степи, Солнце по-южному горячо согревало лицо, голову, покрытую густой шапкой бронзовых, вспыхивающих медными искрами волос.

Чумологи — как солдаты. Полжизни провела Магдалина Покровская в походах и привыкла самое главное продумывать на ходу, когда никто не мешает, а ритм размашистого шага помогает отвлечься от постороннего, собрать воедино все внутренние силы.

Изменчивость! Много десятилетий прошло с той поры, когда люди заметили факт существования изменчивости у растений — неожиданное появление новых свойств, которыми не обладали предыдущие поколения, но только в нашу эпоху они научились вызывать эту изменчивость, управлять ею.

Тут надо было пройти долгую и трудную дорогу не в десятилетия, а в годы и месяцы.