Персидскіе купцы въ Астрахани мнѣ говорили: «Когда пріѣдешь въ Баку, сходи въ бакинскій энджуменъ. Будутъ депутаты изъ Персіи, самые главные. Говори съ ними».

Говорить съ купцами въ Астрахани мнѣ было трудно. Они вмѣняли мнѣ въ вину подвиги полковника Ляхова и сверкали на меня своими большими черными восточными глазами. Одинъ старикъ, съ широкой сѣдой бородой, прямо сказалъ:

— Не смѣй ѣздить въ Персію. Кровь между вами и нами.

Бакинскаго энджумена уже не оказалось въ наличности. Онъ былъ распущенъ одновременно съ персидскими. Но депутаты были. Они пріѣхали въ ночь и остановились въ гостиницѣ «Исламіе». Я пошелъ къ нимъ вмѣстѣ съ мусульманскимъ журналистомъ, Ахметъ-Бекомъ Агаевымъ.

Персидскихъ изгнанниковъ было человѣкъ десять. Только трое изъ нихъ были депутаты, остальные были журналисты и проповѣдники, бѣжавшіе отъ неминуемаго ареста. Всѣ они были тюрки изъ Тавриза, родомъ изъ сѣверной Персіи. Только одинъ мулла былъ южный персъ, настоящій аріецъ. Онъ былъ въ бѣлой чалмѣ и синей рясѣ. Его благородное лицо, съ блѣдными щеками и томными глазами, рѣзко выдѣлялось среди смуглыхъ и энергичныхъ лицъ тавризцевъ.

Тюрки сѣверныхъ провинцій (Азейрбеджанъ) самый энергичный элементъ во всей Персіи. Этнографически они совпадаютъ съ населеніемъ восточнаго Закавказья. Южные персы слишкомъ подавлены гнетомъ чиновниковъ, истощены куреніемъ гашиша и сладострастіемъ. Именно азейрбеджанскіе тюрки рядомъ съ своимъ собственнымъ тюркскимъ діалектомъ разрабатываютъ современный персидскій языкъ и создаютъ ново-персидскую литературу.

Самымъ выдающимся среди депутатовъ былъ Гассанъ Таги-Заде. Онъ былъ сеидъ, выводилъ свою родословную отъ потомковъ пророка. И голова его была обернута темнозеленой чалмой. Онъ говорилъ немного по-англійски. Своимъ ломаннымъ и скуднымъ языкомъ онъ разсказалъ мнѣ послѣдній эпизодъ гибели Мялика, извѣстнаго оратора, который за свое краснорѣчіе былъ прозванъ Мяликъ-иль-Мутекеллелинъ, «царь проповѣдниковъ».

«— Сказалъ Мяликъ шаху: „Знаю, скоро убьютъ меня. Дай мнѣ одну четверть часа собрать мысли“. Шахъ сказалъ: „Даю. Помолись Богу“. Мяликъ сказалъ: — „Я не стану молиться. Но устами моими въ послѣдній разъ хочу сказать тебѣ: Ты насильникъ и убійца и нарушитель присяги. Весь народъ ты выжимаешь до-суха, какъ въ виноградномъ точилѣ“.

— Успокойте его! — крикнулъ шахъ.

— Ты — вѣрный образъ дѣда твоего Насръ-Эддина, — сказалъ Мяликъ, — ты начинаешь, какъ онъ кончилъ.

— Убейте его, — крикнулъ шахъ.

Мяликъ засмѣялся и досталъ изъ кармана часы.

— Даже теперь ты не держишь своего слова. Только шесть минутъ прошло. Ты хочешь украсть мои послѣднія девять минутъ.

— Убейте его!

— Чья рука поднимется на сына Слова, — сказалъ Мяликъ, — та усохнетъ.

— Собственной рукой я успокою тебя — крикнулъ шахъ.

Тогда одинъ изъ офицеровъ стражи обнажилъ саблю и поразилъ Мялика».

Все это уже народная легенда. Она подхватила и расцвѣтила это кровавое дѣло. Въ Азейрбеджанѣ сказочники уже запѣли былину о гибели Мялика, царя проповѣдниковъ.

— А почему Мяликъ упомянулъ шаха Насръ-Эддина? — спросилъ я.

— Насръ-Эддинъ злой памяти погибъ отъ руки мстителя. Братъ его, будучи правителемъ провинціи, осквернилъ юношу, сына богатаго купца. Оскверненнаго убили; отецъ подалъ жалобу шаху, но не добился правосудія и потому рѣшился на месть. Стража его изрубила, но народъ его помнитъ.

Мулла въ бѣлой чалмѣ разсказалъ мнѣ свою собственную исторію. Его хотѣли схватить вмѣстѣ съ Мяликомъ, въ домѣ издателя популярной газеты «Габиль-Маникъ». Но онъ успѣлъ бѣжать и спрятался въ паркѣ, въ дуплѣ столѣтняго дерева. Въ этомъ убѣжищѣ онъ просидѣлъ день и ночь и еще день. На слѣдующую ночь съ помощью садовниковъ парка ему удалось переодѣться и выбраться наружу. Онъ сбрилъ бороду, принялъ видъ носильщика-амбала и въ такомъ видѣ добрался до англійскаго посольства.

Молодой человѣкъ въ европейскомъ костюмѣ назвался товарищемъ редактора популярной газеты «Сури Срафиль» — (Ангелъ съ трубой). Другіе называли его самымъ острымъ изъ современныхъ журналистовъ Персіи. Молодой журналистъ недурно говорилъ по-французски. Онъ учился въ Тегеранѣ въ дипломатической школѣ и долженъ былъ стать аташе при посольствѣ, но вмѣсто этого вмѣшался въ революцію. Свои статьи онъ подписывалъ именемъ Даху — «Землекопъ». Редакторъ «Сури Срафиль» былъ схваченъ и повѣшенъ въ тюрьмѣ. За голову «Землекопа» шахъ назначилъ награду — 1,500 золотыхъ тумановъ. Не мудрено, что бѣдный «Землекопъ» поспѣшилъ убраться подальше изъ Персіи. «Землекопъ» разсказалъ мнѣ, что во время революціи политическая пресса въ Персіи достигла значительнаго развитія. До того времени одна персидская политическая газета издавалась въ Индіи въ Калькуттѣ. Ее перевозили моремъ. Она издается до сихъ поръ. Но во время революціи второе изданіе ея выходило ежедневно въ Тегеранѣ.

— Какія причины вызвали персидскую революцію? — спросилъ я «Землекопа».

— Деспотизмъ, — коротко отвѣтилъ «Землекопъ».

— Вы же терпѣли тысячу лѣтъ, — напомнилъ я.

— Развѣ мы не люди? — горячо заговорилъ Таги-Заде. — Развѣ у насъ головы другія? Когда раскрылись наши глаза, то мы видимъ. Теперь до 6,000 персидской молодежи учится въ разныхъ школахъ въ Европѣ. Шахъ Насръ-Эддинъ понималъ, какъ это опасно. Онъ запрещалъ молодымъ людямъ ѣздить въ Европу…

— Какіе классы персидскаго народа стоятъ за старый строй? — спросилъ я. Таги-Заде сталъ разсказывать.

Крупные землевладѣльцы стоятъ за старый строй. Въ Персіи земельныя отношенія напоминаютъ крѣпостное право. Прежде въ патріархальныя времена помѣщики брали съ крестьянъ три десятыхъ съ урожая. Теперь помѣщики жаждутъ роскоши и берутъ, что могутъ, до девяти десятыхъ всего урожая.

— Успѣлъ ли меджлисъ издать какіе-нибудь законы въ пользу крестьянъ?

— Хотѣлъ, но не успѣлъ. Но многія злоупотребленія были прекращены по требованію крестьянъ. Противъ конституціи вооружались крупные чиновники, — сказалъ Таги-Заде. — Изъ-за взятокъ. Во время меджлиса жители городовъ перестали давать поборы правителямъ.

— Всѣ мелкіе люди были за конституцію, — говорилъ тавризскій депутатъ, — ремесленники, торговцы, даже нищіе у мечетей. Крупные купцы и всѣ образованные люди — тоже. Безъ конституціи Персія должна погибнуть.

— Весь народъ стоялъ за конституцію, — сказалъ я, — почему же вы ее потеряли?

— Мы были противъ насилія, — горячо заговорилъ Таги-Заде, — если бы мы призвали къ насилію, могли бы въ два часа разрушить, что созидалось тысячу лѣтъ. Шахъ называлъ насъ передъ Европой анархистами. Мы хотѣли доказать Европѣ, что мы мирные, культурные люди. Пусть Европа признаетъ анархистами реакціонеровъ.

— Много вамъ толку отъ мнѣнія Европы! — сказалъ я.

— Должна же Европа понять, — настойчиво повторилъ Таги-Заде. — Европа — учительница наша.

Наивные люди, — они приняли въ серьезъ мирныя рѣчи своихъ учителей и передъ жерлами пушекъ мечтали о реформахъ.

— Мы идемъ въ Европу, — наперебой повторяли изгнанники, — съ жалобой нашей ко всѣмъ благороднымъ людямъ.

— Если шахъ побѣдилъ васъ, то Европа не поможетъ, — сказалъ я.

Тавризскій депутатъ нахмурился: — Еще насъ, тавризцевъ, не побѣдили. Мы держимся. Одними ляховскими казаками нельзя усмирить такую большую страну. Теперь вся Персія вооружается и готовится…

— Вонъ въ Турціи тоже конституція, — сказалъ Таги-Заде.

— А вы вѣрите въ нее?

— Какъ же не вѣрить? Если она укрѣпится, мы, азейрбеджанскіе тюрки, Урмія, Тавризъ, подадимъ султану заявленіе, что хотимъ присоединиться къ Турціи. Мы — родные братья оттоманскимъ туркамъ. Языки у насъ близкіе. Пусть они удѣлятъ намъ отъ своей свободы.

— Вы это серьезно?

— Вотъ вы увидите. Отъ турецкаго костра персидское пламя опять разгорится…

Турецкая конституція вызвала большой подъемъ духа во всѣхъ мусульманскихъ кругахъ Кавказа и Персіи. Сегодня я прочиталъ въ газетахъ, что 150 персіянъ пришли въ Тегеранѣ къ турецкому посланнику и просили его заступничества передъ шахомъ въ пользу персидской конституціи. Слова Таги-Заде оправдываются съ большой быстротой.

Второй разъ я встрѣтилъ Таги-Заде, персидскаго депутата, въ Тифлисѣ. Онъ былъ почти одинокъ и печаленъ. Товарищи его уѣхали, — кто во Францію, кто назадъ — въ Азербейджанъ. При немъ былъ его младшій братъ и еще одинъ журналистъ изъ Тавриза. Впрочемъ у дверей его комнаты толкались два-три гимназиста, одинъ очень молодой народный учитель и одинъ старый купецъ въ туфляхъ и съ крашеной бородой. Это была мѣстная персидская интеллигенція.

Таги-Заде имѣлъ заброшенный и унылый видъ.

— Здѣшніе персы, — жаловался онъ, — только пріятныя рѣчи говорятъ, но помогать не помогаютъ.

— Отчего такъ?

— Пушекъ боятся, — сказалъ Таги-заде. — Когда въ Тегеранѣ пушка выстрѣлить, здѣшніе персы въ чуланъ прячутся…

Пушки, пушки. Страхъ передъ ними принялъ въ персидскомъ народѣ огромные, почти мистическіе размѣры. Ихъ такъ мало и такъ рѣдки люди, умѣющіе справляться съ ними. Тавризскій журналистъ разсказалъ мнѣ:

Во всемъ Тавризѣ былъ только одинъ сколько-нибудь знающій пушкарь. Сатаръ-ханъ и конституціоналисты успѣли привлечь его на свою сторону, и съ этого времени ихъ побѣда была обезпечена. Не мудрено, что пушки, разгромившія меджлисъ, остались безъ отвѣта въ Тегеранѣ.

Старый купецъ былъ житель Закавказья, пріѣзжій изъ Баку. Онъ оказался большимъ поклонникомъ Россіи, можно сказать, россійскимъ патріотомъ.

— Видѣлъ моего старшаго брата въ Астрахани? — спросилъ онъ. — Что онъ говорилъ?

Старшій братъ, представитель очень богатой фирмы, говорилъ весьма опредѣленно:

— Двадцать три года живу въ Россіи, честно живу. Никто не обижаетъ меня. Развѣ кто скажетъ: «Муссаровъ укралъ или убилъ, и долженъ выкупъ платить»? Слава Богу, взятки рѣдкія, благодарности начальству среднія. Высокая кровь пріѣзжала въ городъ. Кто ковры подстилалъ отъ лавки до пристани? Одинъ Муссаровъ? Конечно, были свои непріятности съ народомъ въ Баку и въ Москвѣ. Гдѣ ихъ не бываетъ? Но не такъ, какъ въ Персіи, чинно, благородно…

Я слушалъ и думалъ: — все на свѣтѣ относительно. Наши «непріятности» коренному персу могутъ показаться образцомъ кротости.

Персидскіе изгнанники, однако, говорили о другомъ. Они поминали имена Ляхова и Шапшала и разсказывали потрясающіе факты. Нѣкоторые изъ этихъ фактовъ я приведу ниже. Другіе были оглашены въ иностранныхъ газетахъ. Но жалобы персидскихъ бѣглецовъ выражали скорѣе скорбное недоумѣніе, чѣмъ негодованіе или злобу.

Въ ихъ рѣчахъ прорывалось традиціонное уваженіе къ Россіи, и они повторяли: «Если вы хотите сохранить свой престижъ, зачѣмъ поступаете такъ?»

— Послѣдняго вашего казака мы боялись пальцемъ тронуть, — признавались они. — А вдругъ Россія обидится? Всѣ ваши люди у насъ неприкосновенные: Ляховъ и Гартвигъ, и консулъ Похитоновъ. Что намъ дѣлать? Россія — большая, а мы — маленькіе. Вы слышали: Махмедъ-Али-шахъ сказалъ: «На крайній случай пусть я буду не хуже брата моего бухарскаго хана. Его жизнь хорошая».

И они разводили руками почти съ отчаяніемъ:

— Аллахъ не попуститъ…

— Что они дѣлаютъ? — говоритъ Таги-Заде, принимаясь разсказывать.

На Миръ-Гашима, извѣстнаго реакціоннаго вождя въ городѣ Тавризѣ, было сдѣлано покушеніе. Въ то время реакціонеры еще имѣли перевѣсъ. Миръ-Гашимъ остался живъ, а убійцу схватили. Это былъ юноша изъ союза Федаи, красивый собой. Его отдали на поруганіе шайкѣ сладострастниковъ изъ числа уличныхъ бродягъ. Ихъ было больше сорока. Потомъ муштеидъ велѣлъ ему залить горло кипяткомъ. Тѣло его было изрѣзано на части и брошено въ отхожее мѣсто.

Мамету Таба-Табаи, депутату меджлиса изъ рода сеидовъ (потомковъ Магомета), при арестѣ вырвали бороду, потомъ накинули ему арканъ на шею, привязали къ сѣдлу и поволокли въ лагерь шаха.

Журналистъ изъ Тавриза разсказалъ мнѣ о послѣднихъ минутахъ депутата Мирза-Джафаръ-Гиръ-хана, со словъ Шапшала. Шапшалъ, какъ извѣстно, уѣхалъ въ Россію. Часть пути они ѣхали вмѣстѣ.

— «Когда я услыхалъ, что хотятъ убить Мялика и Мирзу, — разсказывалъ Шапшалъ, — мнѣ захотѣлось пойти посмотрѣть. Они были мои враги. Больше всѣхъ кричали, чтобы меня изгнать изъ Персіи. Но когда я прибѣжалъ на мѣсто казни, было почти поздно. Мялику накинули веревку на шею. Два человѣка тянули съ двухъ сторонъ. Потомъ уронили его на землю и распороли животъ ножомъ.

Кровь брызнула фонтаномъ. Мирза-Джафаръ стоялъ и былъ блѣденъ, какъ полотно. Я подскочилъ и плюнулъ ему въ бороду: „Зло твое вернулось на твою голову“. Губы у Джафара были синія.

— Когда мы умираемъ, зачѣмъ говорить? Убивайте скорѣй.

Когда распороли ему животъ, ни одной капли крови не вышло наружу. Вся кровь его умерла раньше»…

Но ужаснѣе всего избіеніе дѣтей въ Тегеранѣ во время разгрома меджлиса.

Реакціонная партія сильно косилась на тегеранскія школы, и двѣ изъ нихъ были намѣчены къ уничтоженію. Чтобы спасти ихъ отъ гибели, учителя собрали вмѣстѣ школьниковъ, числомъ до шестисотъ, дали каждому въ руки коранъ и послали ихъ депутаціей къ побѣдителямъ. Дѣти выстроились попарно и отправились, на площадь къ меджлису. Здѣсь ихъ встрѣтилъ отрядъ персидскихъ казаковъ. Одинъ изъ учениковъ вышелъ впередъ и сказалъ рѣчь: «Мы не идемъ противъ шаха. Мы хотимъ учиться. Оставьте намъ жизнь»…

Послѣ нѣкотораго колебанія офицеры отдали приказъ стрѣлять, и почти всѣ школьники были перебиты.

Въ кавказскихъ газетахъ было помѣщено описаніе этого избіенія. Я видѣлъ въ татарскомъ иллюстрированномъ журналѣ «Молла-Насрединъ» рисунокъ, изображающій груду этихъ дѣтскихъ труповъ передъ развалинами меджлиса.

Дня черезъ два послѣ нашей встрѣчи Таги-Заде получилъ письма изъ Азербейджана; они говорили о побѣдахъ конституціоналистовъ въ Тавризѣ и о рѣзкомъ народномъ недовольствѣ во всей сѣверной Персіи. «У шаха нѣтъ денегъ», писали ему товарищи.

— Не будетъ денегъ, не будетъ друзей. Лишь бы за границей не дали.

Передъ самымъ моимъ отъѣздомъ Таги-Заде прислалъ мнѣ письмо. Онъ адресовалъ его «русскому мнѣнію» и просилъ напечатать въ газетахъ:

«Мы узнали изъ Тегерана, что шахъ Махмедъ-Али-Мирза, который разгромилъ меджлисъ и изгналъ депутатовъ, находится въ тѣсномъ положеніи относительно денегъ и проситъ помощи у русскаго или англійскаго правительства. Намъ написали, что повелитель Ирана заложилъ въ русскомъ банкѣ свои драгоцѣнныя вещи и получилъ ссуду въ полмилліона рублей. Въ памяти нашей свѣжи насилія и убійства, совершенныя въ Тегеранѣ. Но мы не можемъ повѣрить, что эти злыя событія — личный плодъ воли Махмедъ-Али-шаха, ибо нѣтъ у него ни силы, ни рѣшимости… Все устроилось, какъ нужно было притѣснителямъ персидскаго народа. И конституція поникла. На долго ли? Я, какъ одинъ изъ избранниковъ трехмилліоннаго населенія Азербейджана, заявляю, что народъ никогда не забудетъ пережитаго и не откажется отъ лучшей судьбы. Затишье въ Тегеранѣ и другихъ мѣстахъ только временное. Черезъ полтора мѣсяца начнутся новые поступки. Мы вѣримъ, что они окончатся къ нашей пользѣ. Во всѣхъ мѣстахъ идутъ достойныя приготовленія, какъ призываетъ къ тому письмо наджафскихъ муштеидовъ, толкователей закона, намѣстниковъ пророка на землѣ! Ибо они призвали весь персидскій народъ и назвали враговъ конституціи клятвопреступниками и врагами ислама. По мусульманскому шаріату, непослушаніе муштеидамъ равно отреченію отъ религіи, если даже ослушникъ владѣтельная особа. Мы просимъ васъ вспомнить англійскую табачную монополію, когда муштеиды воспретили народу курить табакъ, и было большое волненіе, и шаху пришлось отмѣнить свой указъ. Подобно этому, нарушеніе высокой клятвы, данной публично на коранѣ въ защиту конституціи, не будетъ никогда забыто въ Персіи. Тому, что новый меджлисъ будетъ созванъ, не вѣрятъ даже малыя дѣти.

Но члены меджлиса считаютъ себя представителями народа, ибо шахъ далъ подписку, что не разгонитъ меджлиса до конца его полномочій. Эта подписка хранится въ дѣлахъ меджлиса. Оттого мы не считаемъ, что меджил и съ уничтоженъ. Мы можемъ основать въ Тавризѣ временное правительство, и весь Азербайджанъ будетъ на нашей сторонѣ. Рѣчи о новомъ меджилисѣ только пролагаютъ дорогу новому займу въ Россіи или въ Европѣ. Зачѣмъ нуженъ заемъ? Для новыхъ утѣсненій. Но въ Персіи увѣрены, что никакая держава не дастъ для этого денегъ. Если великая Россія дорожитъ своимъ престижемъ, добрымъ сосѣдствомъ и обильною торговлей, если хочетъ явиться благожелательницей персидскаго народа, можетъ ли она идти по этому пути? Мы хотимъ вѣрить, что въ этомъ своемъ опасеніи персіяне ошибаются. Мы надѣемся, что этотъ рискованный шагъ не будетъ сдѣланъ. Дѣйствія Ляхова и дѣйствія Шапшала могутъ быть оправданы, ибо они, хотя и русско-подданные, находились на службѣ персидской. Но денежная помощь на поддержку нашихъ враговъ не можетъ быть оправдана. Какая же вамъ польза сказать персидскому народу: „Я тебя не знаю и съ тобой не считаюсь. Отнынѣ ты для меня не существуешь? Или вы станете думать, что отнынѣ персидскій народъ не будетъ играть никакой роли въ собственной странѣ? Такъ думать — значитъ не знать персидскаго народа и не считаться съ жизнью. Что же останется намъ для собственной защиты? Разрывъ торговли, бойкотъ обоюдной выгоды, злопамятное отчужденіе. Мы заклинаемъ васъ. Народъ нашъ не желаетъ вмѣшательства въ его дѣла, если бы даже это вмѣшательство было въ его пользу“…»