Цѣлый день мы шатались по улицамъ Тифлиса, торопясь увидѣть все, что полагается видѣть. Мы завтракали въ татарской харчевнѣ на прилавкѣ, обитомъ жестью; листообразный хлѣбъ лавашъ служилъ намъ тарелкой и салфеткой.

Въ полдень мы пили виноградную водку и золотистое вино въ Азіатскомъ буфетѣ надъ рѣкой Курой. Мылись въ горячихъ сѣрныхъ баняхъ, и толстобрюхіе банщики топтали насъ своими черными колѣнями. Скитались по верхнему базару и разсматривали вывѣски. Онѣ были написаны по-русски, но съ мѣстнымъ колоритомъ и будто даже съ акцентомъ. Напримѣръ:

Духанъ Восточній Араматъ.

Разній свѣжій закуски.

Коля, Коля, дай мнѣ вина и водки

Коля былъ хозяинъ духана.

Было душно и пыльно, солнце жгло насъ своими отвѣсными лучами. А внизу бѣжала Кура, бѣлая, въ пѣнѣ. Группы веселыхъ мѣщанъ купались на камняхъ. Они раздѣвались тутъ же, безъ всякаго стѣсненія, и бросались въ воду, и рѣка уносила ихъ далеко впередъ и выносила на берегъ.

Чей-то голосъ бойко напѣвалъ:

Мы встрѣчали разныхъ людей, туземцевъ и чиновниковъ, и думцевъ, и истинно-русскихъ патріотовъ. Были въ редакціяхъ мѣстныхъ газетъ туземныхъ и русскихъ: «Закавказье», «Сангакъ», «Амирани» «Хомли».

Онѣ не имѣютъ ни гроша, но существуютъ и даже платятъ штрафы. Начальство закрываетъ ихъ, но онѣ опять открываются.

— А какой гонораръ вы получаете? — полюбопытствовалъ я.

— Гонораръ? — удивился редакторъ, а потомъ даже обидѣлся. Развѣ нельзя работать безплатно ради идеи?

Городъ южный, солнечный, шумный и обильный. Фрукты уже поспѣвали. Первые персики продавались на улицахъ по 20 копеекъ десятокъ. Каждую осень въ разгарѣ сбора они продаются за безцѣнокъ, ибо вывозить ихъ некуда. Нѣтъ рынка, а на желѣзной дорогѣ нѣтъ никакихъ приспособленій — ни холодильниковъ, ни особыхъ вагоновъ. Виноградъ уродился на славу, но никто ему не радовался… Не было сбыта и на прошлогоднее вино. Не хватало даже посуды. И Кавказъ потихоньку молился странною мѣстной молитвой:

«Пошли, Боже, градъ, побей виноградъ».

Подъ грудами своихъ богатствъ Кавказъ задыхался, но былъ бѣденъ, почти нищъ.

Населеніе было нервное, подвижное. Въ семь часовъ приказчики торопливо выскакивали на улицу и съ грохотомъ опускали желѣзныя ставни. Они торопились на волю, на улицу, на гулянье.

— У насъ вездѣ восьмичасовой день, — объясняли мѣстные люди. — Мы, южане, любимъ гулять побольше..

Но гулять, въ сущности, было негдѣ. Не было шумныхъ садовъ, людныхъ сборищъ уличнаго пѣнія, того народнаго веселья, которымъ кипитъ по вечерамъ южная Франція и Италія. Ибо все-таки это былъ русскій городъ, съ русскими нравами.

Россія отличается отъ Европы прежде всего народной угрюмостью. Въ ней не поютъ по вечерамъ и молодежь не пляшетъ въ праздникъ. Даже скучная Финляндія пляшетъ по воскресеньямъ, начиная отъ Теріокъ. Россія пьетъ водку и ругается матерно.

— Гдѣ ваши гулянья? — спрашивалъ я тифлисцевъ.

— Были гулянья, да Голицинъ запретилъ.

— Гдѣ мѣстная музыка?

— Прежде играли на зурнѣ, но Голицинъ нашелъ, что это неприличный инструментъ.

Къ вечеру мы забрались на гору Святого Давида по подъемной желѣзной дорогѣ, которая составляетъ законную гордость Тифлиса, ибо ни одинъ русскій городъ не имѣетъ такой дороги и такого чуднаго вида сверху внизъ на долину.

Общество было пестрое: лѣвые кадеты, мѣстные автономисты и самые правые статскіе совѣтники россійскаго привоза. Мы обѣдали двумя отдѣльными группами. Но послѣ обѣда мы подошли къ парапету, стали смотрѣть внизъ и незамѣтно перемѣшались.

Солнце садилось. У ногъ нашихъ лежалъ прекрасный городъ, еще весь горячій отъ полуденнаго зноя. Бѣлыя стѣны домовъ какъ будто оплавились, и темнокрасныя кровли словно обгорѣли; все сверкало густою южною краской, жаркими тонами, какихъ нѣтъ на сѣверѣ; земля отдавала передвечернему вѣтру яркое тепло долгаго лѣтняго дня.

Вездѣ зеленѣли сады, кудрявые, пышные. Они заходили и справа, и слѣва, сливались вмѣстѣ и становились все гуще и гуще и уходили въ предмѣстья.

Кура убѣгала въ даль узкой, бѣлой, молочною лентой. Прямо подъ нами былъ монастырь, въ которомъ лежитъ Грибоѣдовъ, и налѣво темнѣлъ ботаническій садъ, разбитый по узкимъ скалистымъ откосамъ. Онъ дѣлится на двѣ части, между нимъ сбѣгаетъ ручей и падаетъ внизъ водопадомъ.

Одинъ изъ моихъ сосѣдей принялся показывать мнѣ отдѣльные кварталы и зданія. Это былъ мѣстный старожилъ, русскій родомъ, очень извѣстный и уважаемый въ городѣ.

— Вотъ Сололаки, лучшая часть города. А дальше Авлабаръ, верхній армянскій кварталъ. За нимъ татарскій кварталъ, а слѣва Вера, грузинская часть. Тамъ дальше Нахаловка. Въ девятьсотъ-пятомъ году двѣ тысячи мѣщанъ захватили городскіе участки и построили дома.

Я не удивился. Каждый городъ въ южной Россіи имѣетъ такую Нахаловку — Ростовъ и Самара, Царицынъ и Ставрополь.

— Это Сіонскій соборъ, — говорилъ сосѣдъ, — древній храмъ Грузіи, а это новый соборъ Арміи…

Сіонскій соборъ былъ высокій и стройный. Соборъ Арміи былъ странный, приземистый, похожій на группу гигантскихъ каменныхъ грибовъ съ гладкими сѣрыми желѣзными шапками.

— Вотъ тамъ дворецъ намѣстника, а передъ нимъ большой садъ. Туда раньше пускали публику, а теперь онъ закрытъ. Вонъ въ той сторонѣ прежде стоялъ старый дворецъ царей Грузіи. Еще лѣтъ тридцать тому назадъ, при совѣтникѣ Коваленскомъ, оттуда ломали камни и мраморъ на каменную постройку — на фабрику солдатскихъ суконъ.

— А фабрика гдѣ?

— Фабрики теперь тоже нѣтъ… Эти широкія красныя кровли повыше города, это — арсеналъ. Онъ окруженъ фугасами, и дороги тамъ закрыты.

— А это что за домъ?

Съ лѣвой стороны города стояло огромное бѣлое зданіе. Оно было недостроено, и его окружала широкая расчищенная площадь.

— Это новая семинарія. Она обошлась больше семисотъ тысячъ, но теперь духовное вѣдомство уступаетъ ее подъ тюрьму.

— Какъ подъ тюрьму?

— Очень просто. Тамъ тысяча-двѣсти мѣстъ; можно будетъ сосредоточить всѣ городскія тюрьмы.

— Это неправда, — возразилъ крупный чиновникъ, стоявшій рядомъ со мной, но съ правой стороны.

— Какъ же неправда, — обиженно возразилъ лѣвый; — объ этомъ всѣ знаютъ.

— Я состою въ комиссіи по пріему зданій, — сдержанно и вѣско объяснялъ чиновникъ. — Мы, дѣйствительно, осмотрѣли это зданіе, но я въ своемъ докладѣ высказался противъ. Конечно, оно большое, но вѣдь это школа. Собственно говоря, школа и тюрьма преслѣдуютъ разныя цѣли. Въ школѣ, напримѣръ, нужно свѣта побольше, а въ тюрьмѣ, согласитесь, поменьше. Эти окна огромныя, куда я ихъ дѣну? Говорятъ, «продайте на сломъ все лишнее». Но я спрашиваю васъ: развѣ мы, бюрократія, способны на выгодную продажу для казны? Мы принесемъ убытокъ, увѣряю васъ. Или тоже залы большія, просторныя. На общія камеры годятся еще. Но вѣдь намъ придется надѣлать одиночекъ, наставить переборокъ, дверей и печей. Мы весь ансамбль зданія испортимъ. У тюрьмы есть свой стиль. Его не создать искусственно. Такъ я написалъ въ своемъ докладѣ.

Возражать на эти разсудительныя рѣчи было нечего.

— Одинъ аргументъ, — сказалъ, улыбаясь, чиновникъ справа, — что эту семинарію возможно получить съ готовымъ контингентомъ арестантовъ, въ видѣ учениковъ. Они всѣ этого стоятъ…

Лѣвый сосѣдъ поморщился, но ничего не сказалъ. Я скромнымъ тономъ попросилъ объясненій.

— Семинарію въ Кутаисѣ начальство упразднило, — сказалъ чиновникъ, — теперь хотятъ уничтожить и эту въ Тифлисѣ. Пусть ихніе попы учатся въ Тамбовѣ да въ Воронежѣ.

Мы помолчали.

— Видите этотъ Тифлисъ, — началъ опять чиновникъ; — правда, красивый городъ, а только бездѣльный. Теперь мода пошла устраивать потребительныя общества. Городъ Тифлисъ — одно большое потребительное общество.

— Какъ это?

— Все потребляетъ ничего не работаетъ, — сказалъ онъ, подражая туземному акценту. — Фабрикъ, заводовъ нѣтъ, только одна труба на электрическомъ заводѣ. Но больше полгорода въ трубу вылетѣло.

Я пропустилъ мимо ушей этотъ плохой каламбуръ.

— Дворянство отъ революціи совсѣмъ разорилось, — продолжалъ чиновникъ. — Теперь изъ деревни, кажется, никто больше двухъ тысячъ не получаетъ. Даже кутить перестали. Прежде здорово кутили, теперь не раскутишься… Прощайте!..

Онъ привѣтливо простился съ нами и сошелъ внизъ къ вагону фуникулёра.

— Видите, какой, — сердито сказалъ мой сосѣдъ слѣва, — дѣлецъ, въ сановники смотритъ, а самъ вышелъ изъ бѣднаго званія, кухаркинъ сынъ, на мѣдныя деньги учился. Это надо бы помнить… Ну, Богъ съ нимъ… Лучше скажите, что новаго въ Петербургѣ?

— А у васъ что новаго?

— На почтѣ были? — отрывисто спросилъ сосѣдъ.

— Былъ.

— А въ банкѣ гдѣ-нибудь были?

— Тоже былъ.

— Ну, вотъ, видѣли?

Я заходилъ въ этотъ день на почту и въ два банка. Повсюду у входа внутри стояли городовые съ револьверами и солдаты съ ружьями. Они лѣниво осматривали входящую публику и обыскивали по выбору то того, то другого.

— Пріѣзжалъ сюда весною сотрудникъ «Новаго Времени», — разсказывалъ сосѣдъ, — слѣдствіе производить о нашемъ сепаратизмѣ. Все у «союзниковъ» спрашивалъ. Напѣли ему. Потомъ пошелъ на почту. Его какъ разъ захотѣли обыскать. Онъ заспорилъ. — Ну, такъ пойдемъ въ участокъ. — Кричитъ: «Я русскій человѣкъ, сотрудникъ „Новаго Времени“» — «Ну, не разговаривай! Петровъ, дай-ка ему по шеѣ». На другой день телеграфируетъ въ газету: «Сейчасъ убѣдился, — русскому человѣку нѣтъ житья на Кавказѣ. На почтѣ меня обыскали, хотѣли избить. Туземцы въ туземныхъ одеждахъ безнаказанно проходятъ мимо». Каковъ выводъ, а?

— Для чего эти караулы?

— Экспропріаціи у насъ, — объяснилъ сосѣдъ. — Каждый Божій день. Такъ все перепуталось. Дружинники, охранники, анархисты, монархисты. Кто что дѣлаетъ, нельзя разобрать. Теперь стали дѣтей красть. У Юзбашева украли сына. Такой розыскъ пошелъ, что твой Шерлокъ Холмсъ. Сколько денегъ стоило, тысячъ десять. А потомъ, по доброму совѣту, пришлось заплатить похитителямъ. Полюбовно и для всѣхъ выгодно. Теперь еще у Харазова сына украли. Опять розыскъ. Шерлокъ Холмсъ даетъ знать отцу: «Мы напали на вѣрный слѣдъ, но требуются большіе расходы». И даже такъ заказываетъ: «Пусть не безпокоятся, мы имѣемъ точныя свѣдѣнія, что мальчикъ чувствуетъ себя очень хорошо».

— Та-акъ!..

— Мы, знаете, ходили объясняться съ вышнимъ начальствомъ, а намъ сказали: «Въ Петербургѣ такое мнѣніе, что въ этихъ платежахъ показывается неистощимое богатство Кавказа. Каждый день только цифры мелькаютъ, десять, двадцать, тридцать тысячъ. У васъ, стало быть, денегъ несмѣтное число».

— Правда ли, что объ насъ въ Петербургѣ такъ полагаютъ? — спросилъ сосѣдъ.

— Въ Петербургѣ полагаютъ, — сказалъ я полушутя, — что васъ подтянуть надо.

— Подтянуть, — нервно повторилъ сосѣдъ. Куда еще подтянуть?

— Я не знаю.

— Вы думаете, мы на розахъ покоимся? — крикнулъ сосѣдъ. — Либеральный режимъ?

— Я ничего не думаю.

— Знаете ли вы, что съ нами дѣлаютъ? Про бурки слыхали?

— Про какія бурки?

— Кавказскія бурки. Въ этомъ нашемъ городѣ всему народу запрещено бурки носить, лѣтомъ и зимою.

— Зачѣмъ.

— Говорятъ, подъ полою можно бомбы таскать. Но что же бѣдному надѣть, пальто? Бурка стоитъ четыре рубля, а пальто пятнадцать. Есть у меня знакомый старикъ, былъ на войнѣ добровольцемъ, имѣетъ четыре Георгія. Онъ просьбу подавалъ о разрѣшеніи бурки. «Я, говоритъ, лѣтомъ въ черкескѣ хожу, а зимою холодно. Я старикъ». Ничего не вышло. Ѣздить верхомъ нельзя. На велосипедѣ — тоже. Даже верхъ у экипажа нельзя поднять, дождь или не дождь.

Я вспомнилъ экипажные указы императора Павла. «Либеральный режимъ» на Кавказѣ что-то смахивалъ на военныя поселенія.

— А видѣли сѣтку на балконахъ?

— Видѣлъ…

Всѣ балконы трактировъ, харчевенъ и чайныхъ сверху до низу были одѣты густой проволочной сѣткой.

— Все противъ бомбъ, — говорилъ сосѣдъ. — Будто на худой конецъ не могутъ изъ окна бросить?..

Воображаю, какъ сладко сидѣть въ жаркій полдень подъ такой сѣткой…

— Подтянули насъ, — кричалъ сосѣдъ, — какъ тугую супонь. Дышать нечѣмъ. Скоро спина лопнетъ. Экспропріаціи, экспропріаціи, насъ обдираютъ, и мы же еще виноваты. Вмѣсто защиты на насъ экзекуціи посылаютъ. Слыхали, небось?

Мой собесѣдникъ внезапно успокоился. Только губы поджалъ и глаза прищурилъ. Онъ посмотрѣлъ на меня холодно, почти враждебно.

— Насъ не подтянешь больше, — сказалъ онъ. — Некуда. Мы такъ живемъ, что хуже не будетъ. Лучше можно сдѣлать, а хуже нельзя. Сколько съ народомъ ни ссорься, а мириться придется..

На дворѣ была ночь. Мы сѣли въ вагонъ и стали спускаться внизъ въ черную тьму. И когда мы были внизу у входа въ предмѣстье, вверху на стѣнѣ блеснула яркая звѣзда изъ электрическихъ рожковъ. То былъ прощальный привѣтъ съ фуникулёра. Звѣзда блеснула и погасла, ибо на электричество скупились. И стало темнѣе, чѣмъ прежде.

Я былъ безоруженъ по петербургской привычкѣ. Но всѣ другіе заботливо ощупывали револьверы въ карманѣ на случай нападенія. Потомъ мы разошлись въ разныя стороны.

Пріятная страна…