Я хочу нарисовать другую характерную фигуру изъ той же среды. Она свѣжѣе и оригинальнѣе. Это — бакинскій заводчикъ Муртуза Мухтаровъ. Къ имени его иные прибавляютъ: татарскій англичанинъ. Если это и англичанинъ, то онъ не похожъ на россійскихъ англомановъ изъ титулованнаго рода. Муртуза Мухтаровъ — сынъ бѣднаго крестьянина Мухтара. Онъ началъ свою карьеру съ двѣнадцати лѣтъ масленщикомъ на заводѣ и получалъ двѣнадцать рублей въ мѣсяцъ. Теперь онъ является техникомъ-изобрѣтателемъ и имѣетъ заводъ бурильныхъ инструментовъ, милліонное предпріятіе, единственное въ Россіи. Мухтаровскій бурильный станокъ извѣстенъ даже и въ Америкѣ. Тѣмъ не менѣе, Мухтаровъ безграмотенъ. По-татарски совсѣмъ не читаетъ, хотя и оказываетъ дѣятельную поддержку прогрессивной прессѣ. По-русски сталъ учиться лѣтъ восемь тому назадъ, два мѣсяца учился. Кое-какъ разбираетъ. Но говоритъ по-русски плохо, мало понятно. Все это не мѣшаетъ ему быть дѣльцомъ и даже спекуляторомъ.
Для того, чтобы добиться своего положенія, Мухтаровъ, дѣйствительно, проявилъ чисто англійскую выдержку и настойчивость. Этотъ безграмотный татаринъ — человѣкъ широкаго размаха. Кто знаетъ, что могло бы изъ него выйти при другомъ исходномъ пунктѣ.
Мухтаровъ недавно развелся съ своей первой женой и женился на осетинской княжнѣ, дочери генерала Дударова, изъ Владикавказа. Лиза-Ханумъ Дударова воспитывалась въ Варшавѣ, ибо въ то время ея отецъ стоялъ въ Польшѣ съ полкомъ. Она говоритъ по-осетински и по-русски, но по-татарски не знаетъ. И какъ это ни странно, супруги объясняются между собой по-русски. Однимъ словомъ, вся жизнь Мухтарова сверху до низу, это — своеобразная амальгама стараго и новаго.
Я посѣтилъ Мухтарова на его дачѣ, въ селеніи Мурдукіанъ. Это бакинское дачное мѣсто въ татарскомъ стилѣ. Оно лежитъ на берегу моря. Здѣсь обитаютъ почти всѣ татарскіе богачи. Они настроили себѣ дворцовъ, а улицы не мощены. Пятнадцать тысячъ населенія, но нѣтъ ни почты, ни телеграфа. Хочешь письмо написать, поѣзжай въ Баку за 30 верстъ. Я видѣлъ въ Мурдукіанѣ два автомобиля. Ихъ привезли на волахъ и поставили во дворъ. И дальше двора на нихъ едва ли возможно ѣздить.
Мурдукіанскіе крестьяне живутъ довольно зажиточно. Прямо на пескѣ подъ солнцемъ зрѣетъ прекрасный виноградъ, почти не требуя ухода. Въ Астрахани, на другомъ концѣ Каспія, за виноградомъ приходится ухаживать и лѣтомъ и зимою, и расходы достигаютъ 800 рублей на десятину. А бакинскій виноградъ лучше.
Я пріѣхалъ къ Мухтарову вмѣстѣ съ татарскимъ журналистомъ, Ахметъ-Бекомъ Агаевымъ. Это — тоже новый типъ, достойный вниманія.
Ахметъ-Бекъ — глава и деканъ новаго цеха татарскихъ журналистовъ. Онъ родомъ изъ Карабаха, а учился въ Парижѣ, въ Сорбоннѣ. Оттого въ родномъ Карабахѣ его прозвали Френги-Ахметъ. Онъ съ одинаковой легкостью пишетъ по-русски, по-французски, по-персидски и по-татарски. Онъ велъ полемику съ Ренаномъ объ исторической роли ислама, на страницахъ «Nouvelle Revue». Есть брошюра его сочиненія: «Женщина по исламу», переведенная на всѣ европейскіе языки. Но денегъ у него нѣтъ. Это не помѣшало ему за послѣдніе три года издавать цѣлую серію газетъ, русскихъ и татарскихъ. Тринадцать изъ нихъ погибли, четырнадцатая, татарская, еще существуетъ.
Ахметъ-Бекъ Агаевъ дворянскаго, бекскаго рода, но еще отецъ его раззорился. Имѣніе перешло въ чужія руки. Раньше дворянскія татарскія земли переходили къ армянскимъ купцамъ, теперь попадаютъ къ татарскимъ промышленникамъ. Не знаю, есть ли въ этомъ какое-нибудь утѣшеніе. Ахметъ-Беку 39 лѣтъ, но выглядитъ онъ гораздо старше.
— «Я состарился за эти три года, — сказалъ онъ. — Трудное время было. Съ армянами дрались, между собой дрались. Въ ноябрѣ на митингѣ меня чуть не убили. Пришло пятьдесятъ головорѣзовъ. Насилу меня подхватили, черезъ окно высадили.
Я, знаете ли, лѣваго направленія, — сказалъ онъ, потомъ помолчалъ и прибавилъ: — То есть, это по-нашему. По-вашему выйдетъ — кадетская программа. Рабочій вопросъ, земельный вопросъ, мы объясняемъ, что это такое. Зато нѣтъ бека, который меня бы не ненавидѣлъ. Всѣ забастовки устраиваю будто бы я, даже армянскія.
Такіе нравы разбойничьи. На прошлой недѣлѣ моего брата чуть не убили. Со станціи поѣхали съ дамой. Извозчиковъ не хватило. Мой братъ одно слово сказалъ. Другой человѣкъ сейчасъ револьверъ выхватилъ. Братъ говоритъ: „За что ты въ меня стрѣлять хочешь?“ Онъ держитъ револьверъ, молчитъ. Никто не вступился. Спасибо, не выстрѣлилъ.
Потомъ, когда узнали, что это мой братъ, приходилъ, плакалъ, ботинки цѣловалъ. Говоритъ: „Я — кочи“ (удалецъ). Я думалъ: ты тоже кочи, знакъ тебѣ подалъ, револьверъ досталъ. Жду, думаю: „Отчего онъ револьверъ не вынимаетъ?“
Сосѣди его пришли. „Мы сейчасъ убьемъ его“. Насилу отговорилъ ихъ. Такіе кочи. Все нефть сдѣлала, легкіе хлѣба, дикія деньги. Всякій сбродъ собирается, кочи-головорѣзы. Каждый богачъ нанимаетъ свою шайку, пѣшую и конную охрану. Головы не жалѣютъ. Это кочи. Лѣтъ тридцать назадъ мирно жили, тогда не убивали такъ. Братъ мой говоритъ: „Когда были ребятишками и ходили въ школу, одинъ разъ человѣка убили, мы два года мимо ходили, смотрѣли на камни. Эти пятна, это его кровь“. Такая рѣдкость была, а теперь каждый день въ трехъ мѣстахъ убиваютъ, никакой рѣдкости.
Что будетъ? Наша пословица говоритъ: „Богъ знаетъ, рыба не знаетъ“. Всѣ будемъ кочи, съ револьверомъ въ карманѣ…»
Мы застали Мухтарова въ саду. Онъ сидѣлъ на скамьѣ подъ деревомъ и перебиралъ ранніе фрукты. Два садовника приносили ихъ на пробу въ круглыхъ корзинкахъ. Одинъ былъ высокій, черный, другой маленькій, рыжій, босой, съ мутнымъ взглядомъ, похожій на старую обезьяну.
— Этому старику больше ста лѣтъ, — сказалъ Мухтаровъ, — а онъ все бѣгаетъ.
Садъ былъ огромный, прекрасно содержимый. Вездѣ были прямыя аллеи, узкія канавки съ водой, плодовые питомники. Но только вмѣсто цвѣточныхъ клумбъ были хорошо раздѣланныя огородныя гряды. Очевидно, полезное еще доминировало здѣсь надъ пріятнымъ.
Мухтаровъ былъ высокій, костлявый, съ огромными руками, крѣпкими и черными, какъ клещи. Ему было около шестидесяти лѣтъ, но станъ его былъ крѣпокъ и прямъ. И въ волосахъ не было ни одного сѣдого, ибо онъ ихъ старательно красилъ. Ротъ у него былъ большой и странно наполненный крупными зубами изъ чистаго золота.
У татаръ, вообще, зубы портятся рано, оттого, должно быть, что они во множествѣ ѣдятъ незрѣлые, кислые фрукты, даже посыпаютъ ихъ солью.
Мы вошли въ новый домъ Мухтарова. Онъ привлекалъ вниманіе еще издали своей странной крышей, узкой, высокой и ярко зеленой.
Домъ былъ такъ же оригиналенъ, какъ и его владѣлецъ. Мухтаровъ строилъ его самъ по собственному плану. Ибо писать онъ не умѣетъ, а чертить умѣетъ. Даже стиль у этого дома особенный, оригинальный, смѣсь мавританскаго съ замоскворѣцкимъ. Въ центрѣ огромная зала или, скорѣе, крытый дворъ. Высоко надъ головами зеленая крыша и стрѣльчатыя окна. Оттуда, должно быть, прекрасный видъ на близкое море, но забраться туда нельзя. Нѣтъ никакихъ лѣстницъ. Только голуби гнѣздятся и летаютъ сквозь окна.
— Я могу забраться, — сказалъ равнодушно Мухтаровъ и протянулъ передъ нами свои длинныя руки. — Смолоду лазилъ. Возьму веревку и крюкъ, закину черезъ балки; минута, и я тамъ…
Внизу подъ залой вырытъ большой прудъ. Три четверти пруда забраны сосновыми досками, это — полъ. А посрединѣ оставленъ открытый бассейнъ, но безъ фонтана. Проточная вода проведена сквозь этотъ бассейнъ; она проходитъ въ садъ и наполняетъ оросительныя канавы, но дынныя корки и разный соръ задерживаются въ бассейнѣ. Въ этомъ странномъ помѣщеніи сосредоточивается вся жизнь семьи. Здѣсь былъ сервированъ обѣдъ, довольно парадный, съ закусками и винами. Но арбузы для прохлады плавали въ бассейнѣ, и горничная съ большимъ искусствомъ доставала ихъ оттуда шваброй.
Домъ примыкаетъ къ обрыву, и надъ обрывомъ построена терраса на высокихъ столбахъ. Съ террасы море кажется совсѣмъ близко, но добраться до моря трудно. На двѣ версты тянутся неровные, зыбучіе песчаные бугры.
— Я построю для своей жены крытую галлерею до самаго моря на высокихъ столбахъ, — сообщилъ Мухтаровъ послѣ обѣда, ковыряя зубочисткой въ своихъ золотыхъ зубахъ.
Ахметъ-Бекъ посмотрѣлъ на меня и многозначительно сказалъ:
— А что-жъ, и построитъ.
Такая галлерея могла обойтись тысячъ во сто.
— Нисколько не стыдно мнѣ, — разсказывалъ Мухтаровъ, — что я крестьянскаго рода. Грамотѣ не учился, зато изъ жизни учился. Мальчикомъ былъ, масленщикомъ. Пришли европейцы, все захватили, построили заводы. Я сталъ такъ думать: «Отчего я получаю двѣнадцать рублей, а онъ полтораста? Такой же человѣкъ. Я пойду учиться.
На заводъ пошелъ, ученикомъ слесаря, неохотно взяли. Пять лѣтъ былъ ученикомъ, мастеромъ сталъ, 60 рублей получалъ. Думаю: мало. Пошелъ ученикомъ къ токарямъ по металлу, опять на 30 копеекъ въ день. Потомъ машинистомъ пошелъ, два года былъ, 120 рублей получалъ; опять пошелъ въ буровую мастерскую послѣднимъ настральщикомъ (уборщикомъ) на 17 рублей въ мѣсяцъ. Научился механикомъ, буровымъ мастеромъ. На второй годъ получалъ 300 рублей въ мѣсяцъ, да еще футовыя, 50 копеекъ съ фута. Старшимъ мастеромъ сталъ, подрядчикомъ буренія. Маленькій заводъ открылъ, построилъ одинъ станокъ. Алексѣевъ, русскій промышленникъ, помогъ мнѣ. Теперь у меня 86 станковъ, 3.000 рабочихъ. Бурильные инструменты. Тоже станки дѣлаю, но никому не даю, мнѣ нѣтъ разсчета. Нефть у мень маленькая, ради забавы. Пробурить, деньги получить — вотъ мой оборотъ…»
Къ рабочимъ забастовкамъ Мухтаровъ относился безъ боязни и безъ вражды.
— «Пускай другіе боятся, — говорилъ онъ. — У него капиталъ уйдетъ, ему все цѣна прежняя: 30 копеекъ. Возьмите у меня мои деньги. Я буду работать, опять хозяиномъ стану.
Мои рабочіе не забастуютъ, я иначе плачу. Старыхъ рабочихъ наблюдаю. Есть двое слесарей, русскіе, прежніе товарищи мои, двое уцѣлѣли. Они управляющаго не признаютъ. „Мы, — говорятъ, — хозяева здѣсь, а ты наемникъ“. Получаютъ по 60 рублей, работаютъ 2–3 часа въ день, устали старики. Когда изобрѣтаю, я съ ними совѣтуюсь. Одинъ упорный говоритъ: „Не пойдетъ, Муртуза“. Потомъ по плечу похлопаетъ, скажетъ: „Молодецъ, Муртуза“.
Другіе старые умерли, женамъ пенсіи далъ, денегъ выдалъ поѣхать въ Россію. Недавно одного отпустилъ на четыре мѣсяца на отдыхъ съ жалованьемъ. Двѣнадцать лѣтъ работаетъ.
Фирма Горна недавно платежъ прекратила, я въ администрацію попалъ; стали рабочихъ расчитывать. Я говорю: такъ нельзя. Надо платить. Кто 8 лѣтъ работалъ, — четырехмѣсячную плату. Кто 6 лѣтъ работалъ, — трехмѣсячную плату. Полмѣсяца платы за годъ…
Что рабочіе бастуютъ, то я ихъ не обвиняю. Попробуйте утромъ вставать, въ шесть часовъ гудокъ, идти на работу, ничего не видѣть. Я это самъ понимаю. Встанешь утромъ, все болитъ, рука не держитъ молотокъ.
Но только я говорилъ рабочимъ: — „Не разоряйте фирмы. Вотъ мои капиталы, подѣлите, вамъ не хватитъ на мѣсяцъ. Голодные будемъ. А теперь я выплачиваю вамъ шестьдесятъ четыре тысячи. Это нашъ хлѣбъ“. Одни понимаютъ, другіе не понимаютъ…»
Рѣчи Мухтарова о разореніи фирмъ имѣютъ фактическое основаніе. Забастовки на Кавказѣ, можно сказать, вышли за предѣлы естественной растяжимости. Мнѣ указывали на это даже мѣстные соціалъ-демократы въ Тифлисѣ и въ Баку. Въ одномъ бакинскомъ районѣ въ 1907 году, когда волна забастовокъ нѣсколько спала, все-таки было 122 забастовки и 52 конфликта. Въ нихъ принимало участіе 25,160 человѣкъ. Они потеряли 667,867 рабочихъ дней. В. И. Фроловъ въ своемъ статистическомъ изслѣдованіи бакинскихъ забастовокъ приходитъ къ выводу, что забастовочное движеніе въ Баку развито шире, чѣмъ гдѣ бы то ни было въ мірѣ. На другой сторонѣ Кавказа, въ Батумѣ, въ результатѣ рабочихъ конфликтовъ многія предпріятія закрыты. Такъ, напримѣръ, заводъ Манташева (производство деревянныхъ ящиковъ для нефти) былъ перенесенъ въ Египетъ. Ящики теперь получаются изъ Александріи. Изъ общаго числа рабочихъ въ 11–12 тысячъ въ Батумѣ едва осталась 2–3 тысячи.
Въ Тифлисѣ по той же причинѣ закрылось кожевенное производство Адельханова, занимавшее 2,000 рабочихъ. Даже въ болѣе мелкихъ предпріятіяхъ полуремесленнаго типа наблюдалось то же самое. Напримѣръ, сапожная фирма Бояджанъ перенесла производство въ Петербургъ и оттуда посылаетъ въ Тифлисъ готовые сапоги.
Рабочіе тифлисскаго трамвая послѣ удачныхъ забастовокъ написали письмо Бебелю. Они разсказывали ему о своихъ успѣхахъ и спрашивали совѣта, что имъ дѣлать дальше.
Бебель отвѣтилъ въ томъ смыслѣ, что въ предѣлахъ капиталистическаго производства рабочіе должны беречь предпріятіе, въ которомъ работаютъ, и не стремиться къ его разоренію.
Но, когда я былъ въ Тифлисѣ, рабочимъ пришлось перейти изъ наступательнаго положенія въ оборонительное, и управленіе трамвая устроило локаутъ. Дѣло тотчасъ же осложнилось вмѣшательствомъ администраціи и союза русскаго народа, арестами, высылками делегатовъ. Потомъ управляющій трамвая, въ виду настроенія рабочихъ, ѣздилъ къ генералъ-губернатору хлопотать за арестованныхъ. Потомъ было покушеніе на управляющаго. Въ свою очередь трамвай не исполнилъ обязательствъ предъ городской управой, и она наложила на него штрафъ въ 70,000 рублей. Трамвай отказался платить. Намѣстникъ по ходатайству бельгійскаго посланника тоже вмѣшался: трамвай построенъ на бельгійскія деньги.
Однимъ словомъ, современная русская исторія во всей своей почти художественной запутанности.
Въ бакинскомъ раіонѣ тоже назрѣваетъ локаутъ. Не знаю только, когда онъ разразится…
— Образованіе надо, — говорилъ Мухтаровъ, — выучимся немного, будемъ не такіе дикіе. Прямо говорю, надо драть, съ кого попало, школы устраивать. Вы, Ахметъ-Бекъ, даже про Тагіева неправильно писали, ругали его въ газетахъ, онъ всѣмъ стипендіатамъ отказалъ. Вы бы лучше хвалили его: «Мой милый хаджи!»
Агаевъ дипломатически ухмыльнулся. — Вы, Муртуза, почему не любите, чтобы васъ хвалили.
— Я другой человѣкъ. Я просто даю. А если Тагіеву письмо напишу, тоже отказу нѣтъ. Пошелъ хлопотать за студента одного. — «Ахъ, — говоритъ, — я васъ увѣряю, не надо учить ихъ, дикарей». Все-таки согласился пополамъ. — «Охъ, — говорю, — вѣдь я противъ васъ муха. Стыдно будетъ». — «Ну, — говоритъ, — присылай его». Понравилась ему похвала.
Агаевъ молчалъ съ кислымъ лицомъ. Въ 1903 году онъ работалъ въ газетѣ «Каспій», основанной на деньги Тагіева. Еще въ 1905 году онъ основалъ первую газету «Кейяцъ» (Жизнь) при содѣйствіи Тагіева. Вскорѣ послѣ того пути ихъ разошлись. Тагіевъ основалъ черносотенную татарскую газету «Таазе-Гайацъ» (Новая Жизнь). И изъ тринадцати послѣдовательныхъ газетъ Агаева четыре были закрыты по хлопотамъ татарской черной сотни.
Мухтаровъ посмотрѣлъ на скучное лицо Ахметъ-Бека и вдругъ засмѣялся.
— Ну, полно дуться. Пойдемъ лучше, я покажу вамъ ханскій садъ.
Мы вышли и стали спускаться къ морю по ужасной дорогѣ, похожей на каменоломню.
— Я хотѣлъ здѣсь улицу сдѣлать, — говорилъ Мухтаровъ, — вымостить какъ слѣдуетъ, да не могу съ сосѣдями справиться. Я отодвинулъ стѣну, а онъ взялъ да свою придвинулъ. Я ему говорю: «Асугаевъ, сколько ты на Маруську денегъ потратилъ, дай что-нибудь на дорогу».. Ничего не далъ. Говоритъ: «Наплевать мнѣ на твою дорогу и на все общество…»
Ханскій садъ былъ большой, въ 10 десятинъ. Это прекрасное имѣніе когда-то принадлежало владѣтельному князю изъ парсовъ-огнепоклонниковъ. Лѣтъ 40 тому назадъ администрація предлагала татарскимъ крестьянамъ купить его за 300 рублей. Они отказались. Имѣніе досталось армянину. Но въ 1905 году оно было совершенно разорено татарами. Мухтаровъ купилъ землю и остатки зданій за 6,000 рублей. Это тоже было дешево, принимая во вниманіе высокое достоинство фруктовъ и виноградниковъ.
Мухтаровъ показалъ намъ развалины ханскаго дворца. Вездѣ были контрфорсы, толстые каменные щиты, бойницы… На землѣ валялись обломки алебастровыхъ плитъ съ татарскими и фарсійскими надписями.
— Здѣсь осаждали его мусульмане, — говорилъ Мухтаровъ, — приступомъ взяли.
— А куда онъ дѣвался?
— Въ Баку убѣжалъ.
— Кто, князь?
— Не князь, армянинъ. Армянина осаждали.
Оказалось, что все это разрушеніе произведено только два года тому назадъ, и плиты съ надписями тоже разбиты современными вандалами.
— Здѣсь у него былъ виноградный заводъ, — разсказывалъ Мухтаровъ. — Они домъ разбили, половину виноградника вырубили, алебастровые чаны молотками расколотили. — Я опять устрою заводъ, — рѣшительно сказалъ Мухтаровъ. — Чихирь стану давить.
— А что мусульмане скажутъ? — засмѣялся Агаевъ.
— Посердятся, потомъ привыкнутъ. Ко многому привыкаютъ. Дастъ Богъ будутъ духанщики изъ мусульманъ.
Въ этомъ пока крайняя степень татарскаго экономическаго идеала. Собственное винодѣліе и татарскій кабатчикъ. Пьютъ татары и теперь здорово, но духановъ еще не содержатъ.
Я разговаривалъ съ Лизой Ханумъ Мухтаровой о другомъ насущномъ вопросѣ татарскаго бытового прогресса, о женской чадрѣ.
— Снимутъ, — увѣреннымъ тономъ говорила Лиза-Ханумъ. — Женщина хочетъ, Богъ хочетъ…
Однако въ тотъ же вечеръ мнѣ пришлось выслушать по этому поводу противоположное мнѣніе.
Въ томъ домѣ, гдѣ я остановился, жилъ татарскій фаэтонщикъ (извозчикъ). Онъ недавно взялъ вторую жену, очень молоденькую, лѣтъ пятнадцати. Она была беременна и дѣлала упущенія по хозяйству. Въ этотъ вечеръ сердитый извозчикъ избилъ свою молодую жену палкой по головѣ. Бѣдная Зюле пришла плакать къ нашимъ дамамъ.
Но вслѣдъ за ней явился и ея повелитель. Зюле убѣжала. Извозчикъ вступилъ съ дамами въ споръ о женскихъ и мужскихъ правахъ.
— Зачѣмъ жену бьешь, — говорили дамы, — она маленькая.
— Маленькій, — возражать фаэтонщикъ, — а кушать не маленькій; хлѣбъ, пловъ кушалъ, костюмы носилъ, зачѣмъ дѣла не дѣлалъ? Я четыре раза день на станцію гонялъ, это не маленькій…
Глаза его блестѣли, въ голосѣ звучали убѣжденныя ноты.
— Ахъ, плохо болтай по-русски. Я филозофъ, я бы вамъ все толковалъ.
— Бей жену молодой, — говорилъ татарскій философъ, — хорошо будетъ. Старый станетъ, смирный станетъ. Бей жену старый, хорошо не будетъ. Все равно, понимай не станетъ.
— Русскіе не дерутся, — доказывали дамы.
— Глупые, оттого не дерутся, — сказалъ фаэтонщикъ. Потомъ подумалъ, и лицо его просіяло:
— Врешь ты. Русскіе тоже дерутся.
Вотъ два предѣла, въ которыхъ развиваются вопросы татарскаго бытового прогресса.