Томми с некоторой опаской посмотрел на пакет, который сунула ему Таппенс.
– Это оно?
– Да. Будь осторожен. Не испачкайся.
Томми осторожно понюхал пакетик и вскричал:
– Ни за что! Что это за мерзость?
– Асафетида, – ответила Таппенс. – Одной щепотки достаточно, чтобы ваш парень перестал за вами ухаживать, как говорится в рекламе.
– Отдает застарелым потом, – пробормотал Томми.
Вскоре после этого произошло сразу несколько событий.
Сначала появился запах в комнате мистера Медоуза. Последний, по природе человек не склонный жаловаться, поначалу говорил об этом кротко, затем со все большей настойчивостью.
На совещание была вызвана миссис Перенья. Хотя ей этого ужасно не хотелось, но она была вынуждена признать, что какой-то запах все же есть. И запах откровенно отвратный. Она предположила, что протекает газовый кран.
Наклонившись к крану и с сомнением принюхавшись, Томми сказал, что ему не кажется, что запах исходит оттуда. И не из-под пола. По его мнению, где-то явно сдохла крыса.
Миссис Перенья согласилась, что слышала о таком, но она уверена, что в «Сан-Суси» нет крыс. Возможно, это мышь – хотя она сама никогда здесь не видела мышей.
Мистер Медоуз твердо заявил, что, судя по запаху, покойница никак не меньше крысы, и добавил, что ни единой ночи не будет спать в этой комнате, пока проблема не будет улажена. Он просит миссис Перенья дать ему другую комнату.
Конечно, сказала миссис Перенья, она только что хотела предложить то же самое. Она только опасается, что единственная свободная комната слишком маленькая и, к сожалению, там нет вида на море, но если мистер Медоуз не против…
Мистер Медоуз был не против. Он только хотел отделаться от запаха. Миссис Перенья проводила его в маленькую спальню, дверь которой оказалась напротив двери в комнату миссис Бленкенсоп, и вызвала гундосую полудурочку Беатрис, чтобы та «перенесла вещи мистера Медоуза». Миссис Перенья сказала, что пошлет человека убрать пол и найти источник запаха.
Таким образом, все было улажено к общему удовлетворению.
Вторым происшествием была открывшаяся у мистера Медоуза сенная лихорадка. Так он поначалу ее называл. Позже он с сомнением признал, что, наверное, простудился. Он много чихал, глаза его слезились. И никто не замечал, что от большого шелкового платка мистера Медоуза исходит еле уловимый запах сырого лука, к тому же его маскировал острый запах одеколона.
Наконец, поверженный непрерывным чиханием и сморканием, мистер Медоуз удалился и улегся в постель до конца дня.
Именно утром того дня миссис Бленкенсоп получила письмо от своего сына Дугласа. Она так радовалась, что об этом узнал весь «Сан-Суси». Письмо это не проходило цензуры, говорила она, поскольку, по счастью, его привез один из друзей Дугласа, приехавший на побывку, так что сын смог написать ей обо всем откровенно.
– И по этому письму видно, – заявляла миссис Бленкенсоп, с мудрым видом покачивая головой, – как мало мы знаем о том, что на самом деле происходит.
После завтрака она пошла к себе наверх, открыла лакированную шкатулку и спрятала туда письмо. Между сложенными страницами положила несколько крошек рисовой пудры. Закрыла шкатулку, прижав к ее крышке пальцы.
Выйдя, она кашлянула, и из противоположной двери послышалось весьма театральное чихание.
Таппенс улыбнулась и пошла вниз.
Она уже объявила о своем намерении на денек съездить в Лондон, чтобы зайти по кое-какому делу к своему юристу и кое-что купить. Теперь собравшиеся постояльцы желали ей доброго пути и давали различные поручения – «если у вас останется время, конечно же».
Майор Блетчли держался в стороне от всей этой женской болтовни. Он читал свою газету и выдавал вслух комментарии.
– Проклятые немецкие свиньи. Расстреливают беженцев на дорогах. Убийцы. Будь я на месте…
Таппенс вышла, не слушая его излияний, что бы он сделал на месте главнокомандующего.
Она прошлась по саду, чтобы спросить Бетти Спрот, не хочет ли та какой-нибудь гостинец из Лондона. Девчушка, радостно сжимавшая в горячей ладошке улитку, предвкушающе загукала. В ответ на вопросы Таппенс: «Котика? Книжку с картинками? Цветные мелки, чтобы рисовать?» – Бетти решила:
– Бетти лисовать.
Итак, список Таппенс пополнился цветными мелками.
Она пошла по тропинке, чтобы выйти в конце сада к шоссе, и неожиданно наткнулась на Карла фон Дейнима. Он стоял, опираясь на стену. Руки его были стиснуты, и когда Таппенс подошла, он обернулся к ней. Его обычно бесстрастное лицо было искажено.
Таппенс невольно остановилась и спросила:
– Что-то случилось?
– А, да, случилось. – Голос его был хриплым и неестественным. – У вас вроде есть поговорка: «Ни рыба, ни мясо, ни дичь, ни утка», да?
Таппенс кивнула.
– Это как раз про меня, – с горечью сказал Карл. – Это не может так продолжаться, вот что я хочу сказать. Не может. Думаю, лучше покончить со всем этим.
– Что вы хотите сказать?
– Вы были добры ко мне, – сказал молодой человек. – Я думаю, вы поймете. Я бежал из родной страны из-за несправедливости и жестокости. Я приехал сюда, чтобы найти свободу. Я ненавидел нацистскую Германию. Но увы, я остаюсь немцем. И этого не изменить.
– Я понимаю, у вас могут быть трудности, – пробормотала Таппенс.
– Дело не в этом. Я немец, говорю же вам. В сердце, в душе я немец. Германия по-прежнему моя родина. Когда я читаю о бомбардировках немецких городов, об убитых немецких солдатах, о сбитых немецких самолетах… это же мой народ погибает. Когда этот старый воинственный майор читает свою газету, когда он говорит «эти свиньи» – я прихожу в ярость. Я не могу этого вынести. – Он тихо добавил: – И потому мне кажется, что лучше покончить с этим. Да, покончить.
Таппенс крепко схватила его за руку.
– Чушь! – резко сказала она. – А как еще вы должны себя чувствовать? Любой бы так чувствовал себя на вашем месте. Но вам придется крепиться.
– Лучше бы меня интернировали. Легче было бы.
– Да, вероятно. Но пока вы делаете важную работу – или я так слышала. Она важна не только для Англии – для всего человечества. Вы ведь работаете над проблемой обеззараживания, да?
Его лицо немного просветлело.
– Да, и я достиг значительного успеха. Процесс очень простой и легок в применении.
– Вот, – сказала Таппенс, – это достойное дело. Все, что уменьшает страдания, – стоящее дело, а также все, что созидательно, а не разрушительно. Конечно, мы проклинаем врага. В Германии ведь то же самое. Таких майоров Блетчли, с пеной у рта, сотни. Я сама ненавижу немцев. «Эти немцы», – говорю я, и меня накрывает волна омерзения. Но когда я думаю об отдельных немцах, о матерях, которые с тревогой ждут весточки от сыновей, о мальчиках, которые уходят на войну, о крестьянах, убирающих урожай, о хозяевах маленьких магазинчиков, о некоторых очень приятных немцах, которых я знала, то чувства у меня совсем иные. Я понимаю, что они просто люди, и у всех у нас одинаковые чувства. Вот это – настоящее. Остальное – просто боевая раскраска. Это часть войны – возможно, необходимая, – но она преходяща.
Пока Таппенс говорила, она вспоминала, как и Томми недавно, слова сестры Кэвелл: «Патриотизма недостаточно. Я должна изгнать ненависть из своего сердца». Эти слова настоящей патриотки всегда казались им высшим знаком самопожертвования.
Карл фон Дейним поцеловал ей руку.
– Благодарю вас, – сказал он. – Вы сказали очень добрые и правильные слова. Я буду крепиться духом.
«О господи, – думала Таппенс, спускаясь к дороге в город, – надо же было случиться, чтобы человек, который здесь симпатичнее всех, оказался немцем! От этого все идет наперекосяк!»
Таппенс все делала основательно. Хотя ей не хотелось ехать в Лондон, она решила, что надо сделать именно то, о чем она всем сообщила. Если она просто поедет на какую-нибудь экскурсию, то ее могут увидеть, и по «Сан-Суси» пойдут слухи.
Нет, раз миссис Бленкенсоп сказала, что едет в Лондон, значит, она поедет в Лондон.
Она купила билет в третий класс туда-обратно и, выходя из кассы, вдруг столкнулась с Шейлой Перенья.
– Привет, – сказала Шейла. – Вы куда-то едете? Я зашла проверить бандероль, которая, похоже, потерялась.
Таппенс рассказала о своих планах.
– А, да, – беззаботно ответила Шейла. – Припоминаю, что вы что-то такое говорили, но я не думала, что вы поедете прямо сегодня. Я провожу вас до поезда.
Шейла была возбуждена больше обычного и мило болтала о мелочах рутинной жизни в «Сан-Суси». Она разговаривала с Таппенс, пока поезд не отошел.
Помахав в окно и глядя, как уменьшается женская фигурка на перроне, Таппенс села в купе у окна и серьезно задумалась.
Случайно ли оказалась Шейла на станции как раз в это время? Или это свидетельство осторожности врага? Может, миссис Перенья пожелала убедиться, что эта болтливая миссис Бленкенсоп действительно уехала в Лондон?
Было очень на то похоже.
Только на другой день Таппенс удалось поговорить с Томми. Они условились никогда не беседовать под крышей «Сан-Суси».
Миссис Бленкенсоп встретилась с мистером Медоузом, когда его сенная лихорадка немного унялась и он вышел прогуляться по берегу. Они уселись на одной из скамеечек на эспланаде.
– Ну? – сказала Таппенс.
Томми медленно кивнул. Вид у него был несчастный.
– Да, – сказал он. – Кое-что нашел. Но, Господи, денек был тот еще… Постоянно торчал у двери, глядя в щелку. Шея затекла.
– К чертям твою шею, – бесчувственно ответила Таппенс. – Рассказывай.
– Естественно, горничные заходили прибираться и заправлять постель. Заходила миссис Перенья – но в тот момент, когда в комнате были горничные, она сделала им выволочку за какой-то промах. Один раз забегала Бетти и вышла с игрушечной собачкой.
– Да-да. Еще кто-нибудь?
– Только один человек, – медленно проговорил Томми.
– Кто?
– Карл фон Дейним.
– О! – Таппенс ощутила болезненный укол. Значит, в конце концов… – Когда? – спросила она.
– Во время ланча. Он рано ушел из столовой, поднялся в свою комнату, затем прошмыгнул по коридору в твою. И пробыл там около четверти часа. – Томми помолчал. – Как понимаю, все ясно?
Таппенс кивнула.
Да, все было ясно. Карлу фон Дейниму незачем было заходить в комнату миссис Бленкенсоп и оставаться там четверть часа, за исключением одного дела. Его причастность была доказана. Великолепный актер, подумала Таппенс…
Но как же искренне он говорил тем утром! Что же, возможно, в какой-то мере он говорил правду. Успех обмана заключается в том, чтобы вовремя добавить дозу правды. Да, Карл фон Дейним был патриотом – шпионом, работающим на благо своей страны. За это он заслуживал уважения. И смерти.
– Как жаль, – медленно сказала она.
– Мне тоже, – ответил Томми. – Приятный парень.
– Мы с тобою могли бы делать в Германии то же, что и он, – сказала Таппенс.
Ее муж кивнул.
– Что же, – продолжила она, – теперь мы худо-бедно понимаем ситуацию. Карл фон Дейним сотрудничает с Шейлой и ее матерью. Вероятно, главная здесь – миссис Перенья. Затем – та иностранка, что говорила с Карлом вчера. Она тоже как-то замешана в дело.
– И что мы теперь будем делать?
– Мы должны как-то исхитриться и обыскать комнату миссис Перенья. Там может найтись что-нибудь, какой-нибудь намек… И еще мы должны следить за нею – куда она ходит, с кем встречается… Томми, надо, чтобы сюда приехал Альберт.
Томми задумался.
Много лет назад Альберт, посыльный в отеле, помогал молодым Бересфордам и участвовал в их приключениях. Позже он работал на них и был их единственной опорой. Шесть лет назад Альберт женился и теперь был гордым владельцем паба «Утка и пес» в Южном Лондоне.
– Альберт будет в восторге, – быстро продолжала Таппенс. – Мы устроим его здесь. Он может остановиться в пабе возле станции и следить за семейством Перенья или кем-то еще.
– А миссис Альберт?
– Она уехала в Уэльс к матери вместе с детьми в прошлый понедельник, подальше от воздушных налетов. Все складывается отлично.
– Да, старушка, это хорошая идея. Если кто-то из нас будет за нею следить, это вызовет подозрения. Альберт подойдет как нельзя лучше… Теперь вот что – мне кажется, что мы должны следить за этой так называемой полячкой, которая разговаривала с Карлом и бродит тут поблизости. Мне кажется, что она связная от другой группы диверсантов, – и нам надо это выяснить.
– Да, я согласна. Она приходит либо получать приказы, либо передавать сообщения. Когда мы увидим ее в другой раз, один из нас должен проследить за нею и узнать о ней побольше.
– А как насчет обыска в комнате миссис Перенья – и, полагаю, еще и Карла?
– Не думаю, чтобы там что-то нашлось. В конце концов, он немец, стало быть, полиция имеет право устроить у него обыск, так что он постарается не держать у себя ничего подозрительного. С Перенья будет сложнее. Когда она выходит из дома, там часто остается Шейла, к тому же Бетти и миссис Спрот бегают повсюду, и миссис О’Рурк подолгу сидит у себя в комнате… – Она помолчала. – Лучше всего сделать это во время ланча.
– Как мастер Карл?
– Именно. У меня может разболеться голова, и я пойду к себе… нет, кто-то может захотеть проводить меня… А, знаю! Я тихонько зайду перед ланчем и, никому не говоря, поднимусь к себе. А после ланча скажу, что у меня болит голова.
– Может, лучше я? Моя лихорадка утром снова может разыграться.
– Мне кажется, что лучше я. Если меня застукают, я всегда могу сказать, что искала аспирин или что-нибудь еще. А одинокий жилец в комнате миссис Перенья вызовет много толков.
Томми ухмыльнулся:
– Причем скандальных. – Его улыбка угасла. Вид у Бересфорда стал суровый и озабоченный. – Надо сделать это как можно скорее. Дурные сегодня новости… Мы должны сделать хоть что-нибудь, и как можно быстрее.
Томми по ходу прогулки зашел на почту, откуда позвонил мистеру Гранту и сказал, что «последняя операция оказалась успешной, и наш друг К. определенно причастен к делу».
Затем он написал письмо и отправил его мистеру Альфреду Батту, «Утка и пес», Гламорган-стрит, Кеннингтон.
Затем он купил себе еженедельную газету, которая заявляла всем англичанам, что только она рассказывает правду, и с беспечным видом зашагал назад, в направлении «Сан-Суси».
По дороге его по-дружески окликнул коммандер Хайдок, который высунулся из окна своего двухместного автомобиля:
– Привет, Медоуз, вас подбросить?
Томми с благодарностью согласился и сел в машину.
– Так вы эту бумажонку читаете? – Хайдок глянул на красную обложку «Инсайд уикли ньюз».
Мистер Медоуз изобразил некоторое смущение, как и все читатели этой газеты, когда их об этом спрашивают.
– Жуткая газетенка, – согласился он. – Но порой, понимаете ли, кажется, что они действительно знают, что происходит за кулисами.
– А порой ошибаются.
– О да.
– Правда в том, – сказал коммандер Хайдок, довольно лихо огибая круговой перекресток, едва не столкнувшись с большим фургоном, – что когда эти жулики оказываются правы, это запоминается. А когда тычут пальцем в небо – вы об этом забываете.
– Вы думаете, что в слухах о том, что Сталин хочет с нами переговоров, есть доля истины?
– Выдают желаемое за действительное, – сказал коммандер Хайдок. – Эти русские чертовски коварны и всегда такими были. Вот что я скажу – нельзя им верить. Вас что, продуло?
– Да нет, сенная лихорадка. У меня она бывает в это время.
– А, ну да… Я-то сам ею не страдаю, но у меня был приятель, которому приходилось солоно. Каждый июнь она регулярно укладывала его в постель. Вы как, нормально себя чувствуете, чтобы в гольф сыграть?
Томми ответил, что очень хотел бы.
– Отлично. Как насчет завтра? Вот что, мне тут надо на встречу по предотвращению высадки вражеского десанта… Собрать корпус местных волонтеров – просто отличная идея, на мой взгляд. Всем надо делать свое дело. Ну что, значит, играем в шесть?
– Спасибо большое, я с удовольствием.
– Отлично. Значит, заметано.
Коммандер резко затормозил у ворот «Сан-Суси».
– Как поживает красотка Шейла? – спросил он.
– Думаю, хорошо. Я редко ее видел.
Хайдок разразился лающим смехом.
– Готов поспорить, вам бы хотелось почаще! Симпатичная, но чертовски грубая. Она неровно дышит к тому немцу. Это, по мне, чертовски непатриотично. Ладно, ей наплевать на старую перечницу вроде меня или вас, но в нашей армии полно хороших парней. Какого ж черта ей понадобилась эта немчура? Меня это просто бесит.
– Полегче, он как раз поднимается на холм позади нас, – сказал мистер Медоуз.
– А пускай слышит, мне плевать! Даже и хорошо, если слышит! Я бы с удовольствием дал пинка мастеру Карлу! Каждый достойный немец сражается за свою страну, а не прячется здесь от войны!
– В любом случае на одного немца меньше для вторжения в Англию, – сказал Томми.
– То есть в смысле, что он уже здесь? Ха-ха! Неплохо, мистер Медоуз! Но я не верю в эту брехню про вторжение. К нам никогда никто не вторгался и не вторгнется. Слава богу, у нас флот есть!
На этой патриотической ноте коммандер резко нажал газ, и машина рванулась с места вверх по холму в направлении «Приюта контрабандиста».
Таппенс оказалась у ворот «Сан-Суси» в двадцать минут второго. Она свернула с дороги, прошла через сад и вошла в дом через открытое окно гостиной. Издалека слышался запах ирландского рагу, стук тарелок и голоса. В «Сан-Суси» полным ходом шла готовка обеда.
Таппенс подождала у двери гостиной, пока Марта, горничная, не прошла по коридору в столовую, затем быстро сняла туфли и побежала вверх по лестнице. Она вошла к себе, надела тапочки, а затем пересекла лестничную площадку и вошла в комнату миссис Перенья.
Оказавшись внутри, Таппенс осмотрелась, и ее накрыла волна отвращения. Грязное это дело. Непростительное – если миссис Перенья окажется просто миссис Перенья. Лезть в чужую личную жизнь… Таппенс по-собачьи встряхнулась, как в юности. Война есть война!
Женщина подошла к письменному столу. Она двигалась быстро и умело и вскоре проверила содержимое ящичков. Один ящичек высокого бюро был заперт.
У Томми был определенный набор инструментов и инструкция к действию. Все это он передал Таппенс.
Пара умелых движений кистью – и ящик сдался.
Внутри был сейф, в котором находилось двадцать фунтов купюрами и несколько серебряных монет, а также шкатулка для украшений. И куча бумаг. Это больше всего интересовало Таппенс. Она быстро просмотрела их – естественно, бегло, на большее не было времени.
Это были документы по кредиту на «Сан-Суси», банковские счета, письма. Время летело быстро. Таппенс просматривала документы, жестко сосредоточившись на всем, что могло иметь двойной смысл. Два письма от подруги из Италии, бессвязные, сбивчивые, с виду совершенно невинные. Но, возможно, не настолько безобидные, как казались. Письмо от какого-то Саймона Мортимера из Лондона – сухое деловое письмо, настолько краткое, что Таппенс не понимала, зачем его вообще хранить. Или мистер Мортимер был не настолько безобидной персоной, как могло показаться? Внизу пачки писем было выцветшее письмо, подписанное «Пат», которое начиналось словами: «Это последнее мое письмо к тебе, Эйлин, дорогая…»
Нет, только не это! Таппенс не могла заставить себя читать такое. Она сложила его, положила поверх него остальные письма. Внезапно всполошившись, задвинула ящик – запереть его не было времени, – и когда миссис Перенья вошла, Таппенс рассеянно рылась среди флакончиков на умывальном столике.
Миссис Бленкенсоп обернулась к хозяйке пансионата, и ее глупое лицо покраснело.
– Ох, миссис Перенья, простите меня… У меня так болит голова, что я почти ничего не вижу, я хотела принять аспирин и лечь, но свой не нашла, потому я подумала, что вы не обидитесь, я же знала, что у вас есть, вы как-то давали его мисс Минтон.
Миссис Перенья вошла в комнату. В голосе ее слышалась некоторая резкость.
– Конечно, миссис Бленкенсоп, но почему вы просто не попросили у меня?
– Да, конечно, надо было попросить… Но я знала, что вы заняты обедом, а я так не люблю, понимаете, чтобы вокруг меня хлопотали…
Пройдя мимо Таппенс, миссис Перенья взяла с полочки баночку с аспирином.
– Сколько вам дать таблеток? – сухо спросила она.
Миссис Бленкенсоп взяла три. Под конвоем миссис Перенья она вошла в свою комнату и торопливо отвергла предложение положить в постель бутылку с горячей водой.
Миссис Перенья не преминула оставить последнее слово за собой, выходя из комнаты.
– Но у вас был свой аспирин, миссис Бленкенсоп, я видела.
– Я знаю, – быстро ответила Таппенс. – Я знаю, что он где-то был, но, глупость какая, не могу вспомнить, куда я его дела.
– Ладно, отдохните хорошенько до чая, – сверкнула белыми зубами миссис Перенья.
Она вышла и закрыла за собой дверь. Таппенс глубоко вздохнула и легла в постель на случай, если миссис Перенья вернется.
Не заподозрила ли она чего-нибудь? Эти зубы, такие крупные и белые, – это чтобы съесть тебя, дитя мое. Таппенс всегда приходили на ум эти слова, когда она видела эти зубы. Да и руки у миссис Перенья были большие и пугающие.
Вроде бы она отреагировала на присутствие Таппенс в своей комнате довольно естественно. Но она вернется и увидит, что ящик ее бюро открыт. Вызовет ли это у нее подозрения? Или миссис Перенья подумает, что сама случайно оставила его открытым? Иногда ведь бывает такое… Сумела ли Таппенс сложить письма так, как они лежали прежде?
Скорее всего, даже если миссис Перенья и заметит, то она заподозрит кого-нибудь из слуг, чем «миссис Бленкенсоп». А если и заподозрит, то, вероятно, только в излишнем любопытстве. Таппенс знала, что на свете полно людей, которые повсюду суют свой нос.
Но если миссис Перенья – знаменитая немецкая шпионка Игрек, она заподозрит слежку.
Не было ли в ее поведении необычной настороженности? Вроде бы она вела себя естественно – за исключением той сухой ремарки насчет аспирина.
Внезапно Таппенс села на кровати. Она вспомнила, что ее аспирин вместе с флакончиком йода и соды лежали в глубине ящика ее письменного стола, куда она сунула их не распаковывая.
Стало быть, не только она шарила в чужих комнатах. В этом миссис Перенья опередила ее.