Когда Рейс вошел, Рут Лессинг разбирала бумаги на большом столе. Черный пиджак, черная юбка, белая блузка, действия размеренные и неторопливые. Под глазами черные круги, рот сведен в печальную тонкую линию, но горе свое, если это было горе, она держала в руках, как и прочие свои чувства.

Рейс объяснил, зачем пришел, и она с готовностью откликнулась:

– Хорошо, что вы пришли. Конечно, я знаю, кто вы. Господин Бартон ждал вчера, что вы появитесь, верно? Помню, он об этом говорил.

– Он говорил об этом до вечеринки?

Рут задумалась.

– Нет. Когда все рассаживались за столом. Помню, я даже немного удивилась. – Она умолкла, чуть вспыхнула. – Не тому, конечно, что он пригласил вас. Я знаю – вы старый друг. Он ждал вас на вечеринке и год назад. Меня удивило другое: если должны прийти вы, странно, что господин Бартон не пригласил еще одну даму, для равного количества… Хотя, конечно, если вы должны были появиться позже или не появиться вовсе… – она не закончила фразу. – Что за глупости я говорю. Зачем теперь вспоминать об этих мелочах, какое они имеют значение? Что-то я с утра совсем отупела.

– Но на работу вы пришли, как обычно?

– Конечно, – она удивилась, даже поразилась. – Работа есть работа. Нужно все привести в порядок, обо всем договориться.

– Джордж всегда говорил мне, что полностью полагается на вас, – мягко сообщил Рейс.

Она отвернулась. Едва заметно сглотнула, моргнула глазами. Она хорошо держалась, и это отсутствие эмоций почти убедило его в ее полной невиновности. Почти, но не совсем. Ему доводилось встречать женщин, которые были прекрасными актрисами, чьи покрасневшие веки и черные круги под глазами объяснялись отнюдь не естественными причинами, а искусной игрой.

Не стоит торопиться с выводами, сказал он себе, но в хладнокровии ей не откажешь.

Рут повернулась спиной к столу и спокойно ответила на его последний вопрос:

– Я работала у него много лет, в апреле было бы восемь; конечно, я привыкла к нему, и мне кажется, что он… мне доверял.

– Не сомневаюсь. – Он добавил: – Сейчас время обеда. Может быть, перекусим в каком-нибудь тихом месте? Я бы о многом хотел с вами поговорить.

– Спасибо. С большим удовольствием.

Рейс повел ее в небольшой известный ему ресторан, где столы стояли на удалении друг от друга и можно было спокойно беседовать. Он сделал заказ и, когда официант ушел, посмотрел на спутницу. Гладко зачесанные темные волосы, тонкая линия рта, твердый подбородок – ее вполне можно признать симпатичной.

Пока не принесли еду, они говорили на отвлеченные темы, по его инициативе, и мисс Лессинг проявила себя девушкой умной и здравомыслящей.

Наконец, после паузы, она спросила:

– Вы ведь хотите поговорить о вчерашнем вечере? Пожалуйста, я готова. Все это так невероятно, что мне хочется выговориться. Не случись это на моих глазах, я бы ни за что в это не поверила.

– Вы уже говорили со старшим инспектором Кемпом?

– Да, вчера вечером. С виду человек умный и опытный. – Она помолчала. – Неужели это было убийство, полковник Рейс?

– Это вам сказал Кемп?

– Напрямую нет, но по его вопросам было ясно, что у него на уме.

– Насчет того, было это убийство или самоубийство, у вас может быть свое мнение, мисс Лессинг, как и у всех остальных. Вы хорошо знали Бартона, видимо, провели в его обществе почти весь вчерашний день. Как он держался? Как обычно? Или был обеспокоен, расстроен, возбужден?

Она заколебалась.

– Трудно сказать. Пожалуй, он был и расстроен, и обеспокоен – но на то была причина.

Она рассказала о новых обстоятельствах в связи с Виктором Дрейком, кратко описала карьеру этого молодого человека.

– Хм-м, – произнес Рейс. – Без черной овцы не обходится. И что же, Бартон был из-за него расстроен?

– Трудно объяснить, – медленно произнесла Рут. – Я ведь очень хорошо знала господина Бартона. Эта история всегда его раздражала и тревожила, а тут госпожа Дрейк, как обычно, подлила масла в огонь – и он хотел быстро этот вопрос решить. Но у меня сложилось впечатление…

– Какое, мисс Лессинг? Уверен, ваши впечатления будут точными.

– Мне показалось, он был раздражен как-то иначе, не как обычно, если так можно выразиться. Потому что к этой истории так или иначе приходилось возвращаться. В прошлом году Виктор Дрейк приезжал сюда, у него были неприятности, пришлось посадить его на корабль и отправить в Южную Америку, а в июне он снова прислал телеграмму с просьбой о деньгах. Так что реакция господина Бартона на эти вещи мне была известна. И в этот раз мне показалось: раздражен он был главным образом тем, что телеграмма прибыла в неподходящее время – когда он был занят подготовкой вечеринки. Она настолько его захватила, что все другие проблемы вызывали у него недовольство.

– А эта вечеринка, мисс Лессинг, не казалась вам странной?

– Казалась. Она занимала все его мысли. Он ждал ее и был возбужден, как ребенок.

– Вам не приходило в голову, что у этой вечеринки есть некий второй план?

– В смысле, что она точно повторяла вечеринку годичной давности, когда госпожа Бартон ушла из жизни?

– Да.

– Откровенно говоря, сама эта идея мне казалась бредовой.

– И Джордж вам ничего не объяснил, как-то с вами не поделился?

Она покачала головой.

– Скажите, мисс Лессинг, а вы когда-нибудь сомневались в том, что госпожа Бартон совершила самоубийство?

На лице ее отразилось удивление.

– Нет.

– Джордж Бартон не говорил вам, что его жену убили и он в этом убежден?

Рут уставилась на него.

– Джордж был в этом убежден?

– Вижу, для вас это новость. Да, мисс Лессинг, Джордж получил анонимные письма, в которых утверждалось: его жена не покончила с собой, она была убита.

– Вот почему он так странно вел себя все лето! Я не могла понять, что с ним происходит.

– Об анонимных письмах вы ничего не слышали?

– Нет. Их было много?

– Мне он показал два.

– А я об этом ничего не знала!

В ее голосе прозвучала горькая обида. Полковник минуту смотрел на нее, потом спросил:

– Ну, что скажете, мисс Лессинг? Как считаете: мог Джордж совершить самоубийство?

Она покачала головой:

– Нет, не мог.

– Но вы же сказали, что он был возбужден, расстроен?

– Да, но это длилось достаточно долго. Теперь ясно, почему. Понятно и почему он был так взволнован из-за вечеринки. Видимо, вбил себе в голову, что, если повторить условия того вечера, он получит какие-то дополнительные сведения – бедняга Джордж, из-за всего этого он был в полном смятении.

– А что скажете о Розмари Бартон, мисс Лессинг? Все еще считаете, что ее смерть была самоубийством?

Она нахмурилась.

– Никак иначе я эту смерть не воспринимала. Мне казалось, что это естественно.

– Депрессия после гриппа?

– Не только. Ведь она была несчастлива. Это было видно.

– И можно было догадаться о причине?

– Ну… да. Я по крайней мере это видела. Конечно, я могу ошибаться. Но у таких, как госпожа Бартон, все наружу – они и не думают скрывать свои чувства. К счастью, господин Бартон ничего не знал… Да, она была очень несчастлива. И я знаю, что кроме гриппа у нее в тот вечер сильно болела голова.

– Откуда вы об этом знаете?

– Я слышала, как она сказала об этом леди Александре – в гардеробной, где мы снимали верхнюю одежду. Розмари сказала: «Жаль, что у меня нет с собой ничего от головной боли». По счастью, у леди Александры такие пилюли были, она их Розмари и дала.

Рука полковника с бокалом в руке застыла в воздухе.

– И та взяла?

– Да.

Не донеся бокала до губ, Рейс опустил его и посмотрел на собеседницу. Вид у нее был безмятежный, она не придала никакой важности тому, что только что сказала. Но это было важно. Ведь со своего места за столом Сандре было труднее других незаметно положить что-то в бокал Розмари. Теперь стало ясно, что у нее была другая возможность дать Розмари яд. Например, в медицинской пилюле. Обычная пилюля растворяется за несколько минут, но, возможно, эта была какая-то особая, со слоем желатина или какого-то другого вещества. Либо Розмари проглотила ее не сразу, а чуть позже.

– Вы видели, что она ее приняла? – резко спросил он.

– Что-что?

По ее удивленному лицу он понял: мысли ее бродят где-то далеко.

– Вы видели, что Розмари Бартон проглотила пилюлю?

Рут вздрогнула.

– Я… нет, не видела. Она просто поблагодарила леди Александру.

То есть Розмари могла положить пилюлю в сумочку, а потом, во время кабаре, когда головная боль усилилась, опустить ее в свой бокал шампанского и дать ей раствориться. Это, конечно, всего лишь предположение, но пищу для размышлений дает.

– Почему вы меня об этом спрашиваете?

Глаза Рут вдруг сузились, в них замелькали вопросы. А он следил, как ему казалось, за работой ее интеллекта.

Наконец она сказала:

– Я поняла. Поэтому Джордж и купил этот дом – быть поближе к Фарради. Теперь понятно, почему он не рассказал мне об этих письмах. В первую минуту меня это просто поразило – как же так? Конечно, раз он этим письмам верил, получается, что убил ее один из нас – из пяти человек, кто сидел тогда за столом. Этим человеком… вполне могла быть и я!

Рейс спросил, как можно мягче:

– А у вас были причины убивать Розмари Бартон?

Ему показалось, что Рут не услышала его вопроса. Она сидела совершенно неподвижно, опустив глаза к полу.

Но вот она глубоко вздохнула, подняла голову – и решительно посмотрела ему в глаза.

– О таких вещах не принято говорить, – начала она. – Но, наверное, вам следует знать. Я любила Джорджа Бартона. Еще с той поры, когда он даже не встретил Розмари. Скорее всего, он об этом не догадывался и, уж во всяком случае, не отвечал взаимностью. Он был ко мне привязан, даже очень – но это совсем другое дело. И все же я думала, что могла бы стать ему хорошей женой, сделать его счастливым. Он любил Розмари, но счастлив с ней не был.

– А вы, – спросил Рейс мягко, – ее недолюбливали?

– Да. Поймите, она была очень красивой, очень привлекательной, на свой манер даже очаровательной. Впрочем, на меня ее чары не распространялись никогда. Да, я ее недолюбливала. Конечно, ее смерть меня потрясла, потрясло и то, как она умерла – но большого сожаления не было. Боюсь, я даже была рада.

Она умолкла.

– Давайте поговорим о чем-то другом.

– Я бы хотел, – быстро ответил Рейс, – чтобы вы подробно рассказали мне все, что помните, о вчерашнем дне, с самого утра, особенно все, что делал или говорил Джордж.

Рут деловито описала события вчерашнего утра: Джордж был раздражен назойливостью Виктора, она по его поручению звонила в Южную Америку, вела необходимые переговоры и, к удовольствию Джорджа, уладила дело. Потом приехала в «Люксембург», где возбужденный Джордж пытался играть роль хозяина. Так она дошла до финального момента трагедии. Ее версия событий во всех отношениях совпадала с тем, что ему уже было известно.

Нахмурившись, Рут заговорила о том, чего не мог взять в толк и он сам.

– Это не было самоубийством, уверена, но откуда взяться убийству? Как его совершить? Ответ – никто из нас отравить его не мог! Значит, кто-то подсыпал в бокал Джорджа яд, пока мы все танцевали? Если так – то кто? Что-то здесь не стыкуется.

– Свидетели говорят, что, пока вы танцевали, к столу никто не подходил.

– Вот видите – не стыкуется! Не мог же цианид попасть в бокал сам!

– Может быть, у вас все-таки есть какие-то мысли – или подозрения – о том, кто мог положить цианид в бокал? Обдумайте еще раз события вчерашнего вечера. Может, было хоть что-то, какая-то мелочь, которая кажется подозрительной, пусть в самой малой степени?

Рейс увидел, что лицо ее изменилось, в глазах мелькнула тень сомнения. После крохотной, бесконечно малой паузы она ответила:

– Ничего.

Но что-то было. Он это почувствовал. Она что-то услышала, заметила, но по какой-то причине решила оставить это при себе.

Давить на нее он не стал – Рут не из тех, с кем подобный метод уместен. Если у нее есть причина что-то утаить, решения она не изменит.

И все же что-то было. Это знание ободрило его, придало уверенности. В окружавшей его непроницаемой стене появилась легкая трещинка.

Рейс распростился с Рут после обеда и поехал на Элвастон-сквер, но мысли были заняты ею.

Могла ли быть виновной она – Рут Лессинг? В общем и целом полковник был на ее стороне. Он видел, что она вела себя искренне, держалась открыто.

Способна ли она на убийство? По правде говоря, на убийство способны многие. Это не значит, что они в душе убийцы – но совершить одно конкретное убийство могут. Поэтому так трудно кого-то сразу вывести за скобки. В этой молодой женщине была некая безжалостность. И мотив, даже не один. Убрав Розмари, она получала реальную возможность стать госпожой Джордж Бартон. На такой брак можно смотреть по-разному – то ли это брак по расчету, то ли по любви, но для реализации этого плана требовалось устранить Розмари.

Просто выйти замуж за богатого – едва ли, не тот случай. Рисковать головой, чтобы стать женой богатого, и только – Рут для такого решения слишком трезва и осторожна. Значит, любовь? Возможно. При всей холодности и отстраненности мисс Лессинг, скорее всего, относилась к типу женщин, которые могут сгорать от страсти к одному человеку.

Допустим, она любила Джорджа и ненавидела Розмари… Что ж, она могла хладнокровно спланировать смерть Розмари – и привести приговор в исполнение. И все прошло без сучка без задоринки; никому и в голову не пришло, что ее убили, – это говорит о подлинных возможностях Рут.

А потом Джордж получил анонимные письма (кто их писал и зачем – эти вопросы с самого начала дразнили его и не давали покоя), стал что-то подозревать. Решил подготовить ловушку. И Рут поняла, что должна заткнуть ему рот… Нет, не получается. На правду не тянет. Причиной его убийства была паника, а Рут Лессинг не похожа на паникершу. У нее голова работает лучше, чем у Джорджа, она без труда обошла бы любую его ловушку.

Видимо, Рут здесь ни при чем.