Мистер Саттерсуэйт чувствовал себя старым, и это было неудивительно, потому что, по мнению многих людей, он действительно был старым. Беспечная молодежь обычно говорила между собой: «Старина Саттерсуэйт? Да ему уже, наверное, все сто лет, ну или по крайней мере восемьдесят». А самые добрые девушки снисходительно ворковали: «Ах, Саттерсуэйт! Да, он почти старик. Ему, должно быть, шестьдесят». И это было еще обиднее, потому что на самом деле ему было шестьдесят девять.

Однако сам он не считал себя стариком. Шестьдесят девять был как раз интересный возраст, возраст безграничных возможностей, возраст, когда наконец начинаешь использовать опыт, накопленный за всю жизнь. А вот ощущать себя старым было совсем другое – это означало унылое состояние души, при котором начинаешь задавать себе разные тоскливые вопросы. Например, кто же ты в этом мире? Небольшой, высохший с годами старик, без жены и детей, без каких-либо родственников, обладатель ценной коллекции предметов искусства, которая в настоящий момент тебя совсем не греет… И никого не волнует, жив ты или умер…

И в этот момент мистер Саттерсуэйт резко прекратил свои медитации. Его мысли слишком мрачны и бесполезны. Никто лучше его не знает, что жена почти наверняка ненавидела бы его или он – ее, а дети были бы постоянным источником беспокойства и волнения и что их претензии на его любовь и свободное время только усиливали бы его мучительное беспокойство.

– Комфорт и спокойствие, – твердо произнес мистер Саттерсуэйт, – именно в этом заключается смысл жизни.

Последняя мысль напомнила ему о письме, полученном утром. Он достал его из кармана и с удовольствием перечитал еще раз. Начать с того, что письмо было от одной герцогини, а мистер Саттерсуэйт любил получать весточки от герцогинь. Правда, письмо начиналось требованием сделать взнос в один из благотворительных фондов, и если бы не это, то, скорее всего, никогда не было бы написано, но составлено оно было настолько приятно, что мистер Саттерсуэйт забыл о причинах его написания.

«Итак, Вы решили покинуть Ривьеру – писала герцогиня. – А на что похож этот Ваш остров? Каковы цены? Канотти бесстыдно поднял цены в этом году, и я больше сюда не приеду. Может быть, если Ваши впечатления будут положительными, на будущий год я тоже попробую Ваш остров. Хотя пять дней на пароходе для меня чересчур. Так Вы, значит, относитесь к тем людям, которых не интересует ничего, кроме собственных удобств и комфорта? Вас может оправдать только одна вещь на свете, Саттерсуэйт, – Ваш неизбывный интерес к жизни других людей…»

Сложив письмо, мистер Саттерсуэйт ясно представил себе герцогиню. Ее вредность, ее неожиданную и пугающую доброту, ее острый язычок, ее неукротимое жизнелюбие…

Жизнелюбие! Каждый должен любить жизнь.

Мистер Саттерсуэйт достал еще одно письмо, на которое была приклеена немецкая марка – оно было написано молодой певицей, которой он патронировал. Это было письмо, полное сердечных благодарностей.

«Как я смогу отблагодарить Вас, мой дорогой мистер Саттерсуэйт? Восхитительно знать, что через несколько дней я буду петь Изольду…»

Жаль, что ее дебютной партией стала Изольда. Очаровательное, трудолюбивое дитя, Ольга, с прекрасным голосом и с полным отсутствием какого-либо темперамента. Он промурлыкал про себя: «Пусть страх внушит мое веленье: жду вассала я, Изольда!»[40] Нет, у этого дитя нет этого – этого жизнелюбия, этого неукротимого желания, которое выражается в последних словах «Ich Isolde!»[41].

И все-таки приятно сознавать, что он кому-то помог. Этот остров действует на него угнетающе. Зачем, ну зачем, в самом деле, он покинул Ривьеру, которую так хорошо знал и где все так хорошо знали его? Здесь он никого не интересовал. Никто, кажется, не осознавал, что перед ними тот самый мистер Саттерсуэйт, друг Герцогинь и Графинь, Писателей и Певцов. Ни один из живущих на острове ничего не представлял из себя ни в социальной, ни в артистической сферах. Большинство людей приезжало сюда семь, четырнадцать или двадцать один год подряд, и другие оценивали их, как и они сами себя, только по количеству сезонов, проведенных здесь.

С глубоким вздохом мистер Саттерсуэйт направился от отеля вниз, в сторону небольшого раскидистого залива. Его дорога пролегала мимо квартала лачуг – пятна, бравирующего своими яркими цветами, – который заставлял его чувствовать себя еще старше и потасканней, чем когда-либо.

– Я старею, – пробормотал он. – И начинаю уставать от жизни.

Мистер Саттерсуэйт обрадовался, что лачуги остались позади, и теперь шел по выгоревшей от солнца улице, в конце которой виднелось голубое море. Посреди улицы стояла беспородная собака, которая зевала и потягивалась в утренних лучах солнца. Потянувшись до последней степени экстаза, она села на задние лапы и стала с упоением чесаться. Потом встала, встряхнулась и осмотрелась кругом в поисках новых радостей, которые ей предлагала жизнь.

На обочине дороги лежала груда мусора, и она, принюхиваясь, направилась, в приятном ожидании, именно в ее сторону. И нос ее не подвел! Запах был таким густым, что превзошел все ее ожидания! Собака с восторгом понюхала, а затем, внезапно забыв о всех приличиях, улеглась на спину и стала кататься в этих восхитительных помоях. Было видно, что сегодняшнее утро начиналось для нее в собачьем раю.

Наконец, слегка устав, она поднялась на ноги и опять вышла на середину улицы.

И в этот момент, совершенно неожиданно, из-за угла появился полуразвалившийся автомобиль, который наехал на нее и продолжил свой путь, даже не притормозив.

Собака поднялась на ноги и несколько мгновений смотрела на мистера Саттерсуэйта с немой укоризной, а потом упала на дорогу. Мистер Саттерсуэйт подошел и наклонился над ней. Та была мертва. Он продолжил свой путь, размышляя о жестокости и трагизме жизни. Какое странное немое осуждение светилось в глазах этой собаки! «Жизнь, – казалось, говорили они. – Прекрасный мир, в который я так верила! За что ты сделал это со мной?»

Мистер Саттерсуэйт прошел мимо пальм, за которыми были разбросаны белые домики; мимо черного пляжа из вулканического песка, на котором гремел прибой и с которого когда-то известный английский пловец был унесен в море, где и утонул; мимо бассейнов в скалах, в которых барахтались дети и пожилые матроны, называвшие это плаванием, – и по крутой извилистой тропинке поднялся на вершину скалы. Здесь, на самом краю, стоял дом, удачно названный «Вершиной мира». Белый дом, с закрытыми облупившимися зелеными ставнями, был окружен красивым садом, а проходящая под кипарисами тропинка вела к площадке на самом краю вершины, с которой можно было смотреть далеко-далеко на синее море, раскинувшееся далеко внизу.

Именно сюда и направлялся мистер Саттерсуэйт. Он полюбил этот сад у «Вершины мира», но к самой вилле никогда не подходил. Она выглядела пустой. Мануэль, садовник-испанец, желал прохожим доброго утра и галантно вручал дамам букеты, а джентльменам – отдельные цветки, которые можно было использовать как бутоньерку. От постоянных улыбок его лицо покрылось морщинами.

Иногда мистер Саттерсуэйт придумывал истории о владельцах виллы. Его любимой была история об испанской танцовщице, известной во всем мире своей красотой, которая спряталась здесь, чтобы никто не узнал, что ее красота померкла.

В своих мечтах он видел, как она в сумерках выходит из дома и прогуливается по саду. Иногда у него появлялось желание узнать у Мануэля всю правду, но он ему не поддавался, предпочитая свои фантазии.

Обменявшись с садовником парой слов и с благодарностью приняв от него оранжевый бутон розы, мистер Саттерсуэйт прошел под кипарисами к морю. Сидеть здесь, на краю отвесного обрыва, было необычно, но приятно. Это заставило его вспомнить «Тристана и Изольду» и начало третьего акта, когда Тристан и Курвенал ждут, а потом из моря появляется Изольда, и Тристан умирает у нее на руках («Нет, крошка Ольга никогда не сможет спеть Изольду, Изольду Корнуэльскую, которая любила и ненавидела, как настоящая королева…»). Мистер Саттерсуэйт поежился. Ему было холодно и одиноко… Что же он успел совершить в этой жизни? Ничего, абсолютно ничего. Даже меньше, чем та собака на улице…

От этих грустных мыслей его отвлек неожиданный звук. Мистер Саттерсуэйт не услышал шаги и узнал о том, что он не один, только по односложному английскому восклицанию «черт!».

Оглянувшись, он увидел молодого человека, который смотрел на него с явным удивлением и разочарованием. Мистер Саттерсуэйт сразу же узнал его – мужчина приехал накануне и уже успел его заинтриговать. Мистер Саттерсуэйт назвал его молодым человеком – и действительно, по сравнению с остальными живыми мощами, населявшими отель, тот был молод, хотя ему уже и было больше сорока, а скорее даже ближе к пятидесяти. Но, несмотря на возраст, слова «молодой человек» ему подходили – мистер Саттерсуэйт редко ошибался в таких вещах, – у него была какая-то аура бессмертия. Незнакомец походил на некоторых собак, которые до старости остаются щенками.

Этот парень никогда не вырастет, то есть так, как положено, подумал мистер Саттерсуэйт.

И тем не менее в нем не было ничего от Питера Пэна[42]. Он был холеный, почти пухлый, и у него был вид человека, успешного в материальном плане и никогда не отказывающего себе в маленьких жизненных удовольствиях. У него были почти круглые карие глаза, светлые волосы, подернутые сединой, маленькие усики и довольно румяное лицо с красными прожилками.

Главное, что заинтересовало мистера Саттерсуэйта, было то, что привело мужчину на остров. Он мог представить себе, как мужчина стреляет, охотится, играет в поло, гольф или теннис, занимается любовью с хорошенькими женщинами. Но на острове не было возможности для стрельбы или охоты, здесь не играли ни во что, кроме крикета, а категория хорошеньких женщин была в первую очередь представлена пожилой мисс Бабой[43] Киндерсли. Конечно, существовали творческие люди, которые восторгались красотами окружающей природы, но мистер Саттерсуэйт был абсолютно уверен, что молодой человек к ним не относится. На нем была явная печать простого обывателя.

Пока мистер Саттерсуэйт прокручивал в голове все эти мысли, мужчина заговорил, поняв, хотя и с некоторым опозданием, что его восклицание могло быть сочтено не совсем вежливым.

– Прошу прощения, – сказал он в смущении, – я был сильно удивлен. Я не ожидал встретить здесь кого-нибудь.

Он обезоруживающе улыбнулся – у него оказалась приятная улыбка, дружелюбная и привлекательная.

– Да, – согласился с ним мистер Саттерсуэйт. – Место это довольно уединенное. – И он подвинулся, освобождая место на скамье. Мужчина принял это за немое приглашение и присел.

– Вот уж не знаю насчет уединенности, – сказал он. – Здесь все время кто-то есть.

В его голосе послышалось скрытое разочарование. «Интересно почему?» – подумал мистер Саттерсуэйт. Сам он рассматривал мужчину скорее как родственную душу. Но откуда тогда это стремление к одиночеству? Может быть, у него здесь назначено свидание? Нет, не похоже… Он опять осторожно, но пристально взглянул на своего компаньона. Где он совсем недавно видел такое выражение глаз? Это выражение молчаливого осуждения…

– Так вы здесь уже бывали? – спросил мистер Саттерсуэйт просто для того, чтобы что-то сказать.

– Я был здесь вчера вечером, после обеда.

– Неужели? А я думал, что ворота на ночь запирают.

Повисла короткая пауза, а затем молодой человек угрюмо произнес:

– Я перелез через стену.

На этот раз мистер Саттерсуэйт посмотрел на своего собеседника гораздо внимательнее. Он привык разгадывать загадки и знал, что его собеседник прибыл только накануне во второй половине дня. Значит, у него не было времени для того, чтобы насладиться видами виллы при дневном освещении, так же как не было возможности услышать о них от кого-то чужого. И тем не менее ночью, в темноте, он направился прямо сюда. Почему? Непроизвольно мистер Саттерсуэйт повернулся и бросил взгляд на виллу с зелеными ставнями, но она оставалась все такой же безжизненной, с плотно закрытыми окнами. Нет, разгадка лежала не здесь.

– И что, здесь кто-то был?

Его собеседник кивнул.

– Да. Наверное, жилец из другого отеля. На нем была странная одежда.

– Странная одежда?

– Ну да. Наряд, как у Арлекина.

– Что?

Мистер Саттерсуэйт почти выкрикнул этот вопрос. Его собеседник повернулся и с удивлением уставился на него.

– Они, наверное, часто устраивают маскарады в отелях?

– Очень, – ответил мистер Саттерсуэйт. – Очень, очень часто.

Он помолчал, а потом добавил:

– Вы должны простить мне мое волнение… Вы когда-нибудь слышали что-нибудь о катализаторе?

– Никогда. А что это такое?

– Скорость химической реакции, – серьезно процитировал мистер Саттерсуэйт, – зависит от наличия определенного вещества, которое само в процессе этой реакции остается неизменным.

– Ах вот как, – неуверенно проговорил молодой человек.

– У меня есть один друг, которого зовут мистер Кин. Так вот, его лучше всего можно описать словом «катализатор». Его присутствие означает, что скоро что-то должно произойти, потому что в его присутствии раскрываются странные тайны и делаются удивительные открытия. При этом сам он не принимает в этом никакого участия. У меня такое чувство, что вчера вы встретили здесь этого моего приятеля.

– Тогда он довольно странный человек. Он меня здорово шокировал. Сначала никого не было, а потом он вдруг неожиданно появился! Как будто вышел из моря.

Мистер Саттерсуэйт долго смотрел на маленькую площадку и крутой обрыв, которым она заканчивалась.

– Конечно, это глупость, – продолжил его собеседник, – но именно так мне показалось в тот момент. Конечно, в реальности по этому обрыву не взберется и муха. – Он взглянул через край. – Абсолютно ровная поверхность. Если туда упасть, то шансов не будет никаких.

– Можно сказать, идеальное место для убийства, – сказал мистер Саттерсуэйт приятным голосом.

Мужчина посмотрел на него так, как будто не расслышал сказанного.

– А, ну да, вы правы… – туманно произнес он.

Он сидел, делая в земле небольшие ямки своей тростью и хмурился. Неожиданно мистер Саттерсуэйт все вспомнил. Этот взгляд немого осуждения. Так же смотрела собака, которую переехали. И собака, и этот мужчина задавали один и тот же безнадежный вопрос: мир, которому я так верил, – за что ты сделал это со мной?

Теперь мистер Саттерсуэйт видел и другое сходство между мужчиной и той собакой: у них было одно и то же гедонистское отношение к жизни, та же любовь к жизненным удовольствиям, то же отсутствие привычки к анализу происходящего. Они жили настоящим моментом; мир – прекрасное место, полное чувственных удовольствий: солнца, моря, неба, кучи мусора на обочине дороги… А потом – что же потом? Собаку переехала машина, а что случилось с этим мужчиной?

И в этот момент заговорил главный герой размышлений мистера Саттерсуэйта, причем скорее с самим собой, чем с Саттерсуэйтом.

– Интересно, – произнес он, – к чему все это?

Знакомые слова, которые обычно вызывали у мистера Саттерсуэйта улыбку, – они невольно выдавали в человеке эгоиста, который рассматривал каждое происшествие в жизни или как источник наслаждений, или как источник мучений. Поэтому он не стал отвечать, а его собеседник произнес с коротким смешком, в котором слышалось извинение:

– Я слышал, что каждый мужчина в жизни должен построить дом, посадить дерево и вырастить сына. – Он помолчал и добавил: – Мне вспоминается, что я однажды посадил желудь…

Мистер Саттерсуэйт слегка пошевелился. Теперь его любопытство, тот самый интерес к жизни других людей, в котором его обвиняла герцогиня, было разбужено. Да это было и не трудно сделать. В натуре мистера Саттерсуэйта скрывалось очень много женского; он был таким же хорошим слушателем, как и любая женщина, и всегда знал, когда надо вставить словечко для поддержания беседы. Очень скоро он уже выслушивал историю своего собеседника.

Его звали Энтони Косден, и его жизнь не сильно отличалась от той, которую придумал для него мистер Саттерсуэйт. Рассказчик он был никудышный, но мистер Саттерсуэйт легко додумывал пропущенные места. Ничем не примечательная жизнь – средний доход, короткая служба в армии, занятия спортом там, где это было возможно, множество друзей, множество приятных увлечений и достаточное количество женщин. Жизнь, которая почти полностью исключает любые мыслительные процессы и неожиданности любого рода. Такую жизнь можно назвать животной.

Но есть ведь вещи и похуже, подумал мистер Саттерсуэйт, основываясь на своем собственном опыте, гораздо, гораздо хуже… Для Энтони Косдена мир был прекрасным местом. Он, конечно, тоже жаловался – просто потому, что так было принято, – но все его жалобы были какими-то пустяковыми. И вот случилось это.

Медленно и нехотя мистер Косден перешел к главной части своего рассказа. Сначала он ничего не чувствовал – почти ничего. Он был у своего врача, и тот заставил его пойти на Харли-стрит[44]. И вот он услышал невероятную правду. Сначала они хотели скрыть ее от него – говорили о необходимости поберечься, вести правильный образ жизни, но им не удалось запудрить ему мозги и в конце концов возник срок в шесть месяцев. Именно столько они дали ему – шесть месяцев.

Он посмотрел на мистера Саттерсуэйта своими растерянными глазами. Естественно, что для него это стало шоком. В таких случаях бывает трудно сообразить, что… что же все-таки делать?

Мистер Саттерсуэйт серьезно кивнул с понимающим видом.

Сначала было сложно со всем этим смириться, продолжил Энтони Косден свой рассказ. Что делать со временем? Чертовски неприятно просто сидеть и ждать, когда окочуришься. Пока еще мистер Косден не чувствовал себя больным. Возможно, это придет позже, так говорили все специалисты – они утверждали, что это неизбежно. Странно было ждать смерти, когда умирать совсем не хочется. И он решил, что лучше всего будет вести себя как ни в чем не бывало. Но это почему-то не сработало…

На этом месте мистер Саттерсуэйт прервал рассказчика и попытался деликатно выяснить, не была ли здесь замешана женщина.

Оказалось, что нет. Конечно, у мистера Косдена были отношения, но не настолько сильные. Он вращался в очень жизнерадостном обществе. В этом обществе, по его словам, «трупы не приветствовались». Да он и сам не хотел устраивать себе публичные похороны, понимая, что поставит всех в неудобное положение. Поэтому уехал за границу.

– И вы приехали на эти острова? Но с какой целью? – Мистер Саттерсуэйт искал какую-нибудь тонкую и деликатную зацепку, которая прошла мимо него, но в существовании которой он был уверен. – Может быть, вы бывали здесь раньше?

– Да, – признался Косден через силу. – Много лет назад, когда я был еще юношей.

И совершенно неожиданно, почти бессознательно, он бросил взгляд на виллу у себя за спиной.

– Я помню это место, – сказал он, кивнув на море.

– В шаге от вечности.

Энтони Косден в смятении посмотрел на мистера Саттерсуэйта.

– Ну, знаете ли… – он попытался протестовать.

– И прошлой ночью здесь кто-то оказался. А сегодня здесь оказался я. Вашу жизнь спасли – причем дважды.

– Если хотите, можете считать и так, – но, черт побери, речь идет о моей жизни. И я волен распоряжаться ею по своему усмотрению.

– Это общее место, – устало произнес мистер Саттерсуэйт.

– Я понимаю, что вы хотите сказать, – произнес Косден великодушно. – Вы будете говорить принятые в таких случаях вещи. Я сам бы попытался на вашем месте отговорить меня, хотя в глубине души вы и знаете, что я прав. Быстрый конец лучше бесконечного ожидания, которое доставляет всем неудобство и довольно дорого стоит. Хотя в моем случае – у меня нет в этом мире ни одного близкого мне существа…

– А если бы было? – резко спросил мистер Саттерсуэйт.

Косден глубоко вздохнул.

– Не знаю. Думаю, что и в таком случае это был бы наилучший выход. Но, как бы то ни было, я не…

Он неожиданно замолчал. Мистер Саттерсуэйт с любопытством смотрел на него. Неисправимый романтик, он опять подумал, что в дело должна быть замешана какая-то женщина. Но Косден это отрицал. Он говорил, что ему не на что жаловаться. В общем, он прожил хорошую жизнь и очень жаль, что она должна скоро закончиться, вот и всё. Он считал, что в жизни имел все, что стоило иметь. Кроме сына. Ему бы хотелось, чтобы у него был сын, и он хотел бы быть уверенным, что его сын будет жить после него. В остальном он настаивал на том, что его жизнь была прекрасна…

Именно в этот момент терпение покинуло мистера Саттерсуэйта. Он заявил, что никто, находящийся в стадии личинки, не может сказать о том, что знает жизнь. Поскольку слова «в стадии личинки» не произвели на Косдена никакого впечатления, мистер Саттерсуэйт попытался выразить свою мысль яснее.

– Вы ведь еще не начали жить. Вы еще в самом начале жизни.

Косден рассмеялся.

– У меня уже седые волосы, мне сорок…

Мистер Саттерсуэйт прервал его.

– Это не имеет никакого значения. Жизнь – это комбинация практического и духовного опыта. Мне, например, шестьдесят девять, и мне действительно шестьдесят девять. Я испытал, прямо или косвенно, практически все, что жизнь могла мне предложить. А вы ведете себя так, как будто рассказываете про времена года, а сами видели только зиму, с ее снегом и льдом! И ничего не знаете о весенних цветах, роскоши летних дней и падающих осенних листьях… Просто не догадываетесь об их существовании. И теперь вы отказываетесь даже от возможности узнать о них.

– Вы кажется забываете, – сухо произнес Энтони Косден, – что в моем случае мне отпущено всего шесть месяцев.

– Время, как и все остальное, понятие относительное, – заметил мистер Саттерсуэйт. – Эти шесть месяцев могут стать вашим самым интересным и долгим отрезком жизни.

Было видно, что Косдена эти слова не убедили.

– На моем месте, – настаивал он, – вы поступили бы точно так же.

Мистер Саттерсуэйт покачал головой.

– Нет, – просто ответил он. – Начнем с того, что мне не хватило бы смелости. Для этого смелость необходима, а я, по натуре своей, не храбрец. И кроме того…

– Слушаю вас…

– Мне всегда интересно, что произойдет завтра.

Неожиданно Косден со смехом поднялся на ноги.

– Что ж, сэр, большое вам спасибо, что позволили с вами пообщаться. Не знаю почему, но наговорил я здесь очень много. Забудьте об этом.

– И завтра, когда появится сообщение о несчастном случае, я не должен ничего предпринимать? Не упоминать возможности самоубийства?

– А это как вам будет угодно. Хорошо, что вы понимаете, что не можете помешать мне.

– Молодой человек, – беззаботно сказал мистер Саттерсуэйт, – я не могу вечно следить за вами. В один прекрасный день вы от меня убежите и выполните задуманное. Но вот сегодняшний день вас действительно разочаровал. Вы же не можете ничего совершить – ведь я попаду под подозрение, что это именно я столкнул вас туда.

– Это верно, – сказал Косден. – И если вы настаиваете на том, чтобы остаться здесь…

– Настаиваю, – твердо сказал мистер Саттерсуэйт.

Косден добродушно рассмеялся.

– Тогда мне придется на время отказаться от своего плана. Пожалуй, я вернусь в отель. Встретимся позже.

Мистер Саттерсуэйт остался в одиночестве рассматривать море.

– И что теперь? – негромко проговорил он. – Что дальше? Ведь должно же быть какое-то продолжение. Интересно…

Он встал и какое-то время смотрел на волны, разбивающиеся внизу о скалы. Не найдя в этом никакого вдохновения, повернулся и медленно пошел под кипарисами в сторону тихого сада. Посмотрев на молчаливый дом с закрытыми ставнями окнами, в который уже раз задумался, кто бы мог в нем жить и что происходит за его безмятежными стенами. Повинуясь внезапному импульсу, он поднялся по осыпающимся каменным ступеням и дотронулся до одной из выцветших зеленых ставень.

К его удивлению, от его прикосновения она подалась назад. Поколебавшись несколько секунд, мистер Саттерсуэйт распахнул ее настежь. В следующий момент он в замешательстве отступил. Из комнаты на него смотрела женщина. Она была в черном, и голову ей закрывала черная кружевная мантилья.

Мистер Саттерсуэйт с трудом заговорил по-итальянски, мешая его с немецкими словами – в его понимании это было, на тот момент, ближе всего к испанскому языку. Он попытался объяснить, что он просто в отчаянии и сеньора должна его простить. После этого мистер Саттерсуэйт быстро отошел назад, не дав женщине произнести ни слова.

Он уже дошел до середины двора, когда она произнесла короткое, как выстрел, слово:

– Вернитесь.

Это больше походило на команду, с которой обращаются к собаке, но в этом слове было столько уверенности, что мистер Саттерсуэйт повернулся и быстро просеменил опять к окну, прежде чем успел почувствовать обиду. Повиновался он именно так, как собака повинуется команде хозяина. Женщина все еще неподвижно стояла в окне. Она абсолютно спокойно осмотрела его с ног до головы.

– Вы англичанин, – сказала она. – Я так и думала.

Мистер Саттерсуэйт вновь стал извиняться.

– Если бы я знал, что вы англичанка, – сказал он, – то мог бы более четко выразить свои мысли. Я приношу вам свои искренние извинения по поводу того, что поступил невежливо, дотронувшись до ставни. Боюсь, что причиной для этого было только мое любопытство. Мне очень хотелось посмотреть, как выглядит этот очаровательный дом изнутри.

Неожиданно женщина рассмеялась глубоким насыщенным голосом.

– Если вы действительно хотите это увидеть, – сказала она, – то вам лучше войти.

Она отошла в сторону, и мистер Саттерсуэйт, приятно возбужденный, шагнул в комнату. Она была полутемной, так как ставни на всех остальных окнах были закрыты, но ему удалось рассмотреть, что обстановка была обшарпанная и покрытая толстым слоем пыли.

– Не сюда, – сказала женщина. – Я не пользуюсь этой комнатой.

Она пошла вперед, а он двинулся за ней – из комнаты, через коридор и в другую комнату на противоположной стороне дома. Окна здесь смотрели на море, и все было залито солнечным светом. Мебель, как и в первой комнате, была невысокого качества, но тут и там лежали ковры, которые в свое время были совсем не дешевы, стояла ширма из испанской кожи и в нескольких вазах находились свежесрезанные цветы.

– Вы выпьете со мной чаю, – сказала хозяйка дома, а потом успокаивающе добавила: – Чай у меня очень хороший, и заваривают его крутым кипятком.

Она вышла из комнаты и отдала какое-то распоряжение по-испански, после чего вернулась и расположилась на софе напротив своего гостя. В первый раз мистер Саттерсуэйт получил возможность разглядеть ее. И он почувствовал себя еще более согбенным и старым, чем всегда, на фоне этой яркой и волевой женщины. Она была высокой, сильно загорелой, с темным, но симпатичным лицом, хотя было видно, что она уже не молода. Солнце в ее присутствии, казалось, светило ярче, и на мистера Саттерсуэйта стало нисходить странное чувство тепла и жизненной силы. Он чувствовал себя так, как будто протянул тонкие, замерзшие руки к спасительному огню.

У нее так много жизнелюбия, что его хватает и на других людей, подумал мистер Саттерсуэйт.

Он вспомнил звучание ее голоса, когда она его остановила, и ему захотелось, чтобы его протеже, Ольга, обладала бы хоть малой частью жизненной силы незнакомки.

Как бы она могла спеть Изольду, продолжал размышлять мистер Саттерсуэйт. Хотя, вполне возможно, у нее нет никакого певческого таланта. Жизнь все-таки несправедливая штука. Однако он чувствовал и легкий страх, так как не любил властных женщин.

Незнакомка тоже, ничуть этого не скрывая, внимательно изучала его. Наконец она кивнула, как будто пришла к какому-то выводу, и произнесла:

– Я рада, что вы пришли. Сегодня мне просто необходимо с кем-нибудь поговорить. А вы к этому привыкли, не так ли?

– Я не совсем вас понимаю.

– Я хочу сказать, что люди с удовольствием с вами разговаривают. Все вы прекрасно понимаете, так зачем притворяться?

– Ну-у-у, может быть…

Она продолжила, не обращая внимания на то, что он хотел что-то сказать.

– Вам можно рассказать все, что угодно. Это потому, что в вас сильно женское начало. Вы знаете, что мы думаем, что мы чувствуем и с пониманием относитесь к сотням странных вещей, которые мы делаем.

Ее голос затих. Крупная, улыбающаяся девушка-испанка принесла чай. Он был действительно хороший – китайский, – и мистер Саттерсуэйт с удовольствием попробовал его.

– Вы здесь живете? – спросил он светским тоном.

– Да, живу.

– Но не постоянно. Иногда дом пустует, не так ли? По крайней мере мне так говорили.

– Я провожу здесь больше времени, чем кажется другим. Просто пользуюсь только этими комнатами.

– А дом давно вам принадлежит?

– Он принадлежит мне уже двадцать два года. Да еще я жила в нем год до этого.

– Это очень долго, – когда он произнес эти слова, они показались мистеру Саттерсуэйту бессмысленными.

– Вы имеете в виду год? Или двадцать два года?

Заинтригованный, мистер Саттерсуэйт сказал серьезным голосом:

– Это как посмотреть.

Женщина согласно кивнула.

– Вот именно. Это два совершенно разных периода. И они не имеют друг с другом ничего общего. Какой из них был долгим, а какой коротким? Даже сейчас я не могу ответить на этот вопрос.

С минуту она молчала, задумавшись, а потом с улыбкой продолжила:

– Я уже так давно ни с кем не разговаривала, целую вечность! Но я не жалуюсь. Вы сами подошли к моей ставне, потому что хотели заглянуть в окно. Вы ведь все время это делаете, разве нет? Открываете ставни и наблюдаете за жизнью реальных людей. Если они вам это позволяют. А часто и когда они не позволяют! От вас сложно что-нибудь спрятать – вы все равно догадаетесь и догадаетесь правильно.

Почему-то мистеру Саттерсуэйту захотелось говорить откровенно.

– Мне шестьдесят девять лет, – сказал он. – И все, что я знаю об этой жизни, я знаю из рассказов других людей. Иногда мне горько это осознавать, но благодаря этому знаю я очень много.

Женщина задумчиво кивнула.

– Я знаю. Жизнь – штука странная. Я не могу себе представить, как можно прожить жизнь отстраненным наблюдателем.

В ее голосе звучал искренний интерес, и мистер Саттерсуэйт улыбнулся.

– Да, этого вы никогда не поймете, потому что ваше место – прямо перед рампой. Вы всегда будете примадонной.

– Вы говорите странные слова.

– Но я прав. С вами происходили всякие вещи – и еще будут происходить, и не раз. Иногда это были трагические события – правильно?

Прищурив глаза, она взглянула на него.

– Если вы поживете здесь достаточно долго, то вам расскажут об английском пловце, который утонул у подножия этой скалы. Вам расскажут, каким он был красивым и сильным, и упомянут о его жене, которая наблюдала с вершины скалы, как он тонет.

– Я уже слышал эту историю.

– Этот человек был моим мужем, и это его вилла. Он привез меня сюда, когда мне было восемнадцать лет, а годом позже он умер, вынесенный прибоем на черные скалы, изорванный и изломанный.

Мистер Саттерсуэйт вскрикнул от шока, а женщина наклонилась вперед и уставилась на него горящими глазами.

– Вы говорили о трагедиях. Вы можете себе представить худшую трагедию? Когда молодая жена, которая замужем всего год, стоит, беспомощная, и смотрит, как любимый человек борется за свою жизнь и проигрывает – это совершенно ужасно…

– Это действительно ужасно, – согласился мистер Саттерсуэйт. Он говорил очень эмоционально. – Я согласен с вами – просто ужасно. Ничего ужаснее в жизни быть не может.

Неожиданно, откинув голову назад, женщина рассмеялась.

– Вы ошибаетесь, – сказала она. – Есть вещи и поужаснее. Это когда молодая жена стоит и всем сердцем надеется, что ее муж утонет…

– Господи всемогущий, – воскликнул мистер Саттерсуэйт, – уж не хотите ли вы сказать…

– Вот именно. Все было именно так. Я встала на колени прямо на скале и стала молиться. Наши испанские слуги думали, что я молю Всевышнего о спасении его жизни. Но это было не так. Я молилась, чтобы он погиб, хотя и бесконечно повторяла одни и те же слова: Господи, не дай мне пожелать ему смерти, Господи, не дай мне пожелать ему смерти… Но это не помогло. Все это время я надеялась и желала – и моя надежда в конце концов сбылась.

Она помолчала пару минут, а потом произнесла очень мягко и совсем другим голосом:

– Ужасно, не правда ли? Такое просто невозможно забыть. Но я была абсолютно счастлива, когда узнала, что он действительно умер и не будет меня больше мучить.

– Бедное дитя, – произнес шокированный мистер Саттерсуэйт.

– Знаю. Я была слишком молода, чтобы пережить такое. Это должно было случиться с кем-то значительно старше, с тем, кто больше готов к мерзостям жизни. Знаете, никто ведь не знал, каков он на самом деле. Когда я встретила его впервые, то посчитала прекрасным человеком и была горда и счастлива, когда он предложил мне выйти за него замуж. Но сразу же после свадьбы все пошло прахом. Он все время был сердит на меня – что бы я ни делала, ничто ему не нравилось, а ведь я очень старалась. А потом ему стало доставлять удовольствие причинять мне боль. А кроме того, внушать мне ужас. Это нравилось ему больше всего. Он выдумывал всякие штуки… ужасные штуки. Я не хочу вам об этом рассказывать. Мне кажется, что он был немного не в себе. Я была совсем одна, полностью в его власти, и жестокость превратилась в его хобби. – Ее глаза потемнели и расширились. – Хуже всего вышло с ребенком. Я должна была родить, но из-за некоторых его выходок ребенок родился мертвым. Мой крохотный ребенок… Я тоже чуть не умерла, но выжила. Хотя лучше бы я умерла.

Мистер Саттерсуэйт издал непонятный звук.

– А потом пришло спасение – так, как я вам уже рассказала. Некоторые женщины в отеле восхищались им. Из-за этого все и произошло. Все испанцы говорили, что так рисковать именно в этом месте – чистое безумие. Но он был очень тщеславен и стремился произвести впечатление. И утонул на моих глазах, а я была этому рада. Бог не должен допускать, чтобы случались подобные вещи.

Мистер Саттерсуэйт протянул свою высохшую лапку и взял ее за руку. Женщина вцепилась в нее, как ребенок. Годы исчезли, и он легко смог представить себе, какой она была в девятнадцать лет.

– Сначала я не могла поверить своему счастью. Дом был моим, и я могла в нем жить. И никто больше не будет мучить меня! Я была сиротой, и у меня не было близких родственников, поэтому некому было беспокоиться обо мне. Это все очень упрощало мое существование. Я жила здесь, на вилле, и это походило на рай. Именно на рай! Я никогда не была так счастлива, как тогда, и, наверное, уже не буду. Просто просыпаться и знать, что не будет никакой боли, ужаса, что не надо мучительно думать, что еще он придумает… Да, это был настоящий рай.

На этот раз она замолчала надолго, и мистер Саттерсуэйт решился наконец прервать ее молчание.

– А что произошло потом?

– Думаю, что человека невозможно удовлетворить полностью. Сначала достаточно было просто быть свободной. А потом мне стало… наверное, одиноко. Я стала все чаще думать об умершем ребенке. Если бы только он был жив… Он был мне нужен и как ребенок, и как игрушка. Мне необходимо было иметь кого-то или что-то, с кем можно было бы играть. Звучит по детски, но именно так все и было.

– Понятно, – мрачно произнес мистер Саттерсуэйт.

– Мне трудно объяснить дальнейшее. Оно просто случилось, и всё. В отеле остановился молодой англичанин. Случайно он зашел в мой сад. На мне было испанское платье, и он принял меня за испанку. Мне показалось это забавным, поэтому я ему подыграла. Его испанский был ужасен, но все-таки он мог как-то объясняться. Я сказала, что вилла принадлежит английской леди, которая в настоящий момент находится в отъезде. И еще я сказала, что леди научила меня английскому, и стала изъясняться на ломаном языке. Это было очень весело, так весело, что я до сих пор не могу этого забыть. А потом мы стали заниматься любовью, договорившись, что вилла – это якобы наш дом, а мы якобы молодожены, которые приехали сюда жить. Я предложила попробовать одну из ставень, ту самую, которую вы открыли сегодня. Через нее мы пробрались в дом. Комната была грязной и неухоженной, но все равно было прекрасно. Мы притворились, что это наш собственный дом.

Она неожиданно замолчала и с мольбой посмотрела на мистера Саттерсуэйта.

– Все было так здорово – прямо как в сказке. А для меня самым прекрасным было то, что все это было не правдой, а выдумкой.

Мистер Саттерсуэйт кивнул. Он понимал ее даже лучше, чем она понимала себя сама – одинокий, испуганный ребенок, ухватившийся за свою фантазию, которая казалась ему такой безопасной только потому, что была неправдой.

– На мой взгляд, он был самым обычным молодым человеком. В поисках приключений, конечно, но достаточно милый. Мы продолжали притворяться.

Она остановилась, посмотрела на мистера Саттерсуэйта и повторила:

– Понимаете, мы продолжали притворяться…

Через минуту она возобновила свой рассказ.

– На следующее утро он опять пришел на виллу – я увидела его сквозь ставни из окна своей спальни. Конечно, ему и в голову не могло прийти, что я нахожусь внутри. Он все еще считал меня бедной испанской крестьянкой.

Он стоял, оглядываясь вокруг. Раньше он попросил меня о встрече, и я сказала, что приду, хотя и не собиралась этого делать.

Он стоял и выглядел взволнованным – думаю, волновался обо мне. Было приятно, что он обо мне беспокоится. Он вообще был приятным…

Она опять замолчала.

– А на следующий день он уехал, и больше я его не видела.

Ребенок родился через девять месяцев, и я была бесконечно счастлива. Мне не верилось, что мой ребенок рожден в таком покое – ни мучений, ни несчастий. Я только жалела, что так и не спросила моего английского ухажера, как его зовут. Мне хотелось назвать малыша его именем; мне казалось, что так будет правильно. И еще мне казалось, что все это нечестно. Он подарил мне то, что я хотела больше всего в жизни, а он так об этом никогда и не узнает… Правда, я уговаривала себя, что если он узнает об этом, то это только принесет ему лишние волнения и беспокойство. Ведь для него я была всего лишь мимолетным удовольствием и больше ничем.

– А как ребенок? – поинтересовался мистер Саттерсуэйт.

– Он был просто великолепен. Я назвала его Джон. Хотела бы я, чтобы вы его увидели – ведь сейчас ему уже двадцать. Для меня он был самым любимым и желанным дитя на свете. Мне пришлось сказать ему, что его отец умер еще до его рождения.

Мистер Саттерсуэйт смотрел на женщину. Любопытная история, хотя и не законченная. Он чувствовал, что от него скрывают что-то еще.

– Двадцать лет – это большой срок, – задумчиво произнес мистер Саттерсуэйт. – А вы никогда не думали о том, чтобы вновь выйти замуж?

Она покачала головой, но на ее щеках медленно появились красные пятна.

– Вам было достаточно ребенка – но всегда ли?

Женщина посмотрела на него. Никогда еще он не видел у нее такого мягкого взгляда.

– Такие странные вещи случаются иногда, – пробормотала она. – Такие странные… В них просто трудно поверить, хотя, нет, вы, наверное, поверите. Я не любила отца Джона – по крайней мере не с самого начала. Думаю, что в то время я вообще не представляла себе, что такое любовь. Я просто полагала, что ребенок обязательно будет похож на меня. Но этого не произошло – его вообще можно было принять за чужого ребенка. Он был точной копией своего отца – и никого больше. И с помощью этого ребенка я узнала его отца. С помощью ребенка я научилась его любить. И теперь я люблю его, и буду любить вечно. Вы можете сказать, что все это мое воображение и что я сама сотворила себе кумира, но все это не так. Я люблю живого, реального человека. Я мгновенно узнаю его завтра, если увижу, хотя с момента нашей встречи прошло больше двадцати лет. И моя любовь к нему превратила меня в настоящую женщину. Я действительно люблю его как женщина. Я прожила двадцать лет, любя его, и умру, не переставая его любить.

Она внезапно остановилась, а затем обратилась к своему слушателю:

– Вы, наверное, думаете, что я сошла с ума, потому что говорю такие странные вещи?

– Ни в коем случае, моя дорогая! – сказал мистер Саттерсуэйт, снова беря ее за руку.

– Вы меня понимаете?

– Думаю, что да. Но есть еще что-то, что вы от меня скрываете и о чем еще мне не рассказали.

Ее брови нахмурились.

– Вы правы. Вы должны быть очень умным, раз догадались. Я сразу поняла, что от вас трудно что-либо утаить. Но я не хочу говорить об этом, а не хочу я говорить об этом потому, что вам лучше об этом не знать.

Мистер Саттерсуэйт взглянул на нее. Женщина смело и дерзко ответила на его взгляд.

– Это проверка, – сказал он самому себе. – Все факты у меня в руках, и я просто обязан догадаться. Если я правильно догадаюсь, то все будет в порядке.

Он выдержал паузу, а потом медленно сказал:

– Что-то пошло не так… – Почти незаметное дрожание век подтвердило, что он на правильном пути. – После всех этих лет, совершенно неожиданно, что-то случилось… – Он почувствовал, что проникает в темные закоулки ее сознания, туда, где она пыталась спрятать свой секрет. – Это как-то связано с вашим сыном – ведь больше вас ничего не волнует в этой жизни.

Он услышал ее тихий вздох и понял, что догадался правильно. Это было жестоко, но необходимо. Ее воля против его. У нее был беспощадный и все подавляющий характер, но и он прятал за своими кроткими манерами железную волю. А кроме того, у него было Божье благословение, как у любого, кто делает богоугодное дело. На секунду мистер Саттерсуэйт почувствовал жалость по отношению к людям, вынужденным заниматься такой грязной работой, как расследование реальных преступлений. А вот эти упражнения ума, это складывание мозаики из улик, эти поиски правды, эта непередаваемая радость, когда приближаешься к решению задачи… Ее страстное желание скрыть от него правду помогало ему. Мистер Саттерсуэйт чувствовал, как она все больше и больше напрягается, по мере того как он подбирается все ближе и ближе к решению.

– Вы сказали, что мне этого лучше не знать? Мне? Но ведь вы не слишком трепетная женщина, и для вас не составит никакого труда поставить незнакомца в неудобное положение. В таком случае мы говорим о чем-то очень серьезном. Если вы мне об этом расскажете, то я окажусь вашим сообщником. А это уже похоже на разговор о преступлении… Великолепно! Но я не вижу вас замешанной в преступлении. Хотя нет, одно преступление я могу себе представить. Преступление против вас самих.

Ее веки опустились помимо ее воли и закрыли ей глаза. Мистер Саттерсуэйт наклонился вперед и схватил ее за кисть руки.

– Так вот в чем дело! Вы хотите убить себя.

Она вскрикнула низким голосом.

– Откуда вы это знаете? Как вы догадались?

– Но почему? Ведь вы еще не устали от жизни. Я никогда не встречал женщины, которая бы так светилась жизнелюбием.

Она встала и подошла к окну, откинув со лба прядь волос.

– Коль уж вы почти обо всем догадались, то я расскажу вам всю правду. Мне не надо было пускать вас в дом – следовало догадаться, что вы слишком много поймете. Ведь вы именно такой человек. И вы правильно догадались о причине – это мой сын. Он ничего не знает, но когда был дома в последний раз, он мне с сожалением рассказывал об одном своем друге, и я кое о чем догадалась. Если он узнает, что он незаконный ребенок, то это разобьет ему сердце. Он горд, очень горд! И у него есть девушка. Не хочу вдаваться в детали, но скоро он появится здесь и захочет узнать о своем отце, узнать все подробности. Естественно, что родители девочки тоже этого хотят. Когда он узнает правду, то порвет с ней, спрячется ото всех и разрушит свою жизнь… Боже, я знаю все, что вы сейчас скажете. Он молод, глуп и ничего не понимает в жизни, если отнесется к этому таким образом! И все это, скорее всего, правильно. Но какое значение имеет то, какими люди должны быть? Ведь они такие, какие есть. Это разобьет его сердце… А вот если до его приезда произойдет несчастный случай, все остальное померкнет перед его горем. Он посмотрит мои бумаги, ничего в них не найдет и просто расстроится, что я так мало ему рассказала об отце. Но он не заподозрит правды. Я думаю, что это наилучший выход – за счастье надо платить, а у меня его было так много! Кстати, цена не слишком высока. Надо просто набраться смелости, сделать шаг и пережить несколько мучительных мгновений.

– Но, дитя мое…

– Не спорьте со мной, – она развернулась в его сторону. – Обычные аргументы меня не убедят. Моя жизнь принадлежит только мне. До недавнего времени я была нужна Джону, но ситуация изменилась. Ему нужна пара, спутница, и он привяжется к ней еще сильнее, потому что меня не будет рядом. Моя жизнь для него совершенно бесполезна, но моя смерть принесет пользу.

– А вы в этом уверены?

Суровость его тона поразила женщину. Она слегка запнулась.

– Да, если моя жизнь никому не нужна, а кто лучше меня может судить об этом…

– Совсем не обязательно, – опять прервал ее мистер Саттерсуэйт.

– Что вы имеете в виду?

– Послушайте, я предложу вам одну ситуацию. Мужчина приходит в одно место, чтобы, скажем, совершить самоубийство. Но совершенно случайно в этом месте оказывается другой мужчина, поэтому первый терпит неудачу и уходит – уходит для того, чтобы продолжать жить. Второй мужчина спас жизнь первому не потому, что они знакомы или он играет в его жизни какую-то важную роль, а потому только, что оказался в нужном месте в нужное время. Вы сегодня убьете себя, а через пять, шесть, семь лет кто-то погибнет, потому что вас не оказалось в нужном месте. Это может быть, например, лошадь, которая понесла и свернула в сторону потому, что вы оказались у нее на пути, и она не растоптала ребенка, играющего в канаве. И этот ребенок вырос и стал великим музыкантом, или открыл лекарство против рака… Или все произошло не так мелодраматично. Он вырос, чтобы каждый день наслаждаться простым человеческим счастьем…

Женщина внимательно смотрела на мистера Саттерсуэйта.

– Вы странный человек. Все, что вы говорите… я об этом никогда не задумывалась…

– Вы говорите, что сами распоряжаетесь своей жизнью, – продолжил мистер Саттерсуэйт, – а разве вы можете игнорировать тот факт, что играете роль в величайшей драме, поставленной Божественным Режиссером? И ваши слова могут прозвучать в самом конце постановки, и будут они совершенно неважными, а может быть, это вообще будет выход без слов, но от того, как вы подадите свою реплику, будет зависеть успех всей пьесы. Может рассыпаться вся ее идея. Вы, как таковая, можете ничего не значить в этом мире, но как человек, который в нужное время оказался в нужном месте, вы можете сыграть главную роль.

Не отводя от него глаз, женщина села.

– И чего же вы от меня хотите? – просто спросила она.

Теперь настал момент триумфа мистера Саттерсуэйта. Наконец-то он управлял происходящим.

– Я хочу, чтобы вы обещали мне одну вещь – не делать никаких резких движений в течение ближайших двадцати четырех часов.

– Обещаю, – сказала женщина, помолчав несколько минут.

– И еще я хотел бы попросить вас об одной услуге.

– Слушаю вас.

– Оставьте ставню в той комнате, через которую я вошел, незапертой и подольше не ложитесь сегодня вечером спать.

Она посмотрела на него с любопытством, но согласно кивнула.

– Ну а теперь, – сказал мистер Саттерсуэйт, только теперь почувствовав, насколько он вымотан, – я должен идти. Да хранит вас Бог, моя дорогая.

И он довольно неловко ретировался. В коридоре его встретила дюжая испанская девушка, которая открыла ему боковую дверь, предварительно с любопытством посмотрев на него.

Когда он подошел к отелю, уже темнело. На террасе сидела одинокая фигура, к которой мистер Саттерсуэйт и направился. Он был очень возбужден, и его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он чувствовал колоссальный груз ответственности. Одно неверное слово…

Однако мистер Саттерсуэйт постарался скрыть свое волнение и заговорил с Энтони Косденом совершенно обычным голосом.

– Сегодня тепло, – начал он. – Я и не заметил, как пролетело время, пока сидел на этой скале.

– Вы все время провели там?

Мистер Саттерсуэйт кивнул. Вращающаяся дверь выпустила одного из постояльцев отеля, и на Косдена упал луч света, осветивший выражение страдания и немого осуждения на его лице.

Для него это тяжелее, чем для меня, подумал мистер Саттерсуэйт. Воображение, способность размышлять и анализировать многое могут сделать с человеком. Они могут даже изменить отношение человека к боли. Неразумное, слепое животное страдание – это, должно быть, ужасно…

Неожиданно Косден заговорил хриплым голосом:

– После обеда собираюсь прогуляться. Бог троицу любит. Но, ради бога, не вмешивайтесь. Знаю, что вы будете иметь в виду только хорошее, но, увольте, на меня это не подействует.

Мистер Саттерсуэйт выпрямился.

– Я никогда не вмешиваюсь, – произнес он, солгав тем самым относительно смысла и цели своего существования.

– Я знаю, о чем вы думаете, – продолжал Косден, но его опять прервали.

– Знаете, именно в этом я от вас и отличаюсь, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Никому не дано знать, о чем думает другой человек. Люди могут воображать, что они что-то знают, но они почти всегда ошибаются.

– Может быть, вы и правы, – с сомнением сказал Косден, слегка сбитый с толку.

– Мысль – это то, что принадлежит только вам, – пояснил его собеседник. – Никто не может повлиять на то, какие выводы вы собираетесь из нее сделать. Давайте поговорим о чем-нибудь менее сложном. Об этой старой вилле, например. В ней есть необъяснимое очарование – в ее одиночестве, закрытости, тайне, которую она наверняка скрывает. Все это толкнуло меня сегодня на сомнительные действия. Я попробовал открыть одну из ставень.

– Открыть одну из ставень? – Косден резко повернулся. – Но она, конечно, оказалась запертой.

– Совсем нет, – ответил мистер Саттерсуэйт, – она было открыта. – Третья ставня с края, – добавил он мягким голосом.

– Но ведь это, – вырвалось у Косдена, – та самая…

Внезапно он замолчал, однако мистер Саттерсуэйт успел заметить огонь, мелькнувший у него в глазах.

Саттерсуэйт поднялся с довольным видом. Однако он все еще был слегка взволнован. Используя свое любимое сравнение жизни с драмой, он надеялся, что правильно произнес слова своей роли, потому что, на его взгляд, они были очень важны.

Поразмыслив над произошедшим еще раз, мистер Саттерсуэйт почувствовал, что его художественная натура может быть довольна. По дороге на вершину скалы Косден обязательно попробует ставню. Человек не может не поддаться такому соблазну. Память о днях двадцатилетней давности привела его сюда, и эта же память заставит его попробовать ставню. А вот что произойдет потом?

– А это я узнаю завтра утром, – сказал мистер Саттерсуэйт и стал методично переодеваться к обеду.

Было около десяти утра, когда мистер Саттерсуэйт вошел в сад, окружавший «Вершину мира».

Улыбающийся Мануэль пожелал ему доброго утра и протянул бутон розы, который мистер Саттерсуэйт аккуратно вставил в петлицу. После этого он прошел к дому. Здесь постоял какое-то время, рассматривая мирные белые стены, вьющуюся по ним огненную лиану и выцветшие зеленые ставни. Все так тихо и умиротворенно… Неужели все ему только приснилось?

Но в этот момент открылось одно из окон, и появилась дама, которая в последнее время занимала все мысли мистера Саттерсуэйта. Она подошла прямо к нему бодрой пританцовывающей походкой, как человек, подхваченный волной ликования. Ее глаза сияли, а щеки порозовели. Она была живым воплощением радости и не скрывала этого. Подойдя прямо к мистеру Саттерсуэйту, женщина положила руки ему на плечи и крепко расцеловала его. Очень мягкие, темно-красные громадные розы – такими он вспоминал впоследствии ее поцелуи. Лето, солнце, пение птиц – эта атмосфера захватила его. Теплота, счастье и невероятное жизнелюбие.

– Я так счастлива! – воскликнула она. – Вы просто душка! Как вы узнали? Как вы могли узнать? Вы как добрый волшебник из сказки…

Она замолчала, как будто не могла говорить от счастья.

– Сегодня мы идем в мэрию, чтобы расписаться. Когда приедет Джон, его будет ждать отец. Мы скажем, что в прошлом у нас была небольшая размолвка. Уверена, что он не будет задавать никаких вопросов. Я так счастлива, счастлива, счастлива…

Счастье действительно захлестывало ее, как приливная волна. Теплым потоком оно накрыло и мистера Саттерсуэйта.

– Так здорово, что Энтони наконец нашел своего сына… Я никогда не думала, что для него это так важно. – Она посмотрела в глаза мистера Саттерсуэйта. – Странно, что все так закончилось и что получился такой прекрасный конец.

Сейчас он видел ее насквозь: ребенок – все еще ребенок – с ее любовью к сказкам, которые всегда счастливо заканчиваются, «а потом все живут долго и счастливо».

– Если за эти последние месяцы, – мягко сказал мистер Саттерсуэйт, – вы передадите вашему мужу хоть частицу вашего счастья, то действительно сотворите волшебство.

Ее глаза широко открылись от удивления.

– Ха! – воскликнула она. – Уж не думаете ли вы, что я позволю ему умереть? И это после всех этих лет, когда он наконец вернулся ко мне… Я знаю множество людей, которым врачи поставили неправильный диагноз и которые счастливо живут до сих пор. Умереть? Ну конечно, он не умрет!

Мистер Саттерсуэйт посмотрел на нее, сильную, красивую и жизнелюбивую, непреклонно смелую и волевую. Он тоже знал о врачебных ошибках… А ведь существует еще такая вещь, как сам человек – никогда не знаешь, на что он может быть способен.

Женщина повторила свой вопрос с насмешкой и радостью в голосе:

– Вы же не думаете, что я позволю ему умереть, правда?

– Нет, – мягко ответил мистер Саттерсуэйт. – Глядя на вас, такое не приходит мне в голову.

А потом он наконец прошел под кипарисами к скамейке на краю обрыва и увидел человека, которого и рассчитывал там увидеть. Мистер Кин встал и поприветствовал его. Он ничуть не изменился – был все такой же темный, угрюмый, улыбающийся и печальный.

– Вы ждали, что увидите меня здесь? – спросил мистер Кин.

– Да, ждал, – ответил мистер Саттерсуэйт.

Они опустились на скамейку.

– Мне кажется, что вы опять сыграли роль Провидения, если судить по выражению вашего лица, – промолвил наконец мистер Кин.

Мистер Саттерсуэйт посмотрел на него с укоризной.

– Хотите сказать, что ничего не знаете?

– Вы все время обвиняете меня во всезнании, – мистер Кин улыбнулся.

– А если вы ничего не знаете, то почему были здесь позавчера ночью, ожидая чего-то? – пошел в атаку мистер Саттерсуэйт.

– Ах, вы об этом…

– Да, именно об этом.

– Мне… мне надо было выполнить одно поручение.

– Чье поручение?

– Несколько раз вы вычурно называли меня «адвокатом мертвых».

– Мертвых? – повторил мистер Саттерсуэйт, слегка озадаченный. – Я вас не понимаю.

– Двадцать два года назад здесь утонул человек, – произнес мистер Кин и указал длинным тонким пальцем на синее море далеко внизу.

– Я знаю, но не вижу связи…

– А давайте представим себе, что этот человек все-таки любил свою жену. Любовь ведь может превратить мужчину и в ангела, и в дьявола. Она была очарована им, как девочка, а он так и не смог разбудить в ней женщину – и это сводило его с ума. Он мучил ее, потому что любил. Такие вещи иногда случаются, и вы знаете это не хуже меня.

– Да, – признался мистер Саттерсуэйт, – мне приходилось видеть такое, но очень, очень редко.

– Правильно, а гораздо чаще вы видели такую штуку, как угрызения совести – и желание все изменить, изменить любой ценой.

– Да, но тогда смерть наступила слишком быстро…

– Смерть! – В голосе мистера Кина послышалось презрение. – Вы же верите в жизнь после смерти, или я ошибаюсь? И кто вы такой, чтобы утверждать, что те же самые желания и страсти не существуют в потустороннем мире? А если страсть достаточно сильна, то всегда можно найти посланца…

Его голос постепенно затих.

С дрожью мистер Саттерсуэйт поднялся на ноги.

– Я должен вернуться в отель, – сказал он. – Если нам по пути…

Но мистер Кин отрицательно покачал головой.

– Нет, – ответил он. – Я вернусь тем же путем, которым пришел.

Когда мистер Саттерсуэйт оглянулся через плечо, то он увидел, как его друг идет к краю пропасти.