Мистер Саттерсуэйт наслаждался солнечными ваннами на террасе своей гостиницы в Монте-Карло. Регулярно каждый год, во второе воскресенье января он направлялся на Ривьеру. В этом мистер Саттерсуэйт был пунктуальнее любой перелетной птицы. В апреле он возвращался в Англию, и май и июнь проводил в Лондоне, дабы ни в коем случае не пропустить скачки в Эскоте. После игры Итона с Хэрроу[26] он уезжал из города и наносил визиты нескольким друзьям в их загородных поместьях, а потом уезжал в Довиль или Ля Тукет. Охота занимала почти весь сентябрь и октябрь, а потом мистер Саттерсуэйт обычно проводил последние месяцы года в городе. Он знал всех, и можно было твердо сказать, что все знали его.

Этим утром он хмурился. Голубизна моря была восхитительной, сады, как и всегда, великолепны, но вот люди его расстраивали. Они казались ему плохо одетой, претенциозной толпой. Некоторые из них были игроками, больными людьми, от которых невозможно было избавиться. Их мистер Саттерсуэйт готов был переносить, потому что они были неотъемлемой частью Монте-Карло. Но в этот раз ему не хватало элиты, людей сделанных из одного с ним теста.

– А все из-за обменного курса, – мрачно произнес он. – Теперь сюда приезжают всякие разные, которые раньше не могли себе этого позволить. Да и я старею… Вся молодежь, эти новые люди, они предпочитают ездить в Швейцарию.

Но ему не хватало и других – безупречно одетых иностранных дипломатов с титулами баронов и графов, великих герцогов и коронованных особ. Единственная коронованная особа, которую ему удалось встретить в этом сезоне, работала носильщиком в одном малоизвестном отеле. Ему также не хватало красивых и дорогих дам. Некоторые из них прогуливались по набережной, но их количество нельзя было сравнить с предыдущими годами.

Мистер Саттерсуэйт был неутомимым исследователем драмы под названием Жизнь, но он любил, чтобы его учебный материал был ярким и привлекательным. Он почувствовал разочарование. Менялись жизненные ценности, а он был уже слишком стар, чтобы меняться.

Именно в этот момент он заметил графиню Царнов, направляющуюся в его сторону.

Мистер Саттерсуэйт встречался с графиней в Монте-Карло на протяжении уже многих сезонов. Первый раз, когда он ее увидел, она была в компании великого герцога. В следующий раз она была с австрийским бароном. В последующие годы ее компаньоны относились к древнему народу-изгнаннику, отличаясь крючковатыми носами и немного вычурными драгоценностями. Последние два года ее видели в компании очень молодых людей, почти мальчиков.

Вот и сейчас она шла в компании очень молодого человека. Мистер Саттерсуэйт немного знал его, и ему было его жаль. Франклин Рудж был молодым американцем, типичным представителем американского Среднего Запада. Он любил производить впечатление, был неотесанным, но достаточно милым – в общем, любопытная смесь природной проницательности и идеализма.

В Монте-Карло он приехал в компании других американцев обоих полов, похожих друг на друга как близнецы. Это был их первый визит в Старый Свет, и они не стеснялись ни в своей критике, ни в своем восхищении увиденным.

В общем и целом проживающие в отеле англичане им не нравились, так же как они не нравились англичанам. Мистеру Саттерсуэйту, который гордился своей космополитичностью, они скорее нравились. Их прямота и энергичность доставляли ему удовольствие, хотя их отношение к принятым нормам поведения иногда заставляло его вздрагивать.

По мнению мистера Саттерсуэйта, графиня Царнов была самой неподходящей парой для молодого Франклина Руджа.

Когда они поравнялись с ним, он вежливо снял шляпу, а графиня одарила его очаровательным поклоном и улыбкой.

Она была высокой женщиной и обладала великолепной фигурой, черными глазами и волосами, а ее брови и ресницы были чернее, чем любой природный черный цвет.

Мистер Саттерсуэйт, который знал о женских секретах гораздо больше, чем пристало мужчине, немедленно отметил искусство, с которым она была накрашена. Ее кожа была безукоризненного сливочно-белого цвета. Легкие темно-коричневые тени на нижних веках мгновенно привлекали к себе внимание. Ее губы были не розовые или алые, а приглушенного цвета выдержанного вина. Одета она была в вызывающее платье черно-белого цвета, а в руках у нее был зонтик красно-розового оттенка, который хорошо гармонировал с цветом ее кожи.

Франклин Рудж выглядел очень важным и счастливым.

«Вот идет молодой дурак, – сказал сам себе мистер Саттерсуэйт, – но думаю, что меня это не касается. В любом случае, меня он не послушает. Ну что же, когда-то мне тоже приходилось учиться на собственных ошибках».

Однако он все-таки чувствовал обеспокоенность, потому что в компании молодых американцев была одна очень симпатичная девушка, которой, по мнению мистера Саттерсуэйта, не могло понравиться то, что Франклин дружит с графиней.

Он уже собирался пойти в противоположном от пары направлении, когда увидел, что вышеупомянутая девушка идет по тропинке прямо к нему. На ней был надет хорошо скроенный костюм ручной работы с белой муслиновой блузкой, удобная для прогулок обувь, а в руке она держала путеводитель. Есть американки, которые, побывав в Париже, появляются одетыми как царица Савская, но Элизабет Мартин была не из их числа. Она «изучала старушку Европу» с суровой настойчивостью, так как была действительно увлечена культурой и искусством и хотела получить максимум за свои сравнительно небольшие деньги.

Скорее всего, мистер Саттерсуэйт не думал о ней как об утонченной или артистичной – для него она была просто совсем юной.

– Доброе утро, мистер Саттерсуэйт, – поздоровалась Элизабет. – Вам, случайно, не попадался на глаза Франклин, то есть, я хотела сказать, мистер Рудж?

– Я видел его несколько минут назад.

– И, наверное, в компании его новой подруги, графини? – резко уточнила девушка.

– Н-у-у… да, с графиней, – согласился мистер Саттерсуэйт.

– Эта его графиня мне совсем не нравится, – сказала девушка высоким и визгливым голосом. – Франклин от нее без ума, а я никак не могу понять почему?

– Мне кажется, что у нее очаровательные манеры, – осторожно предположил мистер Саттерсуэйт.

– А вы ее знаете?

– Немного.

– Я здорово беспокоюсь за Франклина, – сказала мисс Мартин. – Вообще-то он парень умный. Никогда бы не подумала, что он может запасть на подобную сирену. А он просто никого не слушает и бросается, как шершень, на любого, кто попытается заговорить о ней. Скажите, она что, действительно графиня?

– Точно ничего не знаю, – ответил мистер Саттерсуэйт, – но такое возможно.

– Как это по-английски, – сказала Элизабет с неудовольствием. – Я просто хочу сказать, что в Саргон-Спрингс – это наш родной город – графиня будет выглядеть несколько диковато.

Мистер Саттерсуэйт не стал спорить. Не стал он также напоминать, что они были не в Саргон-Спрингс, а в герцогстве Монако, где графиня соответствовала окружающей среде гораздо больше, чем мисс Мартин.

Он ничего не ответил, и Элизабет отправилась к Казино. Мистер Саттерсуэйт уселся на солнце, и скоро к нему присоединился Франклин Рудж. Он просто кипел от энтузиазма.

– Как мне все здесь нравится, – наивно заметил он. – Именно так, сэр! Вот это я называю изучением жизни – жизни, которая здорово отличается от той, которой мы живем в Штатах.

Старший мужчина задумчиво посмотрел на него.

– Жизнь везде практически одна и та же, – сказал он утомленным голосом. – Просто рядится она в разные одежды – вот и всё.

– Я вас не понимаю, – уставился на него Франклин Рудж.

– Не понимаете, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Вот именно поэтому вам предстоит еще очень много узнать. Но простите меня – старики не должны читать нотации молодым.

– Да ну что вы! – Рудж рассмеялся, обнажив прекрасные зубы, характерные для его нации. – Поймите, я не хочу сказать, что разочарован Казино. Я просто думал, что азартная игра – она другая. Более беспокойная, что ли… А здесь она, на мой взгляд, довольно скучная и убогая.

– Азарт – это жизнь и смерть для самого игрока, но со стороны все выглядит довольно скучно, – высказал свое мнение мистер Саттерсуэйт. – Об этом гораздо интереснее читать, чем наблюдать.

Молодой человек согласно кивнул.

– А вы здесь, как я посмотрю, большая шишка на ровном месте? – спросил он с такой обезоруживающей искренностью, что на него невозможно было сердиться. – То есть я хочу сказать, знаете всех герцогинь, графов, графинь и все такое…

– Многих из них, – ответил мистер Саттерсуэйт, – а также массу евреев, португальцев, греков и аргентинцев.

– Что? – не понял мистер Рудж.

– Я просто объясняю, – уточнил мистер Саттерсуэйт, – что вращаюсь в английском обществе.

На несколько минут Франклин Рудж задумался.

– И вы ведь знаете графиню Царнов, правда? – спросил он, наконец.

– Немного, – ответил ему мистер Саттерсуэйт – так же, как до этого он ответил Элизабет.

– Вот женщина, с которой было очень интересно познакомиться. Нас заставляют поверить, что аристократия в Европе выродилась и исчезла. Может быть, это и касается мужчин, но с женщинами все по-другому. Разве не приятно встретить такое утонченное существо, как графиня? Остроумная, очаровательная, тонкая, потомок сотен цивилизованных поколений, аристократка до мозга костей.

– Это вы всё о ней? – уточнил мистер Саттерсуэйт.

– А о ком же еще? Вы знаете, из какой она семьи? – спросил Рудж.

– Нет, – ответил его собеседник. – Боюсь, что я мало что о ней знаю.

– Она из рода Радзинских, – пояснил Франклин Рудж, – одного из старейших в Венгрии. У нее была невероятная жизнь. Вы видели нитку жемчуга, которую она носит?

Мистер Саттерсуэйт кивнул.

– Так вот, это подарок короля Боснии. Она выкрала для него какие-то секретные документы.

– Да, я об этом тоже слышал, – подтвердил мистер Саттерсуэйт.

Этот слух давно уже был общим местом в обществе – говорили, что в стародавние времена графиня была chere amie[27] Его Величества.

– А теперь слушайте дальше.

Мистер Саттерсуэйт стал слушать, и чем больше он слушал, тем больше восхищался богатым воображением графини Царнов. Вульгарный вариант «сирены» (как назвала ее Элизабет Мартин) был совсем не для нее. Ведь молодой человек достаточно умен и, кроме того, полон идеализма. Поэтому графиня скромно пустилась в рассказы о дипломатических интригах и, естественно, о ее врагах и недоброжелателях. Легкими намеками молодому американцу позволили почувствовать себя живущим в прошлом, в котором графиня играла главную роль – надменной аристократки, водящей дружбу с канцлерами и принцами, женщины, которая способна вызвать только романтические эмоции.

– У нее была масса недоброжелателей, – закончил молодой человек с теплым чувством. – Удивительное дело, но она так и не смогла найти женщину, с которой смогла бы подружиться. Женщины всегда были ее главными врагами.

– Возможно, – согласился мистер Саттерсуэйт.

– Совершенно возмутительно, правда? – с жаром потребовал ответа Рудж.

– Да нет, – задумчиво произнес мистер Саттерсуэйт. – Я бы так не сказал. Понимаете ли, у женщин свои собственные понятия о жизни. И нам, мужчинам, совсем ни к чему вмешиваться в их отношения. Пусть они живут своей собственной жизнью.

– Не соглашусь с вами, – серьезно возразил ему Рудж. – Самое ужасное в нынешнем мире – это недоброе отношение женщин друг к другу. Вы ведь знаете Элизабет Мартин? В теории она абсолютно согласна со мной. Мы довольно часто обсуждаем с нею эти вопросы. Она совсем еще ребенок, но мыслит совершенно правильно. Однако когда дело доходит до реальной жизни, Элизабет ничуть не лучше всех остальных. Она не переносит графиню, хотя ничего о ней не знает и не хочет слушать то, что я о ней рассказываю. Все это неправильно, мистер Саттерсуэйт. Я верю в демократию – а что есть демократия, как не братские отношения между мужчинами и сестринские – между женщинами?

Он замолчал, а мистер Саттерсуэйт попытался представить себе ситуацию, при которой между графиней и Элизабет Мартин могли возникнуть сестринские отношения. И потерпел в этом полное фиаско.

– А вот графиня, напротив, – продолжил Франклин, – восхищается Элизабет и считает ее очаровательной во всех смыслах. И о чем это нам говорит?

– Это говорит нам о том, – сухо заметил Саттерсуэйт, – что графиня живет на этом свете гораздо дольше, чем мисс Мартин.

Услышав это замечание, Франклин Рудж повел себя не совсем адекватно.

– А вы знаете, сколько ей лет? Она сама мне сказала. И это довольно смело с ее стороны. Я предположил, что ей двадцать девять, но она сказала, что ей тридцать пять. Она совсем на них не выглядит, правда?

Мистер Саттерсуэйт, который считал, что графине где-то между сорока пятью и сорока девятью, только удивленно вскинул брови.

– Хочу предупредить вас, что не стоит все сказанное в Монте-Карло принимать за чистую монету, – пробормотал он.

Но мистер Саттерсуэйт был достаточно опытен, чтобы понимать всю бессмысленность спора с молодым человеком. Франклин Рудж находился в том состоянии благородной эйфории, когда он готов был отмести любой аргумент, если только тот не подтверждался серьезным авторитетом.

– А вот и графиня, – сказал юноша, вставая.

Она подошла к ним с томной грацией, которая так ей шла. Они уселись. Графиня была очень мила с мистером Саттерсуэйтом, однако несколько холодна. При этом она оживленно общалась с ним, интересуясь его мнением и обращаясь с ним как со специалистом по Ривьере.

Все было сделано просто безукоризненно. Прошло всего несколько минут, а Франклин Рудж был уже изысканно, но твердо отправлен на прогулку в одиночестве, и мистер Саттерсуэйт с графиней остались наконец одни.

Женщина стала рисовать узоры на песке своим зонтиком.

– Вы принимаете участие в этом милом американском мальчике, мистер Саттерсуэйт, не так ли?

В ее низком голосе слышалась озабоченность.

– Он приятный молодой человек, – ответ мистера Саттерсуэйта прозвучал уклончиво.

– Мне он тоже нравится, – задумчиво сказала графиня. – Я много рассказывала ему о своей жизни.

– Неужели? – произнес мистер Саттерсуэйт.

– Вещи, о которых знают очень немногие, – мечтательно продолжила женщина. – У меня была удивительная жизнь, мистер Саттерсуэйт. Мало кто поверит в те удивительные приключения, которые происходили со мной.

Мистер Саттерсуэйт был достаточно умен, чтобы понять, к чему она клонит. В конце концов, все те истории, которые она рассказала Франклину, могут оказаться правдой. Это было маловероятно, практически невозможно, но такая вероятность все-таки существовала. Никто не мог с уверенностью сказать: такого никогда не было…

Поэтому он ничего не сказал, а графиня продолжала смотреть на залив отсутствующим взглядом.

Неожиданно мистер Саттерсуэйт увидел ее совсем по-новому. Она больше не выглядела хищницей – напротив, была похожа на существо, загнанное в угол, которое отчаянно борется за свое счастье зубами и руками. Он незаметно посмотрел на нее: зонтик был опущен, а в уголках глаз у женщины были видны мелкие морщинки. На одном виске билась жилка.

И опять на мистера Саттерсуэйта нахлынула твердая убежденность, что графиня была впавшей в отчаяние женщиной, вся жизнь которой подчинена одной цели. Она будет безжалостна и по отношению к нему, и по отношению к любому другому, кто встанет между нею и Франклином Руджем. Но мистер Саттерсуэйт все еще не мог полностью разобраться в ситуации. Было очевидно, что женщина она очень богатая. Графиня всегда была прекрасно одета, а ее драгоценности были выше всяких похвал. Так что срочной необходимости в средствах у нее не было. Тогда что это, любовь? Он хорошо знал, что женщины в ее возрасте часто влюбляются в мальчиков. Может быть, причина именно в этом? Мистер Саттерсуэйт чувствовал, что в этой ситуации было что-то особенное.

И попытка остаться с ним наедине была, по его мнению, попыткой бросить ему в лицо перчатку, потому что она назначила его своим главным врагом. Он чувствовал, что графиня хочет заставить его говорить о ней с Франклином Руджем. Мистер Саттерсуэйт улыбнулся про себя – он был слишком стар, чтобы попасться на такой крючок. Он хорошо знал, когда следует попридержать язык.

Вечером мистер Саттерсуэйт наблюдал, как она играет в рулетку в одном частном клубе.

Раз за разом графиня делала ставки и раз за разом проигрывала. Она хорошо держала удар, с хладнокровием старого завсегдатая. Пару раз ставила на en plein[28], делала максимальные ставки на красное, что-то выиграла на средней дюжине[29] и все опять проиграла, а потом наконец шесть раз поставила на manque[30] и все шесть раз проиграла. После этого, изящно пожав плечами, отошла от стола.

Она выглядела потрясающе в своем платье, сшитом из золотой, с зеленоватым оттенком, ткани. На шее сверкали знаменитые боснийские жемчуга, в ушах покачивались длинные жемчужные же сережки.

Мистер Саттерсуэйт услышал, как рядом с ним двое мужчин обсуждали ее.

– Графиня Царнов, – сказал один из них. – А она умеет носить вещи – драгоценности боснийской короны совсем неплохо на ней смотрятся, нет?

Второй, небольшой человечек, похожий на еврея, с любопытством посмотрел ей вслед.

– Так это и есть те самые боснийские жемчуга? – спросил он. – Действительно. Очень странно…

Он негромко хмыкнул себе под нос.

Больше мистер Саттерсуэйт ничего не услышал, так как в этот момент он отвернулся, потому что увидел старого друга.

– Мой дорогой мистер Кин, – сказал мистер Саттерсуэйт, тепло пожимая тому руку. – Вот уж не ожидал увидеть вас здесь.

Загорелое лицо мистера Кина осветила улыбка.

– Вы не должны так удивляться, – ответил он. – Сейчас время карнавала, а я часто приезжаю сюда на карнавал.

– Правда? Что ж, я очень рад. Вы хотите остаться в комнатах? Мне кажется, что здесь слишком жарко.

– На улице будет приятнее, – согласился его собеседник. – Давайте прогуляемся по саду.

На улице было свежо, но не холодно. Оба мужчины глубоко вздохнули.

– Так-то лучше, – заметил мистер Саттерсуэйт.

– Гораздо лучше, – согласился мистер Кин. – И здесь нам никто не помешает. Уверен, что вы многое хотите мне рассказать.

– И не сомневайтесь.

Мистер Саттерсуэйт с удовольствием рассказал о своих затруднениях. Как всегда, он гордился своим умением передать атмосферу происходящего. Графиня, молодой Франклин, бескомпромиссная Элизабет – несколькими точными словами он описал их всех.

– А вы изменились со времени нашей первой встречи, – улыбнулся мистер Кин, когда рассказ был закончен.

– В каком смысле?

– Тогда вы предпочитали быть сторонним наблюдателем драм, которые перед вами разыгрывала Жизнь. Теперь же вы хотите принять в них участие, сыграть…

– Вы правы, – признался мистер Саттерсуэйт. – Правда, сейчас я не знаю, что мне делать. Все это очень запутанно. А может быть… – он заколебался, – может быть, вы мне поможете?

– С удовольствием, – согласился мистер Кин. – Я подумаю, что здесь можно сделать.

Мистер Саттерсуэйт почувствовал странное облегчение и уверенность.

На следующий день он представил Франклина Руджа и Элизабет Мартин своему другу Харли Кину. Ему было приятно, что они понравились друг другу. О графине речи не было, но за ланчем мистер Саттерсуэйт услышал новости, которые привлекли его внимание.

– Сегодня вечером в Монте появится Мирабелла, – с восторгом сообщил он мистеру Кину.

– Вы говорите о парижской звезде?

– Да. И хочу заметить – хотя это ни для кого не секрет, – что она является нынешней фавориткой короля Боснии. Он просто осыпает ее драгоценностями. Говорят, что она самая экзотическая и экстравагантная женщина в Париже.

– Интересно будет проследить, как они сегодня встретятся с графиней Царнов.

– Именно об этом я только что подумал.

Мирабелла оказалась высоким, худым существом, с копной прекрасных белых крашеных волос. Лицо у нее было бледно-сиреневым с оранжевыми губами. Женщина была невероятно изысканна. Одежда ее напоминала перья райской птицы, а со спины у нее свисали каскады драгоценностей. Тяжелый браслет с невероятными по размеру бриллиантами обхватывал ее левое колено.

Когда она появилась в казино, запахло сенсацией.

– Вашей подружке графине придется постараться, чтобы превзойти ее, – пробормотал мистер Кин на ухо мистеру Саттерсуэйту.

Последний согласно кивнул. Ему не терпелось посмотреть, как преподнесет себя графиня.

Она появилась довольно поздно, и по залу пробежал шепот, когда она с показным равнодушием прошла к одному из центральных столов.

Она была в белом – такое простое платье из марокена могла бы себе позволить дебютантка; оно оставляло безукоризненные руки и шею графини открытыми. На ней не было ни единого украшения.

– Очень умно, – мгновенно одобрил ее наряд мистер Саттерсуэйт. – Она отказалась от соревнования и перевела стрелки на свою соперницу.

Сам он подошел к тому же столу и встал рядом. Время от времени он развлекался тем, что делал ставки. Иногда выигрывал, но чаще проигрывал.

Последняя дюжина игралась как сумасшедшая. Номера 31 и 34 выпадали снова и снова. Ставки все увеличивались.

Мистер Саттерсуэйт с улыбкой сделал свою последнюю, максимальную ставку на № 5.

Графиня, со своей стороны, нагнулась и поставила на № 6.

– Faites vos jeux[31], – хрипло провозгласил крупье. – Rien ne va plus. Plus rien[32].

Шарик, весело жужжа, бежал по кругу. Мистер Саттерсуэйт подумал: Для каждого это имеет свое значение. Агония надежды и отчаяния, скука, пустое развлечение, жизнь и смерть…

Щелк!

Крупье наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть, куда попал шарик.

– Numero cinque, rouge, impair et manque[33].

Мистер Саттерсуэйт выиграл!

Крупье, собрав со стола все ставки, подвинул мистеру Саттерсуэйту его выигрыш. Тот протянул руку, чтобы взять его, но в этот момент графиня сделала то же самое. Крупье по очереди посмотрел на них.

– A madame[34], – бесцеремонно произнес он.

Графиня взяла деньги. Мистер Саттерсуэйт, будучи джентльменом, отступил. Женщина посмотрела ему в лицо, и он твердо ответил на ее взгляд. Один или два игравших обратили внимание крупье на его ошибку, но тот лишь нетерпеливо покачал головой. Он принял решение, и на этом все было кончено.

– Faites vos jeux, Messieurs et Mesdames![35] – громко выкрикнул он.

Мистер Саттерсуэйт вернулся к мистеру Кину. Несмотря на свой безукоризненный внешний вид, внутри он весь клокотал. Мистер Кин с симпатией выслушал его.

– Что ж, вам не повезло, – сказал он, – но такие вещи иногда случаются. Попозже мы встретимся с нашим другом Франклином Руджем. Я устраиваю небольшой ужин.

Они встретились в полночь.

– Такие вечеринки обычно называют вечеринками вслепую, – пояснил мистер Кин. – Мы определяем место вечеринки, а потом каждый из нас идет на улицу и обязан пригласить на нее первого же человека, который встретится ему на пути. Наша вечеринка состоится в богемском кафе, куда можно приходить с незнакомыми. Оно называется Le Caveau[36].

Он объяснил, где оно находится, и они разошлись в разные стороны. Мистеру Саттерсуэйту повезло – первой ему встретилась Элизабет Мартин, которую он и пригласил с собой. Они подошли к кафе и спустились в какое-то подобие подвала, где нашли стол, накрытый для ужина и освещенный свечами в старинных подсвечниках.

– Мы первые, – сказал мистер Саттерсуэйт. – А вот и Франклин…

Он неожиданно замолчал, так как вместе с Франклином вошла графиня. Момент был очень щекотливый. Элизабет повела себя грубее, чем это было необходимо, а графиня, как женщина светская, сохранила лицо.

Последним появился мистер Кин. Вместе с ним пришел аккуратно одетый невысокий человек с загорелым лицом, которое показалось мистеру Саттерсуэйту смутно знакомым. Минуту спустя он его узнал. Это был тот самый крупье, который ранее совершил такую досадную ошибку.

– Месье Пьер Воше, позвольте представить вас моим друзьям, – сказал мистер Кин.

Казалось, что крупье смущен. Мистер Кин легко и непринужденно представил его сидящим за столом.

Накрыли ужин – роскошный. Разлили вино – восхитительное. Оно несколько смягчило атмосферу вечера. Графиня была очень молчалива, так же как и Элизабет. А вот Франклин Рудж, напротив, был очень разговорчив. Он не переставая рассказывал истории, но не смешные, а серьезные. Мистер Кин незаметно и прилежно подливал вино.

– А сейчас я расскажу вам – и это истинная правда – о человеке, которому в жизни повезло, – со значением заявил Франклин.

Как человек, прибывший из страны «сухого закона», он уже успел отдать должное шампанскому.

И юноша начал свой рассказ, который оказался очень длинным и, как многие правдивые рассказы, сильно уступал историям выдуманным.

Когда он произнес последнее слово, Пьер Воше, сидевший напротив, казалось, проснулся. Он тоже успел отдать должное шампанскому. Месье Воше подался вперед.

– Я тоже расскажу вам одну историю, – сказал он густым голосом. – Но моя история о человеке, которому в жизни не повезло. Эта история о мужчине, который, вместо того чтобы оказаться на вершине, скатился в глубокую канаву. И, как и ваша, она абсолютно правдива.

– Прошу вас, расскажите, месье, – радушно попросил мистер Саттерсуэйт.

Пьер Воше откинулся на стуле и посмотрел в потолок.

– Эта история началась в Париже. Там жил один ювелир. Он был молод, беззаботен и успешен в своей профессии. Все говорили, что у него большое будущее. Ему светила удачная женитьба – невеста была не слишком уродлива, а приданое – более чем удовлетворительно. И что же вы думаете? Однажды утром он увидел девушку. Этакую невзрачную, серенькую девушку. Была ли она красивой? Возможно, если бы не умирала от голода. Но в любом случае для этого молодого человека она оказалась дурманом, которому он не смог сопротивляться. Ему она рассказала, что девушка она добродетельная и ищет работу. Не знаю, сколько в этом было правды.

Неожиданно из полумрака раздался голос графини:

– А почему это должно было быть ложью? Таких девушек масса на каждом шагу.

– Как я уже сказал, молодой человек ей поверил. И женился на ней – поступок полного идиота! Его семья от него отреклась – настолько он их разозлил. Он женился на – пусть ее зовут Жанной – из милости. Он так ей об этом и сказал. Он был уверен, что она должна быть ему благодарна до конца жизни, ведь он пожертвовал ради нее всем.

– Очаровательное начало для бедняжки, – заметила графиня с сарказмом.

– Он действительно любил ее, но с самого начала она сводила его с ума. У нее был очень изменчивый характер – один день она могла быть холодна как рыба, другой умирать от страсти к нему. Наконец он все понял: она его никогда не любила, а замуж за него вышла только для того, чтобы не умереть с голоду. От этого осознания ему стало больно, очень больно, но он постарался, чтобы она ничего не заметила. И продолжал считать, что она обязана быть ему благодарной и подчиняться во всем. Они ссорились. Она его постоянно попрекала – мой бог, чем только она его не попрекала!..

Вы уже поняли, что произошло потом? Ведь это было неизбежно – она от него ушла. Два года он жил один, работая в своей маленькой мастерской и ничего о ней не зная. У него был один-единственный друг – абсент. Его дело начало приходить в упадок.

И вот в один прекрасный день он вернулся в мастерскую и увидел ее. Она была прекрасно одета, пальцы унизаны кольцами. Он замер, рассматривая ее, – сердце его готово было выпрыгнуть из груди. Он не знал, что ему делать. Ему хотелось ударить ее, сжать ее в своих руках, бросить ее на пол и растоптать или броситься к ее ногам. Но он просто взял свой инструмент и продолжил работать.

– Что я могу сделать для мадам? – задал он официальный вопрос.

Ее такое поведение расстроило. Понимаете, ничего подобного она не ожидала.

– Пьер, – сказала она, – я вернулась.

Он отложил инструменты, посмотрел на нее и спросил:

– Вы что, хотите, чтобы я вас простил? Хотите, чтобы я позволил вам вернуться? Вы действительно раскаиваетесь?

– А ты хочешь, чтобы я вернулась? – Голос ее звучал очень нежно.

Он понимал, что она расставила ему ловушку. Ему хотелось сжать ее в объятиях, но для этого он был слишком умен. Он притворился равнодушным.

– Я христианин, – сказал он, – и живу по заветам Церкви. – Вот сейчас, подумал он, сейчас я ее унижу и заставлю смириться. Но Жанна – ведь я так, кажется, ее назвал – закинула голову и рассмеялась. И это был недобрый смех.

– Я над тобой издевалась, маленький Пьер, – сказала она. – Посмотри на эту одежду, на эти кольца и браслеты. Я пришла, чтобы показать все это тебе. Я думала, что тебе захочется обнять меня, и когда ты это сделаешь, я плюну тебе в лицо и скажу, как я тебя ненавижу.

И с этими словами она вышла из мастерской. Вы можете себе представить, что женщина может быть настолько порочна, чтобы вернуться только затем, чтобы помучить меня?

– Нет, – сказала графиня, – в такое я поверить не могу, и ни один мужчина, если только он не круглый дурак, в такое не поверит. Правда, на поверку оказывается, что все мужчины круглые дураки.

Пьер Воше не обратил на нее никакого внимания. Он продолжал:

– И вот этот молодой человек, о котором я вам рассказываю, стал опускаться все ниже и ниже. Он стал все больше увлекаться абсентом. Его мастерскую продали у него за спиной. Он превратился в нищего изгоя. А потом началась война. И, как ни странно, она пошла ему на пользу – из отребья превратила его в беспощадное животное. Она протрезвила его и многому научила. Он прошел через боль, холод и страх смерти, но не умер и, когда война закончилась, опять стал нормальным человеком.

А потом, господа, он приехал на юг. Его легкие пострадали от газовых атак, и ему это было необходимо. Я не буду утомлять вас всеми подробностями его жизни – достаточно сказать, что он устроился работать крупье. И однажды вечером, в казино, он вновь увидел ее, женщину, которая разрушила его жизнь. Она его не узнала, но он-то ее хорошо помнил. Казалось, что она богата и ни в чем не нуждается, но у крупье наметанный глаз, господа. И вот наступил вечер, когда она сделала свою самую последнюю ставку. Не спрашивайте меня, как я об этом узнал – это просто чувствуешь, хотя многие в это и не поверят. Она все еще была роскошно одета – почему бы не заложить такие платья, спросите вы меня? Но если вы это сделаете – конец вашему кредиту! Ее драгоценности? Ну нет! Я ведь сам был когда-то ювелиром. Настоящие драгоценности были давно проданы. Жемчуг, подаренный королем, был распродан по жемчужинам и заменен подделкой. А ведь надо еще кушать и платить по счетам! А богатые мужчины уже давно видят тебя рядом. И вот они начинают понимать, что тебе уже больше пятидесяти. А за свои деньги они хотят молодость.

От того окна, около которого стояла графиня, раздался душераздирающий вздох.

– Да, это был прекрасный момент. Два вечера я наблюдал за ней, а она все проигрывала и проигрывала. И вот наступил последний вечер. Она поставила все на один номер. Рядом с ней английский милорд сделал максимальную ставку на следующий номер. Шарик покатился… Наступил момент истины – она проиграла. Ее взгляд встретился с моим. Что мне было делать? И я рискнул своей работой в казино – ограбил английского милорда. «A Madame», – сказал я и выплатил выигрыш.

Графиня с шумом вскочила, сбросив свой бокал на пол, и оперлась о стол.

– Почему? – воскликнула она. – Я хочу знать, почему ты это сделал?

Повисла долгая пауза, которая, казалось, никогда не кончится, а эти двое, стоявшие по разные стороны стола, все смотрели и смотрели друг на друга… Это походило на дуэль.

На лице Пьера Воше появилась мстительная улыбка. Он поднял руки и произнес:

– Мадам, не забывайте о таком человеческом чувстве, как жалость…

– Боже! – Женщина опустилась на стул. – Теперь я поняла.

Она опять улыбалась – все та же холодная графиня, которую все знали.

– Месье Воше, вы рассказали нам действительно забавную историю. Позвольте мне помочь вам зажечь сигарету.

Недрогнувшей рукой она скрутила бумажный жгут, зажгла его от свечи и протянула крупье. Он наклонился вперед и поднес к пламени кончик сигареты, которую держал во рту.

Потом графиня неожиданно поднялась.

– А теперь мне пора – прошу вас, не провожайте меня.

И прежде чем кто-то что-то сообразил, она исчезла. Мистер Саттерсуэйт хотел было броситься за ней следом, но его остановил стон, вырвавшийся из уст француза.

– Сто тысяч чертей!

Крупье смотрел на полуобгоревший жгут, который графиня бросила на стол.

– Mon Dieu![37] – пробормотал он, развернув его. – Это банковский билет в пятьдесят тысяч франков! Вы понимаете? Это все, что она сегодня выиграла. Все, что у нее вообще было. И она дала мне прикурить от него. Потому что она слишком горда, чтобы принять милостыню. Она всегда была дьявольски горда! Она уникальна и… великолепна.

Крупье вскочил и бросился вон из подвала. Мистер Саттерсуэйт и мистер Кин тоже встали. К Франклину подошел официант.

– Счет, месье, – произнес он тусклым голосом. Мистер Кин быстро перехватил счет.

– Мне что-то одиноко, Элизабет, – заметил Франклин Рудж. – Эти иностранцы кого угодно запутают. Я их совсем не понимаю. И что же все это значит?.. – Он взглянул на девушку. – Послушай, как приятно смотреть на что-то стопроцентно американское, как ты. – В его голосе послышались жалобные нотки маленького ребенка. – Эти иностранцы такие странные…

Они поблагодарили мистера Кина и вместе растворились в ночи. Мистер Кин забрал сдачу и с улыбкой посмотрел на мистера Саттерсуэйта, который таращился на него, как умиротворенная птичка.

– Ну что же, – произнес он. – Все прошло великолепно. Об этой паре голубков можно больше не беспокоиться.

– Вы кого имеете в виду? – уточнил мистер Кин.

– Ну… – мистер Саттерсуэйт слегка замялся. – Ну, я думаю, что вы правы с вашим латинским подходом[38] и все такое…

Он вдруг понял всю двусмысленность сказанного.

Мистер Кин улыбнулся, а витражное стекло за его спиной на какой-то момент осветило его всеми цветами радуги.