Мистер Саттерсуэйт смотрел из окна. Дождь казался бесконечным. Очень немногие из загородных домов, подумал он, передернув плечами, действительно правильно обогреваются. Единственное, что радовало мистера Саттерсуэйта, так это то, что через несколько часов он уже будет ехать в сторону Лондона. Для тех, кому перевалило за шестьдесят, Лондон был поистине райским уголком.

Мистер Саттерсуэйт чувствовал себя старым и беспомощным. Большинство других участников загородного приема были молоды. Четверо из них только что уединились в библиотеке, чтобы заняться столоверчением. Его тоже пригласили в компанию, но он отказался. Монотонный подсчет букв алфавита и, как правило, бессмысленные сочетания звуков, к которым это приводило, не доставляли ему никакого удовольствия.

Да, для него лучше всего вернуться в Лондон. Мистер Саттерсуэйт был рад тому, что отказался от приглашения Мадж Кили, когда она позвонила, чтобы предложить ему приехать в Лайделл полчаса назад. Очаровательная молодая женщина, но Лондон все-таки лучше.

Еще раз вздрогнув от холода, мистер Саттерсуэйт вспомнил, что огонь в библиотеке всегда неплохо грел.

– Я вам не помешаю…

– Это было Н или М? Придется пересчитывать заново. Ну конечно, нет, мистер Саттерсуэйт. Вы знаете, происходят удивительные вещи. Дух говорит, что его имя Ада Спирс и что Джон очень скоро женится на женщине, которую зовут Глэдис Бан.

Мистер Саттерсуэйт опустился в большое удобное кресло перед камином. Его глаза закрылись, и он задремал, время от времени выныривая из волн дремоты и улавливая фрагменты беседы.

– Это не может быть ПАБЗЛ, если только речь не идет о русском. Джон, ты жульничаешь, я видела… Кажется, появился новый дух.

Еще немного сна, а потом мистер Саттерсуэйт полностью проснулся, услышав знакомое имя.

– К-И-Н. Правильно?

– Да, он стукнул один раз утвердительно на КИН. У вас есть послание для кого-то из присутствующих? Для меня? Для Джона? Для Сары? Для Эвелин? Нет? Но ведь здесь больше никого нет! Ах да! Может быть, для мистера Саттерсуэйта?.. Дух сказал «да». Мистер Саттерсуэйт, для вас послание.

– И что в нем говорится? – Теперь мистер Саттерсуэйт полностью проснулся и с горящими глазами выпрямился в кресле.

Стол затрясся, и одна из девушек стала считать.

– Л-А-Й – глупость какая-то, никакого смысла. В английском нет слов, которые бы начинались с ЛАЙ…

– Продолжайте, – сказал мистер Саттерсуэйт, и в его голосе послышались такие повелительные нотки, что ему немедленно подчинились.

– ЛАЙДЕЛ и еще одно Л! Кажется, все.

– Продолжай, дух.

– Скажи нам что-то еще. – Пауза.

– Боюсь, что больше ничего не будет. Столик умер. Как глупо…

– Нет, – задумчиво произнес мистер Саттерсуэйт. – Я не думаю, что это глупо.

Он вышел из комнаты и прошел прямо к телефону. Наконец его соединили.

– Могу я переговорить с мисс Кили? Ах это вы, Мадж, моя дорогая? Если можно, я хотел бы поменять свои планы и принять ваше любезное приглашение. Мне не так уж и срочно нужно в город… Да, да я приеду прямо к обеду.

Он повесил трубку, и на его морщинистых щеках появился странный румянец. Мистер Кин – таинственный мистер Харли Кин. Мистер Саттерсуэйт мог по пальцам пересчитать все разы, когда ему доводилось встречаться с этим таинственным человеком. Там где появляется мистер Кин, начинают происходить загадочные вещи. Что же случилось – или случится – в Лайделле?

Что бы это ни было, для него, мистера Саттерсуэйта, найдется работенка. Так или иначе, ему придется играть активную роль в происходящем – в этом мистер Саттерсуэйт не сомневался.

Дом в Лайделле был очень большим. Его хозяин, Дэвид Кили, был одним из тех тишайших людей с ничем не выдающейся личностью, которого легко можно было принять за часть интерьера дома. Незаметность таких людей, как правило, не имеет никакого отношения к их умственным способностям – Дэвид Кили был блестящим математиком, который написал книгу, в которой девяносто девять процентов жителей Земли не поняли бы ни строчки. Но, как и у многих сверхинтеллектуальных людей, у него начисто отсутствовали энергия и привлекательность. Шутка о том, что Дэвид Кили «настоящий человек-невидимка», уже давно стала общим местом. Официанты на приемах проносили еду мимо него, а гости забывали поздороваться или попрощаться.

Его дочь Мадж была его полной противоположностью. Приятная, хорошо сложенная молодая женщина, пышущая энергией и жизнелюбием. Дотошная, здоровая, абсолютно нормальная и очень хорошенькая.

Именно она встретила мистера Саттерсуэйта, когда он приехал.

– Очень мило, что вы все-таки к нам выбрались.

– Спасибо, что позволили мне поменять свои планы. Мадж, дорогая, вы просто прекрасно выглядите.

– Я всегда так выгляжу.

– Я знаю. Но в вас появилось что-то новое. Вы выглядите… я бы сказал «цветущей». Что-то произошло, моя дорогая? Что-то такое… особенное?

Она рассмеялась и слегка покраснела.

– Это просто ужасно, мистер Саттерсуэйт, от вас ничего невозможно утаить.

Мужчина взял ее за руку.

– Так это наконец случилось? Ваша вторая половинка нашлась?

Это было сказано по-старинному, но Мадж это даже понравилось. Она любила старинные выражения мистера Саттерсуэйта.

– Думаю, что да. Да! Но об этом еще никто не знает – пока это большой секрет. Однако вам я могу сказать, мистер Саттерсуэйт – вы всегда так внимательны и милы.

Мистер Саттерсуэйт обожал наблюдать за романами других людей. Он был сентиментальным осколком Викторианской эпохи.

– По-видимому, спрашивать его имя нельзя? Ну что же, тогда я просто скажу, что надеюсь, что он будет достоин той чести, которую вы ему оказываете.

Какой все-таки душка, этот мистер Саттерсуэйт, подумала Мадж.

– Думаю, что мы прекрасно подойдем друг другу, – вслух произнесла девушка. – Понимаете, мы любим одни и те же вещи, а ведь это очень важно, верно? У нас и вправду очень много общего, и мы все-все знаем друг про друга и всякое такое. Ведь это продолжается уже довольно долго. Такие отношения приносят удивительное чувство спокойствия, верно?

– Вне всякого сомнения, – ответил мистер Саттерсуэйт. – Правда, по моему опыту, никогда нельзя полагаться на то, что знаешь о человеке абсолютно все. В этом-то и заключается прелесть нашей жизни.

– А я все равно рискну, – рассмеялась Мадж, и они пошли переодеваться к обеду.

Мистер Саттерсуэйт опоздал. Он не захватил с собой своего камердинера, а распакованные чужим человеком вещи всегда сбивали его с толку. Когда он спустился, все остальные уже собрались, и Мадж сказала в современном стиле:

– А вот и мистер Саттерсуэйт. Я умираю от голода – прошу всех к столу.

Она пошла первой, вместе с высокой седой женщиной довольно необычной внешности. У нее был очень четкий резкий голос, а лицо было хорошо вылеплено и довольно красиво.

– Добрый вечер, мистер Саттерсуэйт, – прозвучал голос мистера Кили.

Мистер Саттерсуэйт чуть не подпрыгнул.

– Добрый вечер, – ответил он. – Боюсь, что я вас не заметил.

– Меня никто не замечает, – мистер Кили был печален.

Они вошли в столовую. В ней стоял овальный стол из красного дерева. Мистер Саттерсуэйт сидел между хозяйкой дома и невысокой темноволосой девушкой – очень энергичной, с громким голосом и выразительным смехом; правда, выражал он скорее желание хозяйки во что бы то ни стало смеяться всему, что говорилось за столом, а не то, что ей действительно было весело. Звали ее Дорис, и она относилась к тому типу молодых женщин, который мистер Саттерсуэйт почти ненавидел. По его мнению, с точки зрения искусства, такие женщины не имели никакого права на существование.

С другой стороны от Мадж сидел молодой мужчина лет тридцати, сходство которого с седой женщиной говорило о том, что они мать и сын.

А рядом с ним…

У мистера Саттерсуэйта перехватило дыхание. Это была не красавица. В ней было что-то гораздо более неуловимое и непостижимое, чем просто красота.

Она прислушивалась к довольно нудной застольной беседе, которую вел с ней мистер Кили, слегка наклонив голову. Мистеру Саттерсуэйту показалось, что она витает где-то высоко в облаках. Женщина была более воздушна и эфемерна, чем все остальные, сидевшие за овальным столом. Что-то в изгибах ее тела было красивым, более чем просто красивым. Она подняла взгляд и встретилась глазами с мистером Саттерсуэйтом – и ему наконец-то пришло на ум слово, которое он так мучительно искал.

Волшебство – вот как это называется. В ней было что-то волшебное. Она вполне могла принадлежать к существам, которые являются людьми только наполовину – к жителям Полых холмов[58], например. Все остальные в ее присутствии выглядели чересчур материально…

И в то же время она, как это ни странно, вызвала у него чувство жалости. Все выглядело так, как будто ее эфемерность сковывает ее. Мистер Саттерсуэйт задумался и нашел подходящий эпитет.

– Птица со сломанным крылом, – негромко сказал он.

Удовлетворенный, мистер Саттерсуэйт вернулся к теме своей беседы с Дорис, втайне надеясь, что девушка не заметила его невнимания. Когда она отвернулась к мужчине, сидевшему с другой стороны от нее и которого мистер Саттерсуэйт едва заметил, он негромко спросил у Мадж:

– Что это за дама сидит рядом с вашим отцом?

– Миссис Грэхем?.. Ах нет, вы имеете в виду Мэйбел… А вы разве не знаете ее? Мэйбел Эннесли, в девичестве Клайдесли – она из тех несчастных Клайдесли.

Несчастные Клайдесли. Он хорошо помнил историю этой семьи. Брат застрелился, одна сестра утонула, другая пропала во время землетрясения… Семья казалась проклятой. Эта женщина, должно быть, самая младшая в семье.

Неожиданно его размышления прервали. Рука Мадж тронула его под столом. Все были заняты разговорами, и она, чуть заметно, кивнула влево.

– Вот он, – произнесла она одними губами.

Мистер Саттерсуэйт быстро кивнул в ответ. Так значит, Мадж остановила свой выбор на молодом Грэхеме? Что ж, в том, что касается первого впечатления, выбор был вполне достойным. У мистера Саттерсуэйта был наметанный взгляд. Приятный, располагающий к себе, довольно прозаичный молодой человек. Они составят красивую пару, ни один из них не преподнесет неприятного сюрприза – здоровая светская молодежь.

В Лайделле были установлены старомодные правила, и после обеда женщины первыми покинули гостиную. Мистер Саттерсуэйт подошел к Грэхему и заговорил с ним. Эта беседа только подтвердила его первоначальное впечатление, однако он обнаружил нечто, что выходило за рамки нарисованного им портрета. Роджер Грэхем вел себя так, как будто его мысли находились где-то далеко, и рука его дрожала, когда он ставил свой бокал на стол.

Что-то его тревожит, тонко подметил мистер Саттерсуэйт. Может быть, это и не так важно, как ему самому кажется, но все-таки интересно, что бы это могло быть.

У мистера Саттерсуэйта была привычка съедать после обеда пару пастилок, чтобы помочь пищеварению. Не захватив их с собой, он направился за ними наверх, в свою комнату.

Возвращаясь в гостиную, мистер Саттерсуэйт пошел по длинному коридору на первом этаже. Примерно посередине этого коридора находилась комната, выходившая на террасу. Проходя мимо, он заглянул в нее – и замер.

Комната была залита лунным светом. Решетчатые рамы разрисовали ее странным геометрическим узором. Слегка наклонившись набок, на низком подоконнике сидела фигура женщины, которая негромко перебирала струны укулеле[59] – это был не джаз, а одна из тех старых мелодий, в которых говорится о волшебных лошадях, скачущих по волшебным холмам.

Мистер Саттерсуэйт стоял в восхищении – на женщине было надето платье из темно-синего шифона, собранное в рюши и плиссированное таким образом, что напоминало перья птицы. Она нежно склонилась над инструментом.

Медленно, шаг за шагом, мистер Саттерсуэйт проник в комнату. Он уже был совсем близко, когда женщина подняла голову и заметила его. Мистер Саттерсуэйт обратил внимание, что она не удивилась и не вздрогнула от неожиданности.

– Надеюсь, я вам не помешал, – начал он.

– Прошу вас, присаживайтесь.

Он сел рядом, на полированный дубовый стул. Женщина что-то едва слышно напевала.

– Сегодня какая-то волшебная ночь, – сказала она. – Вы не находите?

– Да, в воздухе витает много волшебства.

– Они хотели, чтобы я принесла укулеле, – пояснила Мэйбел. – А я, когда проходила мимо, подумала, что будет просто очаровательно посидеть здесь в одиночестве – в темноте, при лунном свете.

– Тогда я… – Мистер Саттерсуэйт приподнялся, но она остановила его:

– Не уходите. Вы здорово вписываетесь в эту сцену. Странно, но вы здесь на своем месте.

Мужчина снова сел.

– Сегодня немного странный вечер, – продолжила Мэйбел. – Перед обедом я гуляла в лесу и встретила мужчину – очень странного мужчину – высокого, темнолицего, похожего на заблудившийся дух. Солнце уже садилось, и в его лучах он был похож на Арлекина.

– Ах вот как! – сильно заинтересовавшись, мистер Саттерсуэйт наклонился вперед.

– Я хотела поговорить с ним – он был похож на одного человека, которого я знаю, – но он затерялся среди деревьев.

– Мне кажется, я знаю, кто это был.

– Правда? Очень интересный человек, не так ли?

– Да, он очень интересный человек.

Они замолчали. Мистер Саттерсуэйт был в замешательстве – он чувствовал, что должен что-то сделать, но не понимал, что именно. Он понимал только, что это как-то связано с этой девушкой.

– Иногда, когда человек несчастлив, ему хочется остаться в одиночестве… – довольно неуклюже произнес мистер Саттерсуэйт.

– Да, вы правы, – неожиданно женщина оживилась. – Я поняла, что вы хотите сказать. Но вы ошибаетесь – напротив, я хочу побыть одна, потому что счастлива.

– Счастливы?

– Очень счастлива!

Говорила она достаточно спокойно, но мистер Саттерсуэйт ощутил шок. Счастье в понимании этой странной женщины сильно отличалось от счастья, каким его представляла себе Мадж Кили.

Для Мэйбел Эннесли счастье было чем-то очень насыщенным и ярким… выходящим за рамки простого человеческого удовольствия. Мистер Саттерсуэйт сделал шаг назад.

– Я… я не знал, – его голос звучал неуклюже.

– Ну конечно, вы и не могли этого знать. Это еще не наступило… я еще не счастлива, но очень скоро буду. – Женщина подалась вперед. – Вы когда-нибудь стояли в лесу – большом лесу с темными тенями и большими деревьями, которые окружают вас со всех сторон? Из такого леса трудно выбраться, а потом – неожиданно – вашему взору открывается страна вашей мечты – красивая и сверкающая, – и вам остается сделать всего один шаг из темноты и теней, и вот вы уже достигли ее…

– Слишком много вещей кажутся нам прекрасными, – заметил мистер Саттерсуэйт, – прежде чем мы до них доберемся. Иногда самые ужасные вещи кажутся самыми красивыми…

Раздались шаги. Мистер Саттерсуэйт повернулся и увидел в дверях мужчину с глупым, каким-то деревянным лицом. Того самого, которого он с трудом заметил за обедом.

– Все ждут тебя, Мэйбел, – сказал мужчина.

Она встала, и на лице у нее появилась спокойная, ничего не выражающая маска.

– Иду, Джерард, – сказала женщина. – А мы здесь беседовали.

С этими словами она вышла из комнаты в сопровождении мистера Саттерсуэйта. Когда он выходил, он повернул голову и заметил на лице ее мужа голодное, отчаянное выражение.

Настоящая магия, подумал мистер Саттерсуэйт. И он это чувствует. Бедный, бедный человек…

В полностью освещенной гостиной Мадж и Дорис Коулз набросились на пришедшую.

– Мэйбел, как же ты так можешь! Тебя не было целую вечность.

Женщина села на низкий стул, настроила укулеле и запела. Все присоединились к ней.

Как можно было написать такое количество идиотских песен о «девочке моей», подумал мистер Саттерсуэйт. Однако и он должен был признать, что эти синкопированные, завывающие ритмы здорово завораживали. Хотя их и нельзя было сравнить со старым добрым вальсом.

Становилось душно, синкопы продолжали звучать, не умолкая.

Ни задушевных бесед, подумал мистер Саттерсуэйт, ни хорошей музыки, ни покоя. Он пожалел, что мир стал таким шумным.

Неожиданно Мэйбел Эннесли замолчала, посмотрела на него через комнату и запела песню Грига:

Это была любимая песня мистера Саттерсуэйта. Ему очень нравилась неподдельная тоска, звучавшая в конце песни.

После того, как песня закончилась, все стали собираться на покой. Мадж предложила напитки, в то время как ее отец машинально пощипывал струны оставленной укулеле. Все стали желать друг другу спокойной ночи, неизбежно продвигаясь к двери гостиной. Джерард незаметно выскользнул самым первым.

В коридоре мистер Саттерсуэйт церемонно пожелал миссис Грэхем спокойной ночи. С первого этажа на второй этаж вели две лестницы: одна – совсем рядом, а вторая – в конце длинного коридора. Вторая была ближе к комнате мистера Саттерсуэйта, а миссис Грэхем и ее сын поднялись по ближайшей, следом за молчаливым Джерардом Эннесли.

– Мэйбел, лучше забери укулеле, – сказала Мадж. – А то утром ты ее забудешь. Вам ведь так рано надо отправляться.

– Ну что же, мистер Саттерсуэйт, – произнесла Дорис Коулз, крепко взяв его за локоть, – рано в постель… и так далее…

Мадж взяла его за другую руку, и втроем они двинулись по коридору, сопровождаемые взрывами смеха Дорис. Остановились в конце коридора, чтобы подождать мистера Кили, который следовал за ними гораздо более размеренными шагами, выключая по пути электрические лампы. На второй этаж они поднялись все вместе.

На следующее утро, когда мистер Саттерсуэйт уже был готов спуститься на завтрак, раздался легкий стук в дверь, и в его комнату вошла Мадж Кили. Она вся дрожала, а лицо ее было мертвенно-белого цвета.

– Боже, мистер Саттерсуэйт!

– Дитя мое, что случилось? – Он взял девушку за руку.

– Мэйбел… Мэйбел Эннесли…

– Да…

Что произошло? Он знал, что что-то ужасное, потому что Мадж едва могла говорить.

– Она… она повесилась сегодня ночью. На двери в своей спальне… Боже, как это все ужасно! – Девушка разрыдалась.

Повесилась. Невозможно. Необъяснимо!

Несколькими старомодными фразами мистер Саттерсуэйт постарался успокоить Мадж и поспешил вниз. Там он нашел совершенно ошарашенного и растерявшегося Дэвида Кили.

– Я позвонил в полицию, Саттерсуэйт. Очевидно, это совершенно необходимо, так мне сказал доктор. Он только что закончил ее осматривать… Боже, все это чертовски неприятно. Наверное, она была отчаянно несчастна, что проделала это сегодня ночью. И эта ее странная вчерашняя песня… «Лебединая песня», так кажется? Она и выглядела вчера как лебедь – черный лебедь.

– Да.

– «Лебединая песня», – повторил Кили. – Доказывает, что она это уже замышляла, нет?

– Возможно… вполне возможно, что и так…

Мистер Саттерсуэйт поколебался, а потом попросил разрешения посмотреть.

– Если хотите. Я и забыл, что у вас страсть к человеческим трагедиям, – ответил хозяин, сразу не сообразив, чего хочет его собеседник.

И он стал подниматься по широкой лестнице. Мистер Саттерсуэйт следовал за ним. Сразу за лестничной площадкой располагалась комната Роджера Грэхема, а напротив ее, по другую сторону коридора, – комната его матери. Дверь в нее была полуоткрыта, и оттуда доносился явственный запах дыма.

Мистер Саттерсуэйт сильно удивился. По его мнению, миссис Грэхем было не той женщиной, которая могла закурить в столь раннее утро. Более того, он подозревал, что она вообще не курит.

Пройдя по коридору до предпоследней двери, мистер Саттерсуэйт, в сопровождении мистера Кили, вошел в комнату.

Комната была не очень большой и носила следы пребывания в ней мужчины. Дверь в стене вела в смежную комнату. Кусок перерезанной веревки все еще свисал с крюка, вбитого в дверь. На кровати…

Мистер Саттерсуэйт постоял с минуту, глядя на измятый шифон. Он заметил, что рюши и плиссировка делали его похожим на птичьи перья. На лицо он, после первого, мимолетного взгляда, смотреть не мог.

Сквозь дверной проем, на двери которого все еще болталась веревка, мистер Саттерсуэйт посмотрел на ту дверь, которая вела в коридор.

– Она была открыта?

– Да. Так по крайней мере говорит горничная.

– Эннесли спал здесь? Он что-нибудь слышал?

– По его словам, ничего.

– Почти невероятно, – пробормотал мистер Саттерсуэйт. Он посмотрел на то, что лежало на постели. – А где он сейчас?

– Эннесли? Внизу, с доктором.

Когда они спустились вниз, то узнали, что прибыл инспектор полиции. Мистер Саттерсуэйт был приятно удивлен, когда им оказался его старый знакомый, инспектор Уинкфилд. Инспектор с доктором поднялись наверх, а через несколько минут всех попросили собраться в гостиной.

Шторы были опущены, и в комнате висела атмосфера похорон. Дорис Коулз выглядела подавленной и испуганной. Время от времени она промокала слезы носовым платком. Мадж была сосредоточенна и целеустремленна – она уже успела взять себя в руки. Миссис Грэхем, как всегда, была сдержанна, а на ее печальном лице ничего не отражалось. Казалось, что больше всего трагедия повлияла на ее сына. В это утро он выглядел совсем развалившимся стариком. Дэвид Кили, как и всегда, незаметно присутствовал на заднем плане.

Осиротевший муж сидел чуть в стороне от всех остальных. У него было странное выражение лица, как будто он еще не до конца понял, что же произошло.

Мистер Саттерсуэйт, абсолютно спокойный снаружи, внутренне весь кипел от осознания важности того, что ему предстояло.

Инспектор Уинкфилд в сопровождении доктора Морриса вошел в комнату и запер за собой дверь. Прочистив горло, он начал:

– Все мы собрались здесь по печальному поводу – очень печальному. В создавшихся обстоятельствах мне необходимо всем вам задать несколько вопросов. Надеюсь, что вы не будете возражать. Начну я с мистера Эннесли. Простите мне этот вопрос, сэр, но ваша супруга когда-нибудь угрожала покончить с собой?

Мистер Саттерсуэйт открыл было рот, но, не произнеся ни звука, снова закрыл его. У него еще будет время. Лучше не торопиться.

– Нет… Кажется, нет…

Голос мужа звучал так странно и неуверенно, что все незаметно посмотрели на него.

– Вы что, в этом не уверены, сэр?

– Нет, я… я уверен. Никогда.

– Ах вот как. А вы не подозревали, что ваша жена несчастна?

– Нет. Я не… не подозревал.

– И она вам ничего не говорила? Например, о своем подавленном состоянии?

– Я… нет, не говорила.

Инспектор на это ничего не сказал и задал новый вопрос:

– Не могли бы вы кратко описать мне события прошлого вечера?

– Мы… Все разошлись по комнатам. Я мгновенно уснул и ничего не слышал. Утром меня разбудил крик горничной. Я бросился в соседнюю комнату и нашел свою жену… нашел ее…

Его голос прервался. Инспектор кивнул головой.

– Да, да. Этого вполне достаточно. Не стоит углубляться. Когда вы в последний раз видели свою жену вчера вечером?

– Я… внизу.

– Внизу?

– Да. Мы вместе вышли из гостиной. Я сразу пошел наверх, а другие еще разговаривали в холле.

– И больше вы ее не видели? Она не пожелала вам спокойной ночи перед тем, как легла?

– Когда она пришла, я уже спал.

– Но ведь она задержалась всего на несколько минут. Не так ли, сэр? – Тут инспектор посмотрел на мистера Кили, который утвердительно кивнул.

– Она появилась не раньше чем через полчаса, – упрямо сказал мистер Эннесли.

– А она не задержалась у вас за разговорами, мадам? – мягко спросил инспектор у миссис Грэхем.

– Нет, я прошла прямо к себе в комнату и заперла дверь. Я ничего не слышала.

Мистеру Саттерсуэйту показалось – или она действительно слегка запнулась, перед тем как сказать в своей обычной уверенной манере:

Нет, я прошла прямо к себе в комнату и заперла дверь. Я ничего не слышала.

– Вы хотите сказать, сэр, – инспектор опять переключился на Эннесли, – что спали и ничего не слышали. Внутренняя дверь была открыта?

– Да, кажется, да. Но жена вошла в свою комнату через другую дверь, прямо из коридора.

– Но даже в этом случае, сэр, она должна была издавать какие-то звуки – покашливание, звук каблуков по полу…

– Нет.

Мистер Саттерсуэйт не мог больше сдерживаться и нетерпеливо заговорил. Все с удивлением повернулись к нему. Сам он разнервничался, стал заикаться и покраснел.

– Прошу… прошу прощения, инспектор, но я не могу больше молчать. Вы идете не тем путем, совсем не тем. Миссис Эннесли не убила себя, я в этом абсолютно уверен. Ее убили.

В комнате установилась мертвая тишина, а потом инспектор Уинкфилд негромко задал вопрос:

– Что привело вас к такому выводу, сэр?

– Это… это мое внутреннее чувство, очень сильное внутреннее чувство.

– Но, мне кажется, для подобного высказывания нужно нечто большее. Должны быть какие-то реальные причины.

Конечно, причина была – таинственное послание от мистера Кина, – но не станешь же говорить об этом инспектору. Мистер Саттерсуэйт отчаянно попытался придумать что-то на ходу, но у него ничего не получилось.

– Прошлым вечером, когда мы с ней разговаривали, она сказала мне, что очень счастлива. Очень счастлива, именно так. Это было совсем не похоже на женщину, собирающуюся совершить самоубийство.

– Нет, – согласился инспектор. – Скорее всего – нет. – Он повернулся к Дэвиду Кили. – Она забрала укулеле вместе с собой?

Математик попытался вспомнить.

– Мне кажется, что да. Забрала. Она пошла наверх, держа ее в руках. Я помню, как видел ее, поворачивающую за угол, как раз перед тем, как погасил свет внизу.

– Но ведь сейчас укулеле здесь, – воскликнула Мадж и драматическим жестом указала на музыкальный инструмент, лежавший на столе.

– Странно, – сказал инспектор и, сделав шаг вперед, позвонил в звонок.

Быстрое распоряжение отправило дворецкого на поиски горничной, которая по утрам прибирала комнаты. Женщина пришла и не колеблясь ответила, что первым делом утром она вытерла пыль с укулеле.

Инспектор Уинкфилд отпустил ее, а потом коротко сказал, что хотел бы поговорить с мистером Саттерсуэйтом наедине.

– Все остальные свободны, но из дома выходить нельзя, – добавил он.

Мистер Саттерсуэйт заговорил, как только дверь закрылась за последним из них.

– Я абсолютно уверен, инспектор, что вы полностью контролируете расследование. Мне просто казалось, что, поскольку у меня, как я уже сказал, очень сильное чувство…

Подняв руку, инспектор заставил его замолчать.

– Вы абсолютно правы, мистер Саттерсуэйт, – женщина была убита.

– И вы это знали? – Он был потрясен.

– Несколько фактов озадачили доктора Морриса, – полицейский посмотрел на врача, который остался в комнате, и тот подтвердил его слова кивком головы. – Мы провели очень тщательный осмотр. Веревка, которая была у нее на шее, – не та, которой ее задушили. Та была значительно уже, больше похожая на провод. Она даже врезалась жертве в горло. А вот отпечаток веревки наложился на нее сверху. Ее сначала задушили, а потом повесили на двери, чтобы сымитировать самоубийство.

– Но кто?..

– Вот именно, – повторил инспектор. – Кто? В этом весь вопрос. Что вы можете сказать о супруге, который ложится спать, не пожелав супруге спокойной ночи и который ничего не слышит? Мне кажется, что нам ни к чему далеко ходить. Надо просто выяснить, в каких они были отношениях – и здесь мы ждем от вас помощи, мистер Саттерсуэйт. Вы здесь человек свой и можете сделать то, что для нас недоступно. Так что выясните, в каких отношениях были эти двое.

– Мне бы не хотелось… – начал было мистер Саттерсуэйт, весь напрягшись.

– Но ведь это же не первое убийство, которое вы помогаете нам раскрыть. Я хорошо помню случай с миссис Стрэнджуэй. У вас есть дар к такого рода вещам. Несомненный дар.

И это было правильно – у него действительно был дар.

– Я постараюсь, инспектор, – негромко произнес мистер Саттерсуэйт.

Неужели Джерард Эннесли убил свою жену? А мог ли он это сделать? Мистер Саттерсуэйт вспомнил выражение отчаяния, которое видел на его лице вчера вечером. Джерард, без сомнения, очень любил ее – и страдал. А страдание может далеко завести мужчину.

Но было еще кое-что, еще один факт. Мэйбел говорила о себе как о человеке, который выходит из леса – она ждала приближающегося счастья, и счастья не рационального, а совсем наоборот – яркого и неземного…

Если Джерард Эннесли говорит правду, то его жена вернулась в свою комнату только через полчаса после него. И в то же время Дэвид Кили видел, как она поднимается по лестнице. В том крыле заняты только две комнаты – комната миссис Грэхем и комната ее сына.

Ее сына. Но ведь они с Мадж…

Естественно, что любая на месте Мадж догадалась бы, но Мадж была не слишком догадлива. И все равно, дыма без огня не бывает… Дым!

Теперь он вспомнил: дымок, который вился из двери спальни миссис Грэхем.

Дальше мистер Саттерсуэйт действовал по наитию – поднялся по лестнице и прошел прямо в комнату миссис Грэхем. Там никого не было. Он закрыл и запер за собой дверь. Подошел к камину. Там, в самой середине камина, лежала куча мятых обрывков. Очень осторожно он стал пальцем переворачивать их. Ему повезло. Некоторые из них не успели сгореть полностью. Это были обрывки писем…

Обрывки были очень фрагментарные, но все-таки он смог кое-что прочитать.

«Роджер, дорогой, жизнь может быть так прекрасна. Я никогда и не подозревала… Все время до встречи с тобой я просто спала…»

«…мне кажется, что Джерард знает… Мне очень жаль, но что поделаешь? В жизни для меня нет ничего важнее тебя, Роджер… Уже скоро мы будем вместе…»

«Роджер, что ты собираешься сказать ему в Лайделле? Ты пишешь как-то странно, но мне совсем не страшно…»

Очень аккуратно мистер Саттерсуэйт сложил все фрагменты в конверт, который взял с письменного стола. Он подошел к двери, отпер ее – и нос к носу столкнулся с миссис Грэхем.

Момент был очень щекотливый, и на секунду мистер Саттерсуэйт лишился присутствия духа, однако поступил он наилучшим образом, решив идти напролом.

– Я обыскивал вашу комнату, миссис Грэхем и нашел кое-что – пачку не совсем сгоревших писем.

На лице у нее появилась тревога. Она быстро исчезла, но мистер Саттерсуэйт ее заметил.

– Это письма от миссис Эннесли к вашему сыну.

– Это так, – спокойно сказала женщина, немного поколебавшись. – Мне показалось, что лучше всего будет сжечь их.

– Почему?

– Мой сын помолвлен и собирается жениться. Эти письма, если бы о них стало известно из-за смерти этой несчастной девочки, могли бы причинить много горя и боли.

– Но ведь ваш сын сам мог сжечь свои письма.

На это у нее не было готового ответа, и мистер Саттерсуэйт решил развить свой успех.

– Вы нашли эти письма у него в комнате, принесли их к себе и сожгли. Почему? Вы чего-то испугались, миссис Грэхем?

– Бояться – это не в моем характере, мистер Саттерсуэйт.

– Согласен, но ситуация уж больно неординарная.

– Неординарная?

– Вашего сына могут арестовать по подозрению в убийстве.

– В убийстве!

Он увидел, как женщина побледнела.

– Прошлым вечером вы услышали, как миссис Эннесли вошла в комнату вашего сына, – быстро заговорил мистер Саттерсуэйт. – Он рассказывал ей ранее о своей помолвке?.. Вижу, что нет. Значит, он рассказал вчера. Они поссорились, и он…

– Это все абсолютная ложь!

Они были настолько заняты своей словесной дуэлью, что не услышали приближающихся шагов. Не замеченный ими, Роджер Грэхем появился в комнате.

– Мама, все в порядке. Не волнуйся. Давайте пройдем ко мне, мистер Саттерсуэйт.

Мистер Саттерсуэйт прошел вслед за ним, а миссис Грэхем отвернулась и даже не попыталась войти вместе с ними в комнату сына. Роджер Грэхем запер дверь.

– Послушайте, мистер Саттерсуэйт, вы думаете, что я убил Мэйбел. Вы думаете, что я задушил ее – здесь, в этой комнате, – а потом перенес ее и повесил на двери уже после того, как все улеглись спать.

Мистер Саттерсуэйт с удивлением воззрился на него.

– Нет, я совсем так не думаю, – произнес он с удивлением.

– Слава тебе, Господи. Я не мог убить Мэйбел, потому что я… я ее любил. Или нет?.. Я не знаю. Это путаница, которую я никак не могу распутать. Мне очень нравится Мадж – всегда нравилась. Она такая классная, и мы хорошо подходим друг другу. А Мэйбел была совсем другая. Это было – мне трудно это объяснить – как волшебство. Мне кажется, что я ее боялся.

Мистер Саттерсуэйт согласно кивнул.

– Это было какое-то сумасшествие, какой-то ошеломляющий экстаз… Но мы никогда не были бы счастливы. Такие чувства не длятся долго – это просто не могло сработать. Зато я теперь знаю, что значит быть поцелованным Господом.

– Да, наверное, это именно так и выглядело, – задумчиво сказал мистер Саттерсуэйт.

– Я хотел со всем этим покончить – вчера вечером собирался все рассказать Мэйбел.

– Но не рассказали?

– Нет, не рассказал, – медленно проговорил Грэхем. – Клянусь вам, мистер Саттерсуэйт, я больше не видел ее, после того как пожелал всем спокойной ночи внизу.

– Я вам верю, – сказал мистер Саттерсуэйт.

Он встал. Было ясно, что Роджер Грэхем не убивал Мэйбел Эннесли. Он мог от нее уйти, но не убить. Он боялся ее, боялся ее чувств, которые больше всего напоминали ему чувства дикой кошки. Он познал ее волшебство – и отвернулся от него. Он предпочел спокойные, разумные отношения, в которых был уверен, что «они сработают», и отказался от мечты, которая могла завести его бог знает куда.

Грэхем был рассудительным молодым человеком и в этом качестве совсем не интересовал мистера Саттерсуэйта, который был прежде всего художником и знатоком жизни.

Оставив Роджера в его комнате, мистер Саттерсуэйт спустился вниз. Гостиная была пуста. Укулеле Мэйбел лежала на стуле рядом с окном. Мистер Саттерсуэйт ничего не знал об этом инструменте, но сразу же понял, что он совершенно расстроен. Он попытался повернуть один из барашков.

В этот момент в комнату вошла Дорис Коулз и посмотрела на него с осуждением.

– Укулеле бедняжки Мэйбел, – сказала она.

Ее явное осуждение заставило мистера Саттерсуэйта засмущаться.

– Настройте ее для меня, – попросил он, а потом добавил, – если, конечно, можете.

– Конечно, могу, – ответила Дорис, возмущенная тем, что кто-то усомнился в ее компетентности.

Она взяла у него инструмент, дотронулась до струны, быстро повернула барашек, и струна лопнула.

– Я еще никогда… а-а-а, теперь мне все ясно! Как странно… Не та струна – она слишком толстая. Это басовая струна. Странно, что ее сюда поставили. Конечно, она лопнет, как только ее захотят настроить – какими все-таки глупыми бывают некоторые люди…

– Да, – подтвердил мистер Саттерсуэйт. – Глупыми, даже когда пытаются казаться умными…

У него был такой странный тон, что девушка внимательно посмотрела на него. Мистер Саттерсуэйт взял инструмент и снял с него лопнувшую струну. Держа ее в руках, он вышел из комнаты и разыскал в библиотеке Джона Кили.

– Возьмите, – сказал он, протягивая ему струну.

– А что это такое? – спросил математик, беря ее в руки.

– Это лопнувшая струна с укулеле, – мистер Саттерсуэйт помолчал, а потом спросил: – А с другой вы что сделали?

– С другой?

– Ну да, с той, которой вы ее задушили. Вы же считаете себя очень умным, правда? И проделали все с молниеносной быстротой, пока мы все разговаривали и смеялись в холле. Мэйбел вернулась, чтобы забрать укулеле. А вы уже успели снять с нее струну, пока возились с нею в гостиной. Затем набросили струну на шею девушки, задушили ее, вышли и заперли комнату. Позже, уже глубокой ночью, вы спустились вниз и избавились от трупа, повесив его на дверь ее спальни. А на укулеле натянули другую струну. Правда, она оказалась неправильной – здесь-то и проявилась ваша глупость.

Последовала пауза.

– Почему вы это сделали? – спросил мистер Саттерсуэйт. – Ради всего святого, почему?

Мистер Кили рассмеялся. От этого негромкого хихикающего смеха мистеру Саттерсуэйту чуть не сделалось плохо.

– Потому что это было так просто! – сказал Кили. – Вот почему! И потом, на меня никто никогда не обращал внимания. Никто не знал, что я делаю. И я подумал, что теперь-то уж надо всеми посмеюсь…

И он опять рассмеялся этим вороватым смехом и посмотрел на мистера Саттерсуэйта совершенно безумными глазами.

Мистер Саттерсуэйт был счастлив, что в этот момент в комнату вошел инспектор Уинкфилд.

Двадцатью четырьмя часами позже мистер Саттерсуэйт открыл заспанные глаза и увидел напротив себя темного, высокого мужчину, который сидел в купе поезда, направлявшегося в Лондон. Он совсем не удивился.

– Мой дорогой мистер Кин!

– Да, это я.

– Мне стыдно смотреть вам в глаза, – медленно произнес мистер Саттерсуэйт. – Я потерпел неудачу.

– А вы в этом уверены?

– Но я же не смог ее спасти.

– Но вы же раскрыли преступление?

– Да, это верно. Ведь кто-то из этих молодых людей вполне мог бы быть осужден. Так что, в любом случае, я спас одну человеческую жизнь. Но она, она – это странное волшебное существо… – Его голос сорвался.

Мистер Кин взглянул на него.

– А разве смерть – это самое страшное, что может случиться с человеком?

– Я… ну, наверное… нет…

Мистер Саттерсуэйт вспомнил. Мадж и Роджер Грэхем… Лицо Мэйбел в лунном свете – такое спокойное в своем неземном счастье…

– Нет, – согласился он. – Наверное, смерть – это не самое большое зло…

Он вспомнил смятый синий шифон ее платья, который напомнил ему перья птицы… Птицы со сломанным крылом…

Подняв глаза, мистер Саттерсуэйт увидел, что он опять один в купе. Мистер Кин исчез.

Но он оставил кое-что мистеру Саттерсуэйту.

На сиденье лежала птица, грубо вырезанная из какого-то тусклого синего камня. Она, скорее всего, не обладала выдающимися художественными достоинствами, но в ней было нечто другое.

В ней было какое-то волшебство.

Так показалось мистеру Саттерсуэйту, а он был настоящим знатоком.