Мистер Саттерсуэйт медленно шел по Бонд-стрит, наслаждаясь погожим денечком. Как всегда, он был тщательно и со вкусом одет и направлялся в галерею Харчестера, где открылась выставка работ Франка Бристоу, нового и пока еще неизвестного художника, который неожиданно входил в моду. Мистер Саттерсуэйт был известным покровителем искусств.

Когда он вошел в галерею, его немедленно узнали и с улыбкой поприветствовали.

– Доброе утро, мистер Саттерсуэйт. Я был уверен, что вы к нам скоро заглянете. Вы уже видели работы Бристоу? Очень, очень достойные. Уникальные в своем роде.

Мистер Саттерсуэйт приобрел каталог и прошел в длинный зал, где были расположены работы художника. Среди них было множество акварелей, выполненных с такой техникой и в такой уникальной манере, что они больше походили на раскрашенные офорты. Мистер Саттерсуэйт медленно шел вдоль стен, изучая и, в общем и целом, одобряя то, что видел. Он подумал, что этот молодой человек заслужил свою выставку. У него были оригинальность, свое видение окружающего и блестящая техника. Имелись, конечно, и недостатки, в этом не было ничего удивительного, но присутствовало и нечто приближавшее его к признанным гениям. Мистер Саттерсуэйт остановился перед небольшим шедевром, на котором был изображен Вестминстерский мост со всеми его автобусами, трамваями и пешеходами. Крохотная вещь – и совершенно восхитительная. Он заметил, что называлась она «Муравьиная куча». Мистер Саттерсуэйт прошел дальше и внезапно резко втянул воздух – воображение как будто вернуло его на несколько лет назад.

Картина называлась «Мертвый Арлекин». На переднем плане был пол, выложенный черными и белыми мраморными квадратами. Посередине на спине лежал Арлекин с раскинутыми руками, одетый в традиционный красно-черный костюм. За ним было окно, и снаружи в это окно смотрела та же фигура убитого, выделяющаяся на фоне красного света заходящего солнца.

Картина потрясла мистера Саттерсуэйта по двум причинам. Первая – потому что он узнал (или ему показалось, что узнал) лицо мужчины на картине. Оно отдаленно напоминало лицо некоего мистера Кина, знакомого, с которым мистер Саттерсуэйт пару раз встречался при довольно загадочных обстоятельствах.

– Я не могу так ошибаться, – пробормотал он. – Но если я прав, то что это значит?

По опыту мистер Саттерсуэйт знал, что любое появление мистера Кина было связано с чем-то серьезным.

Но, как уже было сказано, имелась еще одна причина, которая вызвала интерес мистера Саттерсуэйта. Он узнал комнату, изображенную на картине.

– Это Комната перед террасой в Чарнли, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Любопытно – и очень интересно.

Он еще раз внимательно посмотрел на картину, пытаясь понять, что хотел сказать художник. Один, мертвый, Арлекин на полу, второй – смотрит в окно, или это один и тот же Арлекин? Мистер Саттерсуэйт медленно двинулся дальше, глядя на картины и не замечая их, продолжая размышлять над увиденным. Он был сильно взволнован. Жизнь, которая с утра казалась совсем скучной, больше не была такой. Мистер Саттерсуэйт чувствовал, что находится на пороге интересных и волнующих событий. Он подошел к столу, за которым восседал мистер Кобб, местная достопримечательность, которого мистер Саттерсуэйт знал уже много лет.

– Мне пришло в голову купить номер тридцать девять, – сказал он. – Если только он еще не продан.

Кобб посмотрел в гроссбух.

– Отличный выбор, – произнес он. – Настоящее маленькое сокровище, правда? Нет, она еще не продана. – Он назвал цену. – Прекрасное вложение денег, мистер Саттерсуэйт. Через год она будет стоить в три раза дороже.

– Вы всегда так говорите, – улыбнулся мистер Саттерсуэйт.

– А что, я когда-нибудь ошибался? – поинтересовался мистер Кобб. – Не думаю, мистер Саттерсуэйт, что какая-нибудь картина из вашей коллекции будет сейчас стоить меньше, чем вы заплатили за нее в свое время.

– Я покупаю, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Сейчас я выпишу чек.

– Вы не пожалеете. Мы верим в Бристоу.

– А он молод?

– Лет двадцать семь – двадцать восемь, на мой взгляд.

– Хотел бы я с ним встретиться, – заметил мистер Саттерсуэйт. – Может быть, он согласится как-нибудь пообедать у меня?

– Я могу дать вам его адрес. Держу пари, что он ухватится за такой шанс. Ваше имя много значит в мире художников.

– Вы мне льстите, – сказал мистер Саттерсуэйт и уже собрался было уходить, когда мистер Кобб остановил его:

– А вот и он. Я сейчас же представлю вас ему.

Он встал из-за стола. Мистер Саттерсуэйт прошел вместе с ним к тому месту, где стоял, прислонившись к стене, большой и неуклюжий молодой человек, смотревший на мир со свирепой улыбкой.

Мистер Кобб произнес необходимые слова, и мистер Саттерсуэйт разразился небольшим и изящным спичем, подходящим к случаю.

– Я только что имел честь приобрести одну из ваших картин – «Мертвого Арлекина».

– Что ж, денег вы на этом не потеряете, – неуклюже произнес мистер Бристоу. – Чертовски хорошая работа, должен заметить, хотя я и ее автор.

– Это я уже понял, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Ваши работы меня заинтересовали, мистер Бристоу. Для такого молодого автора они выглядят странно зрелыми. Не согласились бы вы пообедать со мной в ближайшее время? Сегодня, например, вы не заняты?

– Как ни странно, нет, – ответил художник, даже не пытаясь выглядеть повежливее.

– Тогда в восемь часов? Вот моя карточка с адресом.

– Договорились, – ответил Бристоу. – Благодарю вас, – добавил он, подумав, как будто это только что пришло ему в голову.

Молодой человек с заниженной самооценкой, который боится, что мир думает о нем так же, – так охарактеризовал художника мистер Саттерсуэйт, выходя на Бонд-стрит, а он редко ошибался в своих характеристиках.

Фрэнк Бристоу явился в пять минут девятого и застал хозяина дома и третьего гостя ожидающими его. Третьего гостя представили как полковника Монктона. Они почти сразу же прошли в столовую. На столе стоял четвертый прибор, и мистер Саттерсуэйт пробормотал некое объяснение.

– Может быть, заглянет мой друг, мистер Кин, – сказал он. – Вам не приходилось с ним встречаться? Мистер Харли Кин?

– Я редко встречаюсь с людьми, – прогрохотал Бристоу.

Полковник Монктон посмотрел на художника со слабым интересом, с каким смотрел бы на новый вид медузы. Мистер Саттерсуэйт делал все, от него зависящее, чтобы беседа не затухала.

– Я обратил внимание на эту вашу картину, потому что узнал место действия – так мне кажется. Что это Комната перед террасой в Чарнли – я не ошибся? – Художник кивнул, и он продолжил: – Это очень интересно. В прошлом я несколько раз останавливался в Чарнли. Может быть, вы знаете кого-то из этой семьи?

– Нет, не знаю, – ответил Бристоу. – Это семейка не желает меня знать. Мне пришлось добираться туда в шарабане.

– Боже, – сказал полковник Монктон, только для того, чтобы что-нибудь сказать. – В шарабане! Подумать только.

Фрэнк Бристоу оскалился на него.

– А почему бы и нет? – свирепо поинтересовался он.

Бедный полковник совсем запутался. Он с осуждением посмотрел на мистера Саттерсуэйта, как будто хотел сказать: «Эти примитивные формы жизни могут интересовать вас как натуралиста, но мне-то это все зачем?»

– Шарабаны – это жуткая штука, – заметил он. – На кочках могут вытрясти из вас всю душу.

– Но если вы не можете позволить себе «Роллс-Ройс», то приходится ездить на шарабанах, – яростно заявил Бристоу.

Полковник молча уставился на него, а мистер Саттерсуэйт подумал: если мне не удастся как-то успокоить этого человека, то вечер окажется очень неудачным.

– Чарнли меня всегда сильно интересовал, – заметил он. – Я был там всего один раз после трагедии. Мрачный дом – наверняка полон привидений…

– Это верно, – сказал Бристоу.

– Вообще-то там всего два оригинальных призрака, – вмешался в разговор полковник. – Говорят, что там по террасе разгуливает Карл Первый[56], держа голову под мышкой – правда, я не помню почему. А еще там есть Плачущая Дама с Серебряным Кувшином, которая всегда появляется после смерти одного из Чарнли.

– Полная ахинея, – насмешливо произнес Бристоу.

– Семья вообще очень несчастная, – поспешно произнес мистер Саттерсуэйт. – Четыре владельца титула умерли насильственной смертью, а последний лорд Чарнли вообще совершил самоубийство.

– Жуткое дело, – мрачно заметил Монктон. – Я был там, когда это все произошло.

– Это было лет четырнадцать назад, правда? – вспомнил мистер Саттерсуэйт. – И с тех пор дом стоит покинутым.

– Меня это не удивляет, – сказал Монктон. – Для молодой девушки это, должно быть, было жутким шоком. Они были женаты всего месяц и только что вернулись из свадебного путешествия. По этому поводу был устроен большой бал-маскарад. И когда гости стали собираться, Чарнли заперся в Дубовом кабинете и застрелился. Такого просто не бывает… Прошу прощения?

Он резко повернулся налево, взглянул на мистера Саттерсуэйта и смущенно засмеялся.

– У меня начинаются видения, Саттерсуэйт. Иногда мне кажется, что на пустом стуле кто-то сидит и что-то мне говорит… Так вот, – продолжил он после короткой паузы, – это был ужасный шок для Аликс Чарнли. Она была одной из самых очаровательных девушек, которых вы встречали в своей жизни, и была полна того, что называют жизненной энергией, – а теперь сама превратилась в призрак. Я не видел ее уже много лет – кажется, бо́льшую часть времени она проводит за границей.

– А мальчик, ее сын?

– Он в Итоне. Что будет делать, когда вырастет, – не знаю. Но мне почему-то кажется, что в старой усадьбе он жить не будет.

– Там можно было бы устроить неплохой общественный парк, – вставил Бристоу.

Полковник Монктон посмотрел на него с холодным отвращением.

– Нет, нет, вы так не считаете, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Если бы вы так считали, то никогда не нарисовали бы этой картины. Традиции и соответствующая атмосфера – вещи взаимосвязанные. Для того, чтобы их создать, требуются сотни лет, а вот если они разрушаются, то восстановить их в течение суток просто невозможно… Давайте пройдем в курительную комнату, – предложил он, встав из-за стола. – У меня там есть несколько фото усадьбы, которые я хотел бы показать вам.

Мистер Саттерсуэйт был фотографом-любителем и гордым автором книги «Дома моих друзей». Друзья, о которых шла речь, были довольно высокопоставленные, а сама книга представляла мистера Саттерсуэйта большим снобом, чем он был на самом деле.

– Вот это фото я сделал в Комнате перед террасой в прошлом году, – пояснил хозяин и протянул его художнику. – Видите, угол практически такой же, как на вашей картине. Прекрасный ковер – жаль, что фото не может передать его цвет.

– Я его помню, – сказал Бристоу, – роскошный оттенок. Он светился, как пламя. Правда, выглядел он в той комнате немного не на месте. Не тот размер для такой большой площади с ее черными и белыми клетками. Больше в комнате ковров нет, и он портит всю декорацию – выглядит как большое кровавое пятно.

– Может быть, именно он подсказал вам идею вашей картины, – предположил мистер Саттерсуэйт.

– Все может быть, – задумчиво сказал художник. – Хотя, по законам жанра, трагедия должна была произойти в комнате, украшенной панелями, рядом с этой.

– В Дубовом кабинете, – согласился полковник. – Да, эта комната больше подходит для всяких привидений. Там есть даже замаскированная исповедальня – за сдвижной панелью возле камина. Рассказывают, что Карл Первый однажды там прятался. В этой комнате двух человек убили на дуэли. И именно там Реджи Чарнли и застрелился…

Он взял у художника фотографию.

– Так вот же этот бухарский ковер! Стоит никак не меньше двух тысяч фунтов. Когда я был в усадьбе, то он лежал в Дубовом кабинете – там ему и место. На большой площади из мраморных плит он выглядит просто глупо.

Мистер Саттерсуэйт смотрел на пустой стул, который поставил рядом с собой.

– Интересно, когда его переложили? – задумчиво спросил он.

– Наверное, совсем недавно. Я помню, как говорил об этом в день трагедии. Чарнли тогда еще сказал, что ковер надо держать под стеклом.

– Дом закрыли сразу же после трагедии, – покачал головой мистер Саттерсуэйт. – Все там осталось так же, как в последний день.

Бристоу задал вопрос, по-видимому, решив отбросить свою агрессивную манеру:

– А почему лорд Чарнли застрелился?

Полковник Монктон зашевелился в кресле.

– Этого мы никогда не узнаем, – туманно ответил он.

– Думаю, – медленно произнес мистер Саттерсуэйт, – это действительно было самоубийство.

Полковник с удивлением взглянул на него.

– Самоубийство, – повторил он. – Ну конечно, это было самоубийство. Мой дорогой друг, не забывайте, что я сам был там в это время.

Мистер Саттерсуэйт посмотрел на пустой стул и, улыбаясь какой-то своей шутке, которую остальные не могли понять, произнес:

– Иногда, по истечении времени, некоторые вещи кажутся более ясными, чем в то время, когда они произошли.

– Глупости, – возмутился полковник. – Совершенные глупости! Как так может быть, когда события уже успели стереться из вашей памяти?

Но мистер Саттерсуэйт получил неожиданную поддержку.

– Я знаю, о чем вы говорите, – сказал художник, – и мне кажется, что вы правы. Ведь это вопрос пропорций, правда? И даже не столько пропорций, сколько относительности.

– На мой взгляд, – заметил полковник, – все эти рассуждения Эйнштейна – полная ерунда. Так же, как и спиритизм, и сказки вашей бабушки! – Он с яростью огляделся вокруг и продолжил: – Конечно, это было самоубийство. Я ведь видел все это практически собственными глазами.

– Так расскажите нам об этом, – предложил мистер Саттерсуэйт, – чтобы мы тоже это увидели.

С каким-то подавленным стоном полковник поудобнее устроился в кресле.

– Все это произошло совершенно неожиданно, – начал он. – Чарнли вел себя как обычно. На бал в дом собиралась куча народа. Никто даже представить себе не мог, что он пойдет и застрелится как раз тогда, когда гости начали съезжаться.

– Ну правильно, было бы лучше, если бы он подождал, пока все разъедутся, – прокомментировал мистер Саттерсуэйт.

– Вот именно. А так это был просто дурной вкус.

– Нехарактерный… – добавил мистер Саттерсуэйт.

– Да, – согласился полковник. – Это было совсем нехарактерно для Чарнли.

– И все-таки это было самоубийство?

– Ну конечно, самоубийство. Вот послушайте. Мы втроем или вчетвером стояли на верхней площадке лестницы – я, дочка Острандеров, Элджи Дарси… ну, и еще пара человек. Чарнли прошел по залу под нами и вошел в Дубовый кабинет. Дочка Острандеров потом сказала, что выглядел он ужасно и глаза его были вытаращены, – но все это глупости: с того места, где мы стояли, она не могла рассмотреть его лицо. А вот шел он слегка сгорбившись, как будто под гнетом каких-то проблем. Кто-то из служанок его окликнул – это была чья-то гувернантка, по-моему, которой леди Чарнли по доброте душевной позволила прислуживать на балу. Видимо, у нее было какое-то поручение к лорду Чарнли, потому что она крикнула: «Лорд Чарнли, леди Чарнли спрашивает…» Он не обратил на это никакого внимания и прошел в Дубовый кабинет, захлопнул за собой дверь, и мы услышали, как в замке повернулся ключ. А потом, через минуту, раздался выстрел.

Мы бросились к кабинету. В него ведет еще одна дверь – из Комнаты перед террасой. Но она тоже оказалась закрытой. В конце концов дверь мы сломали. Мертвый Чарнли лежал на полу, а рядом с его правой рукой валялся пистолет. Ну и что же это могло быть, как не самоубийство? Несчастный случай? Только не надо об этом. Остается еще одна возможность – убийство, – но где вы видели убийство без убийцы? С этим, надеюсь, вы не будете спорить?

– Но убийца мог скрыться, – предположил мистер Саттерсуэйт.

– Невозможно. Если у вас есть листок бумаги и карандаш, то я нарисую вам план того места. Из Дубового кабинета ведут две двери: одна – в зал, другая – в Комнату перед террасой. Обе двери были закрыты изнутри, а ключи торчали в замочных скважинах.

– А окна?

– Закрыты, да к тому же с запертыми ставнями.

Последовала пауза.

– Вот так вот, – с триумфом произнес полковник.

– Похоже, что вы правы, – с грустью согласился мистер Саттерсуэйт.

– И не забывайте, – продолжил полковник, – что, хотя я только что и смеялся над спиритизмом, в атмосфере дома что-то витало, особенно в кабинете. В деревянных панелях было несколько отверстий от пуль – следы старых дуэлей, которые происходили в этом кабинете, – а на полу проступало странное пятно, которое всегда появлялось вновь, даже когда заменяли паркет. А теперь там, наверное, еще одно пятно – от крови бедняги Чарнли…

– А крови было много? – поинтересовался мистер Саттерсуэйт.

– Совсем мало – просто на удивление, как сказал врач.

– А куда он выстрелил – в голову?

– Нет, в сердце.

– Не самый простой способ застрелиться, – подал голос Бристоу. – Страшно сложно попасть себе прямо в сердце. Я бы так никогда не сделал.

Мистер Саттерсуэйт покачал головой. Что-то продолжало его мучить. Он намеревался кое-что выяснить, хотя и не знал точно, что именно.

Полковник Монктон между тем продолжал:

– Вообще-то это Чарнли – темное местечко. Я, например, ничего не заметил.

– Даже Плачущую Леди с Серебряным Кувшином?

– И ее тоже, сэр, – с чувством произнес полковник. – Но уверен, что ее видели абсолютно все слуги.

– Суеверия были проклятием Средних веков, – сказал Бристоу. – Мы все еще сталкиваемся с ними, но, благодарение Богу, их становится все меньше и меньше.

– Суеверия, – промурлыкал мистер Саттерсуэйт, вновь глядя на пустой стул. – А вам не кажется, что иногда они приносят пользу?

Бристоу уставился на него.

– Пользу? Вот странное слово.

– Что ж, я надеюсь, что убедил вас, мистер Саттерсуэйт, – сказал полковник.

– Абсолютно, – откликнулся мистер Саттерсуэйт. – Правда, на первый взгляд все выглядит очень странным: какой смысл стреляться только что женившемуся мужчине, молодому, богатому, счастливому, отмечающему возвращение в родовое гнездо? Очень странно, но факты – вещь упрямая. – И он, нахмурившись, повторил: – Факты.

– Самое интересное, на мой взгляд, то, – промолвил полковник, – что мы никогда не узнаем причину самоубийства. Конечно, ходили всякие слухи – вы ведь знаете, что люди любят потрепаться…

– Но точно никто не знал, – задумчиво повторил мистер Саттерсуэйт.

– Не похоже на детективный роман, правда? – заметил Бристоу. – Никто ничего не выиграл от смерти этого человека.

– Никто, кроме еще не родившегося ребенка, – напомнил мистер Саттерсуэйт.

– Это был сильный удар для Хьюго Чарнли, – заметил полковник, откашлявшись. – Как только выяснилось, что пара ждет ребенка, ему ничего не оставалось делать, как сидеть и терпеливо ждать, будет ли это мальчик или девочка. Для его кредиторов ожидание тоже было очень волнующим. В конце концов на свет появился мальчик, и многие из них были сильно разочарованы.

– А вдова была очень расстроена? – спросил Бристоу.

– Бедное дитя, – ответил Монктон. – Я ее никогда не забуду. Она не плакала и не рвала на себе волосы. Просто, как бы это сказать, заледенела. Как я уже сказал, она быстро съехала из усадьбы и никогда туда больше не возвращалась.

– Значит, мотив мы так никогда и не узнаем, – сказал Бристоу с коротким смешком. – Другой мужчина или другая женщина, одно из двух, а?

– Похоже на то, – согласился с ним мистер Саттерсуэйт.

– Хотя я бы поставил на другую женщину, – продолжал художник, – поскольку вдова так и не вышла замуж. Я ненавижу этих женщин, – закончил он хладнокровно.

Мистер Саттерсуэйт слегка улыбнулся, а художник, заметив эту улыбку, напустился на него.

– Вы можете улыбаться сколько угодно, – сказал он, – но это именно так. Они во все вмешиваются. Мешают работать. Они… в жизни я только раз встретил женщину, которая показалась мне интересной…

– Я на это надеялся, – заметил мистер Саттерсуэйт.

– Это не то, о чем вы подумали. Я… я встретился с ней совершенно случайно. Кстати, это произошло в поезде. В конце концов, – его голос звучал оборонительно, – кто сказал, что в поездах нельзя никого встретить?

– Ну конечно, конечно, – успокаивающе произнес мистер Саттерсуэйт. – Поезд для этого подходит так же, как и любое другое место.

– Поезд шел с севера, и мы оказались в купе совсем одни. Не знаю почему, но мы разговорились. Я не знаю ее имени и не думаю, что мы еще когда-нибудь встретимся. Даже не уверен, что хочу этого. Хотя… жаль. – Он пытался подобрать слова. – Она была какая-то нереальная, понимаете? Вся как будто соткана из теней. Как те персонажи из кельтских сказок, которые спускаются с холмов.

Мистер Саттерсуэйт мягко кивнул. Его воображение легко нарисовало эту картину. Такой позитивный и реалистичный Бристоу и серебряная призрачная фигура – вся как будто сотканная из теней, как сказал сам художник.

– Я думаю, что человек может превратиться в такую тень, – продолжил художник, – если с ним происходит что-то страшное, что-то совершенно непереносимое. В этом случае человек может скрыться от реальности в своем собственном мире, а потом уже не сможет выбраться из него.

– Вы думаете, что именно это с нею и произошло? – полюбопытствовал мистер Саттерсуэйт.

– Не знаю, – ответил Бристоу, – она мне ничего не рассказывала; это только мои догадки. Если хочешь что-то понять, иногда приходится догадываться.

– Да, – медленно проговорил мистер Саттерсуэйт, – приходится догадываться.

Он быстро и с надеждой взглянул на открывшуюся дверь, но слова дворецкого его явно разочаровали.

– К вам леди, сэр, и по очень срочному делу. Мисс Аспасия Глен.

Мистер Саттерсуэйт с удивлением встал. Это имя он слышал. Да и кто в Лондоне не знал его? Она впервые появилась под именем Леди с Шарфом, и несколько ее представлений просто взорвали город. С помощью своего шарфа она показывала на сцене множество разных людей. То шарф служил накидкой монахини, то – пологом работника мельницы, то – головным убором крестьянки, и еще тысячью разных других вещей. Надо отметить, что все изображаемые Аспасией Глен характеры были абсолютно разными и ничем не напоминали друг друга. Мистер Саттерсуэйт был потрясен ею как артисткой. Но случилось так, что он не был знаком с ней лично, поэтому ее визит в столь необычный час заинтриговал его. Извинившись перед гостями, он вышел из комнаты, пересек холл и вошел в гостиную.

Мисс Глен сидела в самом центре большого дивана, покрытого золотой обивкой. В таком положении она доминировала в комнате. Из этого мистер Саттерсуэйт понял, что в их разговоре она тоже попытается доминировать. И, как ни странно, это вызвало у него неприятие. Он искренне восхищался Аспасией Глен как актрисой – сквозь огни рампы она казалась ему приятной и симпатичной женщиной. Ее сценические образы скорее заставляли задуматься, чем говорили о желании повелевать. Но сейчас, оказавшись с женщиной лицом к лицу, он полностью изменил свое мнение. В ней было что-то жесткое, неуступчивое. Ей было около тридцати пяти лет; высокая и темноволосая. Без всякого сомнения, она была хороша собой, и было видно, что она привыкла этим пользоваться.

– Вы должны простить меня за столь неожиданный визит, мистер Саттерсуэйт, – сказала Аспасия Глен. Голос ее был глубоким, полным обертонов и соблазнительным. – Не стану говорить, что давно мечтаю с вами познакомиться, но я рада, что у меня нашлась для этого причина. Причина, по которой я у вас появилась, – тут она рассмеялась, – состоит в том, что когда мне что-то нужно, я не могу ждать. Когда мне нужна какая-то вещь, то я просто должна ее получить.

– Любая причина, которая привела ко мне столь очаровательную женщину, мною приветствуется, – произнес мистер Саттерсуэйт со старомодной галантностью.

– Как это мило с вашей стороны, – заметила Аспасия Глен.

– Моя дорогая леди, – сказал мистер Саттерсуэйт, – позволено ли мне будет поблагодарить вас здесь и сейчас за то удовольствие, которое я неоднократно испытывал, сидя в партере?

Она одарила его улыбкой.

– Перейду сразу к делу. Сегодня я была в галерее Харчестера. И там увидела картину, без которой просто не смогу жить. Я хотела ее купить, но не смогла – она уже куплена вами. Но, – Аспасия Глен помолчала, – я очень хочу ее. Дорогой мистер Саттерсуэйт, я просто должна ее получить. Я захватила с собой чековую книжку. – Она с надеждой посмотрела на него. – Все говорят мне, что вы невероятно добры. Люди вообще всегда добры ко мне, это меня портит – но такова жизнь.

Так вот какими методами пользуется Аспасия Глен! Мистер Саттерсуэйт в глубине души не приветствовал эту бьющую через край женственность и позу избалованного ребенка. Все это было рассчитано на то, чтобы произвести на него положительное впечатление, но все произошло с точностью наоборот. Аспасия Глен совершила ошибку. Она приняла его за пожилого юнца, который легко поддастся лести красивой женщины. А мистер Саттерсуэйт скрывал под своими галантными манерами острый, аналитический ум. Он легко читал в душах людей. Сейчас перед ним стояла хорошенькая женщина, просящая об одолжении, – но на самом деле она была хладнокровной эгоисткой, готовой пойти на все ради достижения цели, смысл которой ему был не совсем понятен. Но мистер Саттерсуэйт твердо знал, что у Аспасии Глен ничего не получится – он не собирался отдавать ей картину «Мертвый Арлекин». Мистер Саттерсуэйт попытался найти приличную отговорку, чтобы не показаться ей слишком грубым.

– Уверен, – сказал он, – что все окружающие с большой радостью выполняют ваши просьбы.

– Так вы готовы отдать мне эту картину?

Мистер Саттерсуэйт с сожалением медленно покачал головой.

– Боюсь, что это невозможно. Понимаете, – он сделал паузу, – я купил эту картину для дамы. Это подарок.

– Ах вот как! Но я уверена…

В этот момент раздался резкий телефонный звонок. Пробормотав извинения, мистер Саттерсуэйт снял трубку. Он услышал слабый, холодный голос, звучащий издалека.

– Могу я переговорить с мистером Саттерсуэйтом?

– Мистер Саттерсуэйт у телефона.

– Это говорит леди Чарнли. Аликс Чарнли. Скорее всего, вы меня не помните, ведь столько лет прошло.

– Моя дорогая Аликс, как же я могу вас забыть…

– Я хотела бы попросить вас об одной услуге. Сегодня я была на выставке картин в галерее Харчестера и увидела там одну, которую называют «Мертвый Арлекин». Возможно, вы заметили ее – на ней изображена Комната перед террасой в Чарнли. Я хотела ее купить, но оказалось, что она уже продана вам, – женщина замолчала. – Мистер Саттерсуэйт, по личным причинам мне очень нужна эта картина. Не могли бы вы продать ее мне?

Что за чудеса, подумал мистер Саттерсуэйт. Отвечая, он поблагодарил Бога за то, что Аспасия Глен слышит только его слова:

– Если вы согласитесь принять от меня этот дар, миледи, то я буду просто счастлив… – Он услышал возглас у себя за спиной и заторопился. – Я купил ее специально для вас, клянусь честью. Но, дорогая Аликс, я хочу попросить вас об одной услуге, если позволите.

– Ну конечно, мистер Саттерсуэйт. Я вам так благодарна.

– Я хочу, чтобы вы немедленно приехали ко мне, – закончил мистер Саттерсуэйт.

– Я сейчас же приеду, – ответила она тихим голосом после короткой паузы.

Мистер Саттерсуэйт положил трубку и повернулся к мисс Глен.

– Так вы об этой картине говорили? – быстро и зло поинтересовалась она.

– Да, – ответил хозяин дома, – леди, которой она предназначена в подарок, будет здесь через несколько минут.

Неожиданно Аспасия Глен вновь разулыбалась.

– А вы позволите мне попытаться уговорить ее передать картину мне?

– Я позволю вам попытаться ее уговорить.

В душе мистер Саттерсуэйт был невероятно взволнован. Он наблюдал за драмой, которая двигалась к своему давно предопределенному концу. И он, вечный зритель, играл в ней звездную роль. Мистер Саттерсуэйт повернулся к мисс Глен.

– Не пройдете ли вы со мной в другую комнату? Я хотел бы познакомить вас с моими друзьями.

Он придержал перед ней дверь и проводил через холл в курительную.

– Мисс Глен, – начал он, – позвольте мне представить вам моего старого друга, полковника Монктона. Мистер Бристоу, автор картины, которая вам так понравилась.

Тут мистер Саттерсуэйт с удивлением увидел, как с пустого стула, который он поставил рядом с собой, поднимается третья фигура.

– Вы ведь ждали меня этим вечером, – произнес мистер Кин. – Пока вас не было, я познакомился с вашими гостями. Рад, что мне удалось к вам заскочить.

– Мой дорогой друг, – проговорил мистер Саттерсуэйт. – Я старался изо всех сил, но… – Он остановился, увидев слегка насмешливый взгляд темных глаз мистера Кина. – Позвольте представить: мистер Харли Кин, мисс Аспасия Глен.

Ему показалось или женщина действительно слегка сжалась? На ее лице появилось странное выражение.

– Понял, – раздался громогласный голос Бристоу.

– Поняли что?

– Понял то, что не давало мне покоя. Действительно похож. Просто очень похож. – Художник с любопытством рассматривал мистера Кина. – Вы видите? – Он обернулся к мистеру Саттерсуэйту. – Неужели вы не замечаете, как они похожи с Арлекином на моей картине – с тем, который смотрит через окно?

На этот раз мистеру Саттерсуэйту не показалось. Он четко услышал, как мисс Глен громко втянула воздух, и даже заметил, что она отступила на шаг.

– Я уже говорил вам, что ожидаю кое-кого, – сказал мистер Саттерсуэйт с видом триумфатора. – Должен сказать вам, что мой друг, мистер Кин, человек экстраординарный. Он умеет раскрывать тайны. Он умеет раскрывать людям глаза.

– Вы что, медиум, сэр? – потребовал ответа полковник, с сомнением глядя на мистера Кина.

Последний покачал головой и улыбнулся.

– Мистер Саттерсуэйт преувеличивает, – негромко пояснил он. – Пару раз в моем присутствии он проделал великолепную дедуктивную работу. Почему он считает, что это моя заслуга – не понимаю. Скорее всего, это его врожденная скромность.

– Нет-нет, – взволнованно сказал мистер Саттерсуэйт. – Вовсе нет. Вы открываете мне глаза на вещи, которые я все время видел, но не придавал этому значения.

– По мне, так это все чертовски запутанно, – заметил полковник Монктон.

– Не совсем, – откликнулся мистер Кин. – Проблема в том, что мы не просто видим вещи, но и пытаемся их объяснить, наклеивая на них свои ярлыки.

Аспасия Глен повернулась к Франку Бристоу.

– Интересно, – нервно поинтересовалась она, – что заставило вас написать эту картину?

– Не знаю, – признался художник, пожав плечами. – Что-то связанное с этим местом – я имею в виду Чарнли – привлекло мое воображение. Большая пустая комната. Терраса за окном, ну и эти разговоры о призраках и прочей ерунде… Мне как раз рассказывали историю последнего лорда Чарнли, который застрелился. Представьте себе, что вы мертвы, а душа ваша продолжает жить. Должно быть, это странное ощущение. Вы можете стоять на террасе и смотреть через окно на свое собственное мертвое тело и наблюдать за всем происходящим.

– Что вы имеете в виду? – уточнила Аспасия Глен. – Наблюдать за происходящим?

– Ну, вы могли бы увидеть, что произошло в действительности. Вы бы увидели…

Дверь распахнулась, и дворецкий доложил о прибытии леди Чарнли.

Мистер Саттерсуэйт направился к ней. Они не виделись уже тринадцать лет. Он хорошо помнил, какой она была – жизнерадостной, цветущей девушкой. А теперь мистер Саттерсуэйт увидел перед собой Снежную королеву. Очень бледную, светловолосую, летящую по воздуху, а не идущую по земле, похожую на снежинку, которую гонит ветер. В ней было что-то нереальное – холодное и отстраненное.

– Как мило, что вы согласились приехать, – он подвел ее к гостям. Женщина, с улыбкой узнавания, потянулась к мисс Глен, но затем остановилась, когда та ей никак не ответила.

– Простите, – пробормотала она, – но я уверена, что мы с вами где-то встречались, не так ли?

– Наверное, по разные стороны рампы, – предположил мистер Саттерсуэйт. – Это мисс Аспасия Глен. Леди Чарнли.

– Очень рада встрече с вами, – произнесла Аспасия Глен.

Неожиданно у нее появился легкий американский акцент. Мистер Саттерсуэйт вспомнил о ее сценических перевоплощениях.

– Полковника Монктона вы знаете, а это мистер Бристоу.

Он увидел, как ее щеки слегка порозовели.

– С мистером Бристоу мы уже встречались, – заметила она с легкой улыбкой. – В поезде.

– А это мистер Харли Кин.

Мистер Саттерсуэйт очень внимательно наблюдал за нею, но никакого узнавания не последовало. Он предложил ей стул, уселся сам, прочистил горло и начал слегка волнуясь:

– Я… мы все с вами находимся в довольно странной компании. Причина нашего присутствия здесь заключается в картине. Полагаю – если вы все не возражаете, – что мы можем разобраться в случившемся.

– Вы же не собираетесь устраивать спиритический сеанс, Саттерсуэйт? – задал вопрос полковник. – Что-то вы не в себе сегодня вечером.

– Нет, – ответил хозяин дома. – Это не сеанс. Но мой друг, мистер Кин, верит – и я с ним в этом согласен, – что, глядя в прошлое, человек может видеть вещи такими, какими они были, а не такими, какими казались.

– В прошлое? – переспросила леди Чарнли.

– Я имею в виду самоубийство вашего мужа, Аликс. Я знаю, что это больно, но…

– Нет, – ответила Аликс Чарнли. – Мне не больно. Мне уже ничего не больно.

Мистер Саттерсуэйт вспомнил слова Бристоу: «Она была не совсем реальной, понимаете? Вся как будто соткана из теней. Как те персонажи из кельтских сказок, которые спускаются с холмов».

Вся как будто соткана из теней, сказал он о ней. Это было ее точное описание. Тень – это отражение чего-то еще. А где же тогда настоящая Аликс, спросил он себя и быстро ответил: в прошлом, отделенном от нас четырнадцатью годами.

– Дорогая моя, – сказал он, – вы меня пугаете. Вы прямо как Плачущая Леди с Серебряным Кувшином.

Трах!!! Кофейная чашка, стоявшая на столе рядом с локтем Аспасии, свалилась на пол. Мистер Саттерсуэйт отмахнулся от ее извинений.

С каждой минутой мы все ближе и ближе, подумал он, но вот только к чему?

– Давайте все вспомним, что случилось четырнадцать лет назад, – предложил он. – Тем вечером лорд Чарнли убил себя. Почему? Этого никто не знает.

Леди Чарнли слегка пошевелилась в своем кресле.

– А леди Чарнли знает, – резко сказал Фрэнк Бристоу.

– Глупости, – произнес полковник Монктон, а затем, нахмурившись, посмотрел на даму.

Леди Чарнли смотрела на художника. Казалось, что он ее гипнотизирует. Она заговорила, медленно кивая головой, и ее слова напоминали снежинки – холодные и мягкие.

– Да, вы абсолютно правы. Я знаю. Именно поэтому, сколько бы я ни прожила, я никогда не вернусь в Чарнли. Именно поэтому я говорю своему мальчику, Дику, когда он просит меня открыть старую усадьбу, что это невозможно.

– А вы расскажете нам почему, леди Чарнли? – спросил мистер Кин.

Она взглянула на него, а потом, словно все еще под гипнозом, заговорила естественно и спокойно, как ребенок:

– Если вы хотите, то да. Сейчас все это уже не так важно. Среди его бумаг я нашла письмо, которое потом уничтожила.

– Какое письмо? – уточнил мистер Кин.

– Письмо от девушки – от этой бедняжки. Она работала няней у детей Мерриамов. Он… он с ней переспал в то время, когда уже был помолвлен со мной, как раз накануне нашей свадьбы. И она… она тоже ждала ребенка. Она написала об этом ему и пригрозила все рассказать мне. Поэтому-то он и застрелился.

Леди Чарнли оглянулась вокруг, устало и мечтательно, как ребенок, который только что повторил заученный наизусть урок.

Полковник Монктон высморкался.

– Боже мой, – сказал он, – так вот в чем была причина… Тогда это полностью все объясняет.

– Неужели? – переспросил мистер Саттерсуэйт. – Но это не объясняет одной вещи. Это не объясняет, почему мистер Бристоу нарисовал эту картину.

– Что вы хотите этим сказать?

Мистер Саттерсуэйт посмотрел на мистера Кина, как бы ища у него поддержки, и, по-видимому, получив ее, продолжил:

– Да я знаю, что вы все считаете меня сумасшедшим, но картина – главное звено во всем этом деле. Мы все сегодня собрались здесь именно из-за картины. Мне кажется, что она была обречена на то, чтобы быть написанной.

– Вы имеете в виду сверхъестественное влияние атмосферы Дубового кабинета? – начал полковник.

– Нет, – ответил мистер Саттерсуэйт, – не Дубового кабинета, а Комнаты перед террасой. Именно так! Душа мертвого человека, стоящая за окном и смотрящая на свое мертвое плотское тело, лежащее на полу.

– Что в принципе невозможно, потому что тело лежало в Дубовом кабинете, – не сдавался полковник.

– А давайте представим себе, что его там не было, – предложил мистер Саттерсуэйт. – Давайте представим себе, что оно лежало именно там, где его увидел мистер Бристоу, увидел силой своего воображения – я имею в виду на белых и черных квадратах перед окном.

– Вы говорите глупости, – настаивал полковник. – Если оно лежало там, то как мы могли обнаружить его в Дубовом кабинете?

– Только если его туда кто-то перенес, – предположил мистер Саттерсуэйт.

– Но в этом случае как мы могли видеть Чарнли, идущим к двери Дубового кабинета? – задал вопрос полковник Монктон.

– Но ведь вы сами говорите, что не видели его лица, правильно? – задал встречный вопрос мистер Саттерсуэйт. – Я хочу сказать, что вы просто видели мужчину в маскарадном платье, который вошел в Дубовый кабинет, вот и всё.

– В парче и парике, – подтвердил полковник.

– Именно так, и вы решили, что это лорд Чарнли, только потому, что его позвала служанка.

– И потому что, когда через несколько минут мы взломали дверь, в кабинете был только мертвый лорд Чарнли. С этим спорить невозможно, Саттерсуэйт.

– Нет, – мистер Саттерсуэйт выглядел расстроенным. – Нет, если только там не было какого-то тайного местечка.

– А разве кто-то не говорил сегодня о тайной исповедальне в этом кабинете? – вмешался в разговор Фрэнк Бристоу.

– Правильно! – воскликнул мистер Саттерсуэйт. – Представим себе… – Он поднял руку, требуя тишины. Затем, приложив другую руку ко лбу, он заговорил медленно и неуверенно: – У меня появилась идея… может быть, эта идея пустая – но мне кажется, что она многое объясняет. Представим себе, что кто-то застрелил лорда Чарнли. В Комнате перед террасой. Потом убийца и кто-то еще перетащили тело в Дубовый кабинет. Там они положили его с пистолетом у правой руки. Теперь дальше: надо было сделать так, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что лорд Чарнли совершил самоубийство. Мне кажется, что это было совсем несложно. Мужчина в парче и парике идет по залу в сторону Дубового кабинета, и тут кто-то окликает его как лорда Чарнли с верхней площадки лестницы. Он заходит в кабинет, запирает обе двери и стреляет в деревянную панель. Если вы помните, там уже есть пулевые отверстия от предыдущих дуэлей, так что новую дырку вряд ли кто-то заметит. Потом он тихонько прячется в исповедальне. Двери взламывают, и в комнату вбегают люди. Все уверены, что лорд Чарнли совершил самоубийство. Другие возможности даже не рассматриваются.

– Мне кажется, что это полная ахинея, – не согласился с ним полковник. – Вы забываете, что у Чарнли была причина для самоубийства.

– Письмо, найденное позднее, – согласился мистер Саттерсуэйт. – Жестокое и лживое письмо, написанное очень умной и беспринципной актрисой, которая сама надеялась однажды стать леди Чарнли.

– Вы имеете в виду…

– Я имею в виду женщину, достойную Хьюго Чарнли, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Знаете, полковник, всем хорошо известно, что Хьюго был негодяем. Он думал, что титул будет его. – Мистер Саттерсуэйт резко обернулся к леди Чарнли. – Как звали девушку, которая написала то письмо?

– Моника Форд, – ответила леди.

– Монктон, лорда Чарнли со ступенек позвала Моника Форд?

– Теперь, когда вы об этом спросили, мне кажется, что да.

– Нет, это невозможно, – сказала леди Чарнли. – Я встречалась с ней по поводу… ну, по поводу всего этого. И она сказала мне, что все это правда. Я видела ее только раз после случившегося, но не могла же она все время притворяться.

Через комнату мистер Саттерсуэйт посмотрел на Аспасию Глен.

– Думаю, что могла, – сказал он негромко. – Думаю, что у нее уже тогда были задатки блестящей актрисы.

– Вы забыли об одной детали, – подал голос Фрэнк Бристоу. – На полу Комнаты перед террасой должна была быть кровь. Обязательно. В спешке ее невозможно было убрать.

– Невозможно, – согласился мистер Саттерсуэйт. – Но ее можно было чем-то накрыть – например, бухарским ковром; это заняло бы всего пару секунд. Ведь никто никогда не видел бухарский ковер в Комнате перед террасой до того вечера?

– Думаю, что вы правы, – согласился с ним полковник. – Но, тем не менее, пятна крови надо было как-то убрать позднее.

– Правильно, – кивнул мистер Саттерсуэйт. – После полуночи по лестнице могла спуститься женщина с кувшином и тазиком и все замыть. Это очень просто.

– А если бы ее кто-то увидел?

– А это не важно, – объяснил мистер Саттерсуэйт. – Я сейчас говорю о том, как все было на самом деле. Я сказал «женщина с кувшином и тазиком», но если бы я назвал Плачущую Леди с Серебряным Кувшином, то именно ее увидели бы все слуги.

Он встал и подошел к Аспасии Глен.

– Ведь вы поступили именно так, правда? Сейчас вас называют Женщина с Шарфом, но в ту ночь вы сыграли свою первую роль, роль Плачущей Леди с Серебряным Кувшином. Именно поэтому вы сейчас столкнули со стола эту кофейную чашечку. Вы просто испугались, когда увидели картину. Испугались, что кто-то знает правду.

Леди Чарнли сделала обвиняющий жест своей тонкой белой рукой.

– Моника Форд, – выдохнула она. – Теперь я вас узнала.

Вскрикнув, Аспасия Глен вскочила на ноги, оттолкнула в сторону невысокого мистера Саттерсуэйта и оказалась перед мистером Кином.

– Так, значит, я была права. Кто-то действительно знал. Я не попалась на это фиглярство. На то, как вы якобы пытались найти здесь правду… – Вся дрожа, она указала на мистера Кина. – Вы там были. Это вы смотрели через стекло. И вы видели, что сделали мы с Хьюго. Я знала, что там кто-то есть. Я все время чувствовала на себе чей-то взгляд. Один раз мне даже показалось, что я увидела в окне мелькнувшее лицо. Все эти годы я дрожала, вспоминая это… Почему вы заговорили только сейчас? Вот это мне очень интересно!

– Может быть, затем, чтобы покойник мог наконец спать спокойно.

Неожиданно женщина бросилась к дверям гостиной, но задержалась там, чтобы сказать заключительные слова:

– Делайте, что хотите. Видит Бог, у меня достаточно свидетелей, чтобы подтвердить мои слова. И мне абсолютно все равно. Я любила Хьюго и помогла ему с этим ужасом, а он меня потом вышвырнул. Он умер в прошлом году. Вы можете выдать меня полиции, но, как сказал этот высохший коротышка, я прекрасная актриса, и им придется сильно попотеть, чтобы меня поймать.

Дверь захлопнулась, а через несколько минут раздался грохот входной двери.

– Реджи! – воскликнула леди Чарнли. По ее щекам текли слезы. – Мой милый, дорогой Реджи… Теперь я могу вернуться в Чарнли и жить там с Дикки. Я расскажу ему, что его отец был самым лучшим и самым прекрасным человеком на земле.

– Мы должны серьезно обдумать, что нам надо предпринять в связи со вновь открывшимися обстоятельствами, – сказал полковник Монктон. – Аликс, дорогая, если вы позволите отвезти себя домой, то я буду рад переговорить с вами по этому поводу.

Леди Чарнли встала. Подойдя к мистеру Саттерсуэйту, она положила ему на плечи руки и нежно его поцеловала.

– Какое счастье воскреснуть, после того как чувствовала себя мертвой столько времени, – призналась она. – Я ведь действительно была как мертвая. Благодарю вас, милый мистер Саттерсуэйт.

Вместе с полковником Монктоном, провожаемая взглядом мистера Саттерсуэйта, она вышла из комнаты. Ворчание мистера Бристоу, о котором Саттерсуэйт успел забыть, заставило его повернуться.

– Она очаровательное существо, – голос художника был печален, – но не настолько интересна, какой была при нашей первой встрече, – добавил он с мрачным видом.

– Я слышу голос художника, – заметил мистер Саттерсуэйт.

– Уж поверьте мне, – сказал мистер Бристоу. – Думаю, что если я решусь приехать в Чарнли, то меня будет ожидать прохладный прием, а я не люблю ездить туда, где меня не хотят видеть.

– Молодой человек, – сказал мистер Саттерсуэйт, – если вы будете меньше задумываться о том, какое впечатление производите на других людей, то ваша жизнь станет намного приятнее и счастливее. Вам также не мешает освободить сознание от всяких древних понятий, одно из которых утверждает, что человеку все дается при рождении. Сейчас это не имеет никакого значения. Вы – один из тех крупных молодых людей, которые всегда будут нравиться женщинам, а кроме того, вы обладаете тем, что называют гениальностью. Повторяйте это себе по десять раз каждый вечер перед сном в течение трех месяцев, а потом отправляйтесь с визитом к леди Чарнли. Это мой вам совет, а я человек пожилой и кое-что понимаю в этой жизни.

Внезапно на лице художника появилась совершенно очаровательная улыбка.

– Вы классно ко мне отнеслись, – он неожиданно схватил мистера Саттерсуэйта за руку и крепко сжал ее. – Я вам очень благодарен, но мне пора. Благодарю вас за самый необычный вечер в моей жизни.

Он обернулся, как будто хотел попрощаться с кем-то еще, и замер в недоумении.

– А друг-то ваш исчез, сэр… Я не видел, как он выходил. Странная пташка, не правда ли?

– Он всегда появляется и исчезает очень неожиданно, – объяснил мистер Саттерсуэйт. – Это одна из его особенностей. И иногда бывает трудно заметить, как он появляется и исчезает.

– Он невидим, как Арлекин, – сказал мистер Бристоу и громко рассмеялся своей собственной шутке.