Он присел на свою койку и стал читать. Письмо было от Петра Веретенникова, злое и встревоженное. Вначале, как и полагается, шли поклоны — и сразу новости: «В нашей деревне, да и по соседству тож, сильно волнуются мужики, потому как помещики все вдруг стали продавать свои земли. А продают не кому попадя, а с хитростью, лишь бы покупатель был из иностранцев. Учителям домашним продают да говернанкам, что за детишками ихними ходят, лишь бы фамилии пофранцузистей или еще как-нибудь по-заграничному. Наш все имение управляющему продал, тот нам и купчую на крыльце показывал. А хитрость в том состоит, что ежели земля к какому иностранцу перешла, за него, в случае чего, говорят, евонная держава вступится.
Так что же это получается? За что же мы кровь свою проливали? Чтоб те же немцы вроде нашего Шварцкопа или другие чужие нашу же землю разворовывали? Повозвертались кое-кто из односельчан с фронту по случаю ранения, так рассказывают, что большевики обещают, дескать, вся земля должна перейти к мужику без всякого выкупа. Так ты там поразузнай, верно ли такое дело или у каких других партиев программы получше для нашего брата. Вот, говорят, есть еще такие есеры, те тоже много сулятся насчет мужика, да еще какие-то вроде анчихристы, так те и вовсе сулят полную слободу.
Одно только окажу: долго мужик ждать не станет. Вы там, в Питере, как хотите, а мы по осени, как подойдет время под озимые пахать, мы революцию сами начнем».
О Маньке с Санькой опять глухо сообщал, что живы, мамку по-прежнему поминают, хотя и реже, по ночам плакать перестали.
Деревенские новости огорчили Серникова, и с письмом он прежде всего пошел к Федосееву.
— Ну, брат, — сказал Федосеев, прочитав письмо, — твои новости уже не новости. О фиктивных сделках с землей большевики знают. Тут выход один: наша будет власть, наша и земля. Да я тебе об этом говорил. — Слушай, Серников! — вдруг хлопнул Леонтия по плечу Федосеев. — А хочешь с самим Керенским насчет земли потолковать? Нет, я правду говорю. Ты про Совет крестьянских депутатов Петроградского гарнизона слыхал? Нет? Ну, есть, одним словом, такой Совет, из нашего же брата мужика-солдата состоит. Посылает Совет делегацию к Керенскому как раз насчет этих самых фиктивных сделок с землей и чтоб вообще сейчас запретить всякую спекуляцию землицей. От нашего полка звали представителя. Пойдешь?
Серников деловито нахмурился, подумал и переспросил:
— Это к самому, значит, верховному?
— К нему.
— Отчего ж не пойти? Пойду. — И одернул на себе рубаху, словно идти надо было сейчас же.
— Вот и добро, я тебя к одному товарищу сейчас откомандирую, он тебе все объяснит.
Товарищ оказался солдатом, чем-то похожим на Федосеева. Фамилия его была Хохряков. Ничего особенного разъяснять он Серникову не стал, просто велел приходить завтра к восьми утра.
Утром, начистив сапоги и прихватив винтовку, Серников явился в назначенное место. Скоро собралась вся делегация — десять солдат, и все с винтовками. Потопали, по привычке шагая в ногу, через весь Васильевский остров, по Николаевскому мосту вышли на Конногвардейский бульвар. Утро было серенькое, питерское, небо бесцветной холстинкой растянулось над городом, но когда с моста Серников глянул вокруг, на тяжелую громадину Исаакия, на Адмиралтейство, на Зимний дворец, на далекую иголочку Петропавловки, его вдруг охватило неведомое ранее чувство трепета перед эдакой красотищей и одновременно чувство гордой уверенности в том, что скоро все это, весь город, вся Россия будут принадлежать таким вот, как он, бедным солдатам. Недаром же они, горстка солдат, шагают сейчас не к кому-нибудь, а к самому верховному главнокомандующему, и не куда-нибудь, а прямо во дворец. От этих мыслей он было сбился с шага, но быстро поймал ногу и зашагал еще бодрей.
Они пересекли Исаакиевскую площадь и подошли к Мариинскому дворцу. У входа их остановил караул — несколько безусых мальчишек-юнкеров и дежурный офицер. Выслушав, с чем пожаловали делегаты, офицер вздернул подбородок, словно его ударили, и зашипел:
— Вы что, совсем с ума посходили? К главе правительства — с какими-то требованиями? Не пропущу!
— А ты, ваше благородие, охолонь маленько, — совершенно спокойно ответил Хохряков. — А то уйти мы уйдем, только вернемся уже не горсткой — полки приведем. Так что иди, докладай, ваше благородие.
Офицер на мгновение прикрыл глаза, с трудом сдерживая приступ бешенства, крутнулся на каблуках и куда-то ушел. Через минуту он появился в дверях и, не глядя на делегатов, сказал, словно выстрелил:
— Пропустить!
Винтовки — ничего не поделаешь — пришлось оставить внизу. Сперва по мраморной лестнице, потом через вереницу комнат, у дверей которых тоже стояли караульные юнкера, их проводили к кабинету Керенского. По навощенным до ледяного блеска полам идти было скользко, и Серников все боялся упасть.
Кабинет оказался огромным, как казарменный плац, потолок весь расписан голыми мужиками и бабами, по стенам висели большие, во весь рост, портреты императоров.
Керенский появился из боковой двери, быстро прошел за огромный письменный стол, сунул руку за борт френча и коротко бросил:
— Слушаю.
Хохряков, не торопясь, изложил дело. Едва дослушав его, Керенский, точь-в-точь как давешний офицер, дернул подбородком и раздраженно ответил:
— Никаких требований я слышать не желаю. Какой-то Совет крестьянских депутатов Петроградского гарнизона предписывать что бы то ни было правительству России не может. И вообще этот вопрос относится к министру земледелия. Я передам туда, там вы и получите справку.
Он круто повернулся и быстро направился к двери. И вдруг раздался хрипловатый голос:
— Гражданин Керенский! Вы ведь эсер? — спросил солдат с перебинтованной головой.
Керенский резко обернулся и вздернул бровь.
— Эсер.
— А я уж было подумал — монархист. Гляньте на стены, вокруг одни цари, а вы, стало быть, в их компании тут и сидите.
Серников чуть не прыснул, глядя на вдруг побагровевшего верховного. Глазки его, под которыми висели набухшие мешки, смущенно забегали, рукой, вынутой из-за борта, он принялся утюжить ежик волос и нервно заблеял:
— Да, да, вы, конечно, правы… Все моя безумная занятость, нет времени оглянуться по сторонам. Надо, конечно, вынести или хоть холстом затянуть. Да, да, завтра же распоряжусь…
На улице, закуривая на ветру, Хохряков с усмешечкой сказал:
— Вот они, господа эсеры-то. Ладно, с землицей самим придется разбираться. Дай только срок… Ну, пошли, что ли.
Когда шли обратно, Серникову казалось, что шаги отстукивают все то же: «дай срок, дай срок!», и он со злостью подумал: «Когда же, наконец?»
Петру Веретенникову в деревню он отписал, что у большевиков программа самая наилучшая и правильная, а насчет эсеров и их обещаний пусть мужики и вовсе из головы выкинут: самый наиглавный из эсеров — и тот заодно с монархистами.
И описал, как он ходил с самим Керенским толковать насчет земли и что из этого вышло. Закончил он письмо коротким: «Дай срок!», поклонами дочкам и вопросом, поминают ли они тятьку.
Через несколько дней Федосеев, заведя Серникова в комнату полкового комитета, сказал, теребя свой рыжий ус:
— Пойдешь на Выборгскую сторону, в Московский полк, узнаешь, как там настроение насчет высылки из Питера. И вообще потолкуй с солдатами, ты это умеешь. Вот такое тебе задание от большевиков. А вот и мандат.
Этому обстоятельству предшествовали события, перебудоражившие весь Петроградский гарнизон: главнокомандующий Керенский отдал приказ о выводе из Петрограда на фронт почти всех полков гарнизона. Полковые комитеты, особенно те, в которых преобладали большевики, превосходно понимая, что Временное правительство просто-напросто хочет отделаться от революционно настроенных солдат, категорически отказались покидать Питер, пока не будет решен главный вопрос — вопрос о власти. Федосеев, давно связанный с Петроградским комитетом большевиков, обещал выяснить настроение в других полках. С тем и посылал он Серникова и еще нескольких доверенных солдат.
Впервые в жизни Леонтий держал документ, относящийся к его персоне и аттестовавший его как «особоуполномоченного по проведению агитации в полках Петроградского гарнизона». Мандат был размашисто подписан незнакомой ему фамилией — «Подвойский» и снабжен печатью Военно-революционного комитета.
Внимательно и серьезно посмотрев на удивленного Серникова, Федосеев положил руку ему на плечо и сказал:
— Ты не удивляйся, это я за тебя поручился. А почему — тебе это известно? Ленин о тебе написал в газете.
— Ленин? — удивился и даже испугался Леонтий. — Обо мне? Это где же, когда?
— На вот, почитай, — Федосеев протянул газету «Рабочий». — Называется «Уроки революции».
Леонтий присел и, шевеля губами, нахмурив брови, начал водить пальцем по строкам.
«Всякая революция означает крутой перелом в жизни громадных масс народа, — читал он. — Если не назрел такой перелом, то настоящей революции произойти не может. И как всякий перелом в жизни любого человека многому его учит, заставляет его многое пережить и перечувствовать, так и революция дает всему народу в короткое время самые содержательные и ценные уроки».
Леонтий поднял недоуменный взгляд на Федосеева.
— Читай, читай! — прогудел тот.
«За время революции миллионы и десятки миллионов людей учатся в каждую неделю большему, чем в год обычной, сонной жизни, — продолжал читать Леонтий. — Ибо на крутом переломе жизни целого народа становится особенно ясно видно, какие классы народа преследуют те или иные цели, какою силою они обладают, какими средствами они действуют».
— Ну? — Серников снова с недоумением взглянул на Федосеева. — Чего же ты плел, будто про меня? Тут и фамилии никакой нету.
— Чудак человек, — усмехнулся Федосеев. — Зачем тебе фамилия? Вот, читай, разве не про тебя сказано: «За время революции миллионы и десятки миллионов людей учатся в каждую неделю большему, чем в год обычной, сонной жизни». Да ведь тебя, брат, за какие-нибудь месяц-полтора не узнать стало. Ты ведь кем раньше-то был? Так, серая скотинка, Недомерок. А нынче революционный солдат товарищ Леонтий Серников, выполняющий приказы большевистского полкового комитета. Погоди, мы еще тебя самого в большевики запишем. А вот еще, гляди, что в статье написано: «всякий перелом в жизни любого человека многому его учит, заставляет его многое пережить и перечувствовать». Ну, разве не про тебя сказано?
Леонтий уставился в газету и подумал: «А ведь верно!.. Сколько я за это время пережил да перечувствовал — страсть! И впрямь перелом, всей жизни перелом…»
Он с жадностью принялся читать статью дальше. В ней было все, что происходило с Серниковым, со всеми такими же солдатами и мужиками, все, о чем он так трудно думал последнее время. И, главное, как это Ленин все просто да понятно объясняет. Поначалу вопрос: «Чего добивались массы рабочих и крестьян, совершая революцию?» И тут же простой ответ: «Известно, что они ждали свободы, мира, хлеба, земли». И снова вопрос: «Что же мы видим теперь?» Вот, в самую точку! — обрадовался Серников. Ну-ка, ну-ка, об чем объяснит Владимир Ильич?
То, о чем читал Серников дальше, было в общем известно, но пружинная сжатость, спресованность ленинского стиля производили такое впечатление, что, дочитав статью до конца, Леонтий в восхищении сам себе сказал: «Вот это да!.. Вроде гранаты али бонбы». Когда он потом делился своими мыслями с Федосеевым, тот с удивлением посмотрел на Леонтия и не без восхищения одобрил:
— А ведь здорово подмечено! По форме как будто просто да гладко, вроде снаряда, а начинка — чистый динамит! — И, лихо подвинтив рыжий ус, с гордостью добавил: — Вот он какой, наш Ильич!
«Вместо свободы начинают восстановлять прежний произвол… — читал Серников. — Арестуют большевиков, часто не предъявляя даже никаких обвинений». — Тут он от досады крякнул, вспомнил, как ходил арестовывать главного большевика Ленина и как сконфузился, проткнув штыком корзину. — Эх, до чего же темный был, — добавил он себе в утешение. — «Хлеба нет. Голод опять надвигается…» И вдруг ахнул, прочитав: «…война стоит теперь народу 50 миллионов рублей ежедневно…» Батюшки… пятьдесят миллионов… каждый день! И даже застонал: — Ай-ай-ай!.. Но с особым интересом, даже с жадностью прочитал он все, что касалось земли, — и о том, что громадное большинство крестьян объявляют помещичью собственность на землю несправедливостью и грабежом, и о том, как водят крестьян за нос и надувают их обещаниями и оттяжками. Особенно понравился ему и окончательно распалил конец статьи: «С землей подожди до Учредительного собрания. С Учредительным собранием подожди до конца войны. С концом войны подожди до полной победы. Вот что выходит. Над крестьянами прямо издеваются капиталисты и помещики, имея свое большинство в правительстве».
«Ну, вот он и ответ на наше письмо», — подумал Серников, бережно пряча газету в нагрудный карман. Статья придавала ему уверенности, силы.
В таком вот настроении и с мандатом в кармане отправился он в Московский полк. Сперва караульный не пускал его и хотел вызвать дежурного офицера. Но Серников уговорил его позвать кого-нибудь из полкового комитета. Явившемуся длинному ефрейтору с сердитыми глазами Серников предъявил мандат. Прочитав бумагу и увидев печать Военно-революционного Комитета, ВРК, ефрейтор расплылся в улыбке, протянул широкую ладонь лопатой и сказал:
— Значит, большевик? Дело! Митинг тебе собрать? Это мы живо организуем.
Серников, которого впервые в жизни не обвинили в большевизме, а дружески признали в нем большевика, то есть своего, подумал и ответил:
— Не люблю я митингов. Давай я так пойду по батальонам да ротам, запросто с народом поговорю.
— Вали! — напутствовал его ефрейтор и присовокупил: — Да ты не сомневайся, брат, у нас почти весь полк за большевиков. Не подкачаем.
Серников сразу заметил: обстановка здесь точь-в-точь, как и у него в полку: кто слонялся по коридорам, кто спал, иные читали или пришивали заплаты. Около одного такого солдата Леонтий остановился, невольно глянув на разложенное на койке солдатское имущество. Если бы не неведомо как затесавшаяся сюда коробка из-под конфет с яркой картинкой, изображавшей пышногрудую красавицу, Леонтий мог бы принять все это за свое собственное. И невольно повторил то, что совсем недавно было сказано ему самому: