— Приданое считаешь?

Солдат весело откликнулся:

— А ты сватать, что ли, пришел?

С этого и начался разговор, непринужденный, почти домашний. Постепенно стали подходить солдаты, и, когда их набралось порядочно, Леонтий заговорил о том, что поручено было ему узнать: как относятся солдаты к выводу полков из Петрограда?

Мирная и несколько неторопливая поначалу беседа сразу взорвалась.

— Вона чего придумали! Солдат уберут, а сами что хошь будут делать!..

— За дурней нас считают!

— Никуда не пойдем, окромя как по домам.

И тут Серников решил воспользоваться случаем, чтобы поговорить и о земле.

— Ну, а дома-то что делать будете? — начал он.

— Известно что, — зло откликнулся кто-то из солдат. — Землю делить.

— У нас вот, — продолжал Леонтий, — помещики допродавали свои имения всяким иностранцам.

— И у нас то же самое! — послышались голоса.

— А мы это дело не признаем, чтобы русскую землю чужакам продавать!

— Все одно, придем домой — поделим.

Обрадованный таким поворотом разговора, Серников стал разъяснять все, что сам знал об этих сделках, которые назвал «фигтивными». Рассказал, как вместе с делегацией побывал у самого Керенского и что из этого вышло. Слушали его с интересом. Один молодой солдат, смотревший Серникову прямо в рот, сказал:

— Все это оченно даже верно. Только объясни ты нам, товарищ, что оно такое «фигтивная сделка».

— А очень просто, — без тени сомнения ответил Серников. — Помещик с иностранцем сделают вид, будто один продал, а другой купил поместье, а мужику один фиг достанется. Вот и получается «фигтивная сделка». Да ведь нас, солдат да мужиков, только и делают, что за нос водят, да один фиг вместо земли предоставляют, — продолжал он. — А слыхали, чего об этом самом товарищ Ленин говорит? — И он пересказал, как умел, недавно прочитанную статью в «Рабочем». Заключительные ее слова на всех произвели такое же распаляющее впечатление, как и на самого Леонтия.

Федосеев был доволен отчетом Серникова. Примерно такие же настроения царили и в других полках Петроградского гарнизона. И теперь уже на обычный вопрос Серникова «Когда же?», Федосеев не ответил неопределенным «Дай срок», а покрутил один рыжий ус, потом другой и прогудел:

— Думаю так, что скоро. А тебе, — добавил он неожиданно, — обратно задание: красногвардейцев обучать. Потому как у них, понимаешь, пылу много, а с какой стороны за винтовку взяться — не знают.

В отряд, порученный Серникову, входило четыре десятка человек, большей частью пожилых рабочих. Но была среди них и молодежь, в том числе, к удивлению Леонтия, две девушки.

Выстроив свое войско в одну шеренгу и приказав по порядку номеров рассчитаться, Серников, опытный солдат, разочарованно подумал, что с таким войском не повоюешь, и со всем усердием принялся за обучение.

Первым делом он велел всем обзавестись ремнями, чувствуя, что даже такая часть солдатской формы придаст отряду хоть отдаленную тень необходимого единообразия и подтянутости.

Обучение он начал с азов. Учил строиться, ходить в ногу, поворачиваться кругом, направо, налево, стоять по стойке «смирно», выполнять команды «бегом!», «ложись!» и тому подобное.

Как-то во время перекура Касьяныч — старик рабочий с «Айваза», с устрашающей величины усищами, сказал Серникову:

— Ты, сынок, все нас шагистике своей обучаешь, а нам это ни к чему. Ты нас винтовке и всякому другому оружию обучи. Вот это будет дело.

Леонтий, слегка смущаясь, — все-таки этот дед, как он его про себя называл, намного старше его, ответил:

— Для солдата, папаша, первое дело дисциплина. Скомандую я, скажем, «Вражеская кавалерия справа! С колена, пачками, пли!» А отряд поворачивает налево и стреляет не с колена, а лежа. Вот вы, извините, когда я давеча скомандовал: «Через плечо, кругом!» — вы как повернулись? Вы через правое плечо повернулись и оказались к врагу не лицом, а, извините, задом.

Старик багрово покраснел, но спорить не стал, а Серников продолжал объяснять ему, почему по кавалерии лучше стрелять с колена, а не лежа.

Однажды, во время очередных строевых занятий, молодой красногвардеец выкрикнул:

— Хватит шагать-то, не в царской армии!

Серников решительно одернул:

— Отставить разговоры! — И скомандовал: — Отряд, смирно!

Когда сорок человек застыли на месте, Серников отчетливо произнес:

— Невыполнение приказа командира, да еще в строю, называется дисциплинарный проступок. За него полагается строгое наказание, в военное время вплоть до расстрела. — Он выдержал паузу, обвел взглядом строй и громко, раскатываясь на букве «р», скомандовал: — Отрряд, на-прраво! Шагом аррш!

И когда сорок человек довольно отчетливо выполнили команду и, дружно пристукивая по мостовой, зашагали вперед, Серников, идя рядом и время от времени повторяя «Ать-два, левой! Ать-два, левой!», подумал не без гордости: «А ведь выучились!»

Окончательно уверился Серников в себе и в том, что он и в самом деле командир, когда случайно подслушал разговор двух молодых красноармейцев.

— А командир-то у нас ничего! — сказал тот самый парень, что заговорил давеча в строю. — Верно я говорю, Серега?

— Как и полагается, — отозвался Серега. — Большевик.

Авторитет Серникова окончательно утвердился, когда началось обучение стрельбе. Прежде всего он удивил красногвардейцев своим умением быстро, в считанные секунды, разбирать и собирать винтовку. Народ преимущественно рабочий, они и сами быстро освоили это дело. Учил он стрелять стоя, с колена, лежа, учил ходить в штыковую атаку на мешки с опилками, прибитые к столбам. Но больше всего поразил он красногвардейцев своей меткой стрельбой.

Долго бился он с одним парнем, стрелявшим хуже всех. Раздосадованный неудачей, молодой красногвардеец пожаловался:

— У меня, товарищ командир, винтовка, должно быть, неверная, то ли мушка покривилась, то ли прорезь не на месте.

Серников, не говоря ни слова, взял винтовку, приложился и, пуля за пулей, вколотил всю обойму в яблочко. Возвращая винтовку сконфуженному бойцу, он презрительно бросил:

— На, кривая мушка!

Так и прилипло к парню прозвище.

Вот кто смущал и раздражал Серникова — это две девушки. Они были совершенно разные, и только в одном сходились — в горячности и даже азарте, с которыми относились к обучению. Одна из них — с толстой черной косой и строго сведенными бровями, тоненькая до худобы, одетая в кожанку, — часто уставлялась в командира неподвижным и требовательным взглядом огромных черных глаз. Звали ее Фира. Другая, Катька, была розово-бела, пухла, как свежая булка, и готова в любую минуту и по любому поводу раскатиться веселым смехом, за что ее немедленно одергивала строгая подруга.

«Бабы!.. Девки!.. Понагнали их на мою голову, — сердился Серников. — Ну что с ими делать, ежели и впрямь в штыковую атаку придется?» — И даже сплевывал от досады.

Когда пришлось учить отряд ползать по-пластунски, Серников смущенно отворачивался, чтобы не видеть девок, особенно Катьку, которая для удобства задирала юбку повыше и никого не стеснялась, проклятая.

В начале октября Серников счел возможным доложить Федосееву, что отряд обучен.

— Оно, конечно, на фронт супротив немца их пока что не пошлешь, — присовокупил он. — Но стрелять могут и дисциплинку держать научились. Одним словом, задачу свою они выполнят.

— Молодец! — похвалил Федосеев. — Вот ты ими и будешь командовать, когда начнется дело.

Серников вздрогнул и вопросительно посмотрел на Федосеева.

— Скоро! — кратко ответил тот и заторопился.

Серников знал куда: в Смольный, там теперь помещался штаб большевиков.

С каждым днем в Питере становилось все тревожнее. Бастовали десятки заводов, к ним присоединялись все новые и новые. Голодные очереди баб, выстаивавших ночи у пустых лавок, вдруг начинали бушевать, с криком, руганью били стекла у ненавистных лавочников, требовали хлеба — сами не знали у кого; по всему городу шли митинги, они передвигались с места на место, как маленькие водовороты по течению бурной реки; отряды красногвардейцев шагали по улицам; грузовики, охраняемые матросами — по одному на каждой подножке, развозили отрядам оружие, взятое в арсенале Петропавловской крепости, где уже хозяйничали большевики и комиссарил представитель Военно-революционного комитета. По вечерам на углах вспыхивали костры, около них грелись красногвардейские патрули.

Погода вдруг испортилась. Из низких рваных туч, которые ветер гнал неведомо куда, сеялся холодный дождь. С утра над городом повисал серый сырой туман.

Отряды Красной гвардии перешли на казарменное положение. Серниковский отряд разместился в конторе завода «Айваз», откуда вынесли столы, сделали нары в два этажа, пирамидку для винтовок. Опали не раздеваясь, в пальто, шинелях, на ночь выставляли караул. Ждали боевой тревоги.

Командир отряда спал вместе со всеми, но иногда оставался в казарме, назначая на этот случай связного.

Семнадцатого в газете «Речь» появился приказ командующего Петроградским военным округом полковника Полковникова: «Предупреждаю, что для подавления всякого рода попыток к нарушению порядка в Петрограде мною будут приняты самые решительные меры».

Газетку «Речь» раскурили на цигарки. Офицеров, пытавшихся восстанавливать в полках прежние порядки, просто-напросто не слушали. Хозяевами в полках окончательно утвердились полковые комитеты, состоявшие преимущественно из большевиков.

Между тем у Зимнего и Мариинского дворцов по приказу того же Полковникова усилили военную охрану, у министерства, государственного банка, телефонной станции, почтамта, вокзалов появились патрули юнкеров.

Что-то назревало, что-то готовилось, в воздухе носилась тревога…

Все эти дни Серников, охваченный каким-то необъяснимым предчувствием, места себе не находил. Днем он исправно продолжал занятия со своим отрядом, а вечерами не знал куда себя деть, ночи спал плохо, ворочался, вставал, курил и все думал, думал, думал… Только мысли у него теперь были не путаные, а вполне отчетливые, ибо он твердо знал, чего хочет и как этого добиться. Собственно, эти мысли сводились к одной, самой главной: «Возьмем власть — наша будет земля». И в ночной тиши, которая казалась ему тревожной, он мечтал, как вернется в деревню с приказом Ленина поделить по справедливости землю, как повидает дочек, как заживут они вместе в старом доме. Тут его начинали одолевать заботы: дом без хозяина наверно давно похилился, и многое надо будет чинить, исправлять и все это обязательно закончить к весне, когда приспеет время пахать. Он тяжело вздыхал, жалея, что Лукерья не дождалась счастья и что одному, без бабы в доме, ему будет трудно.

В ночь с двадцать второго на двадцать третье октября Серников, которому давно уже не спалось, накинул шинель и вышел за ворота. Город тонул в сырой темени ночи, лишь кое-где виднелся красноватый, колеблющийся свет — там, видно, грелись у костра патрули. Было тихо.

Серников покурил, постоял, ежась от сырости, и собрался было обратно, когда издалека послышался ровный, негромкий топот. «Строем идут, — угадал Серников. — Кто бы это? Куда?» Он не спеша прошел квартал, завернул за угол и остановился. Топот приближался. «Не меньше взвода, — определил Серников. — Без команды идут, скрытно». На всякий случай он отступил в тень ближайшей подворотни. Скоро мимо него прошагал отряд юнкеров с винтовками с примкнутыми штыками. Сбоку шагал офицер с хлыстиком в руках, ногу ставил мягко, на носок.

Пропустив отряд вперед, Серников осторожно двинулся за ним. Шли довольно долго и, не доходя Николаевского моста, остановились. Тут офицер — Серников только сейчас разглядел, что это поручик, — отдал какое-то краткое приказание. Тотчас несколько юнкеров, отделившись от отряда, пробежали к мосту, постояли там, вглядываясь в противоположный конец, и вернулись обратно. Последовала новая негромкая команда, и весь отряд направился к мосту. Половина его остановилась на ближнем конце, половина потопала к дальнему.

Серников ахнул: «Это они мост занимают! Как же это наши дали такую промашку?» И чуть не бегом пустился обратно. В казарме он живо растолкал Федосеева, которого Ревком недавно назначил комиссаром полка, и, задыхаясь от торопливости, доложил:

— Юнкера заняли Николаевский мост!

Федосеев присвистнул и, сдерживая свой густой бас, хрипло зашептал:

— Ах, сволочи! Это нам нож в спину. Как другие мосты — не знаешь? Ладно! — Он торопливо оделся. — Пойдем в комитет.

В комнате полкового комитета он присел за стол, помял большими ладонями лицо, сердито посопел, придвинул чернильницу и принялся размашисто писать. Сложив написанное конвертиком и припечатав сургучом, он вручил пакет Серникову и, положив ему руки на плечи, внушительно пробасил:

— Дуй, Серников, в Смольный, в Ревком, отдай пакет. Положение серьезное. Если юнкера займут мосты да разведут их, нас, понимаешь, отрежут от штаба. Дуй!

Всю дорогу до Смольного Серников проделал чуть ли не бегом, изредка переходя на шаг, чтобы хоть чуточку отдышаться. Погруженный в ночь Питер казался ему враждебным и угрюмым. Громадины соборов, дворцы, Петропавловская крепость, дома с наглухо запертыми чугунными решетками ворот — все притаилось, все, казалось, источает угрозу.

На той стороне Невы ярко светился ряд окон Зимнего, но и этот свет показался Серникову зловещим.

Дворцовый мост тоже оказался уже занятым юнкерами, и это еще больше встревожило Серникова. Троицкий как будто не охранялся, но через него, а потом через Марсово поле Серников не решился идти. Недалеко от моста Александра II стояла пролетка; и лошадь и извозчик, понурив головы, спали. Тут Серникова осенило. Дернув извозчика за полу, он спросил:

— Эй, дядя! Давай на Шпалерную! — И, не дожидаясь ответа, сел в пролетку.

Извозчик повернулся к седоку и недоверчиво спросил: