Объяснения Федосеева очень понравились Серникову, особенно насчет земли, но и смутили.

— Значит, по шапке, говоришь, министров? Ну, а как, ежели они не схотят.

— А мы их штыком.

— Штыком?.. Штыком, это можно, — согласился Серников, для которого винтовка да штык давно уже стали такими же привычными, как когда-то соха или лопата.

И опять он малость подумал и снова задал вопрос:

— Ну, а когда же это самое, когда их всех можно будет того… по шапке?

— Это, брат, и есть самый важный вопрос, тут надо, понимаешь, всем народом навалиться.

— Та-ак, — протянул Серников. — Это понятно. Только кто же сигнал-то даст?

— Сигнал? — Федосеев опять покрутил свой рыжий ус, словно из него и собирался извлечь ответ. — Я так полагаю, что сигнал всем нам даст тот самый товарищ, которого тебе велено было заарестовать.

— Ленин? — ахнул Серников.

— Ленин, — подтвердил Федосеев.

«Вот, стало быть, и ответ на наше письмо», — подумал Леонтий. И очень захотелось ему спросить, как, каким манером подаст этот самый сигнал товарищ Ленин. Но он промолчал, понимая, что и Федосеев, даже если и знает что-нибудь про Ленина, все равно не скажет. И правильно сделает. Но почему-то Леонтий Серников ему поверил, всем нутром своим почувствовал, что этот его не обманывает.

— Ладно, — сказал он, решительно надевая фуражку, которую до сих пор вертел в руке. — Согласный я это самое… агитировать. Только, чур, Федосеев, как тот сигнал от товарища Ленина будет, сей момент мне объявить. Обещаешь?

— Обещаю, — вполне серьезно ответил Федосеев, крепко пожимая руку солдату. — Обещаю, — еще раз твердо повторил он, хотя точно не представлял, когда и как сам он услышит этот сигнал.

И солдат Леонтий Серников, совсем недавно известный однополчанам по кличке «Недомерок», постепенно стал одним из лучших полковых агитаторов. Свою агитацию он вел на первый взгляд неумело, неуклюже и очень простодушно. Но именно этим и подкупал он своих слушателей. Подсев где-нибудь в сторонке к солдату, недавно получившему письмо из дому, он осведомлялся о новостях. Выслушав известия, очень похожие на те, которые получал и сам, Леонтий принимался рассказывать о себе, о своих бедах, а получалось так, будто говорит он о собеседнике, о его бедах и разнесчастной судьбе. Случалось, этими как-будто простецкими разговорами агитатор доводил своего собеседника до такого неистовства, что, схватив Леонтия за грудь, вконец расстроенный и распаленный солдат требовал немедленно научить, что надо делать. И Леонтий втолковывал, что дело-то в общем очень даже простое: поскорей замиряться да делить по справедливости землицу. И когда ошеломленный собеседник задавал обязательный вопрос: «Кто же это тебе такое позволит?», Леонтий рассудительно отвечал:

— А мы сами и позволим. Кто в окопах вшей кормит, кто кровь проливает — мы или министры-капиталисты? Кто опять же землю пашет — мы или господа помещики и прочие их благородия? Вот то-то и оно. На нас, стало быть, все и держится. А министров-капиталистов и прочих буржуев штыком под зад, и баста.

Едва до человека доходила эта простая истина, следовал другой, еще более нетерпеливый вопрос: «Когда же?» Серников, имевший на этот счет довольно туманные разъяснения полкового комитета, отвечал коротко и даже несколько таинственно:

— Дай срок!

Случались, правда, и осечки. Так, иные солдаты, послушав Серникова, вдруг останавливали его чуть ли не на полуслове:

— Чудак человек, ты меня агитироваешь, что ли? Да я и сам за большевистскую программу.

Так до Серникова дошло, что он излагает большевистские взгляды. «Стало быть, я и сам есть большевик? — размышлял он. — Такой самый, о каких фельдфебель велел доносить? Дела-а…» Он качал головой и усмехался странному повороту собственной судьбы.

Но случалось и похуже. Один солдат по фамилии Козюрин, с оттопыренными, как самоварные ручки, ушами, довольно долго и согласно слушал Серникова, время от времени кивал головой, потом попросил табачку на цигарку, покурил вместе с Леонтием, калякая, что «жисть действительно дюже чижолая», внимательно послушал о министрах-капиталистах, которых, дескать, можно сковырнуть с помощью штыков, потом аккуратно затоптал докуренную цигарку, встал и, взяв Леонтия за воротник, сказал:

— Ну, пошли!

— Куда это? — опешил Серников.

— А к господину фельдфебелю, он давно еще велел мне, ежели пымаю кого в полку с большевистскими разговорчиками, сразу к нему и представить. Вот я тебя и пымал.

И тут Серников совершенно неожиданно рассмеялся. Он уже не помнил, когда ему доводилось смеяться и над чем, ничего не было смешного в его жизни. А тут ему стало смешно: его, Леонтия Серникова, кому совсем не так давно фельдфебель Ставчук точно так же доверительно поручал следить за большевиками, сейчас волокут к тому же Ставчуку именно как большевика.

— Чего ржешь-то? — удивился Козюрин.

— Это ты меня к Ставчуку, что ли, волокешь? — переспросил Леонтий. — К шкуре?

— Он те покажет шкуру, — пригрозил Козюрин, толкая Серникова в спину.

— Ладно, пошли, — миролюбиво согласился Леонтий. — Только не держи ты меня, дурья башка, не убегу. С полным моим удовольствием дойду до шкуры.

— Он те предоставит удовольствие, — сбавив тон, посулил Козюрин: он не понимал, почему это вдруг большевистский агитатор так охотно зашагал вместе с ним к фельдфебелю.

В каморку Ставчука они шагнули вместе и вместе же гаркнули:

— Дозвольте обратиться, господин фельдфебель!

Ставчук удивленно вытаращился на эту пару, несколько раз перевел взгляд с одного на другого, наконец остановился на Серникове и не без подозрения приказал.

— Говори!

— Так что, господин фельдфебель, вы изволили приказывать, ежели в полку большевики, докладать вам, а само наилучше привести до вас.

— Ну?

— Так вот тут, стало быть, до вас и явился большевик.

Козюрин, не раз порывавшийся остановить Серникова, сунулся было к Ставчуку, чтобы доложить все как есть, но был остановлен взглядом. А Ставчук некоторое время снова с недоумением переводил взгляд с одного на другого, словно бы спрашивал: кто же здесь большевик? И Серников, отлично поняв этот безмолвный вопрос, ответил:

— А я и есть большевик. — И даже улыбнулся. — Что дальше?

Ставчук побагровел, потом посинел, полиловел, его полупудовые кулаки сжимались и разжимались от бессильной ярости. С каким удовольствием он заехал бы в рожу этому плюгавому Недомерку, как пинал бы его ногами, измордовал бы, подлеца, и жаловаться не велел бы. Большевик! Но… не те были времена. Полковой комитет, которого фельдфебель боялся и ненавидел, сплошь состоял из большевиков, и старое указание фельдфебеля, отданное по приказу самого полкового командира и до сих пор не забытое этим дураком Козюриным, давно утратило свою силу. Наконец он открыл рот, но не рявкнул, как обычно, а едва выдавил из себя короткое: «Пшел!»

— Слушсь, господин фельдфебель! — совсем уж издевательски отрапортовал Серников, повернулся как положено, налево кругом и, лихо печатая шаг, вышел из каморки.

Он сиял, в душе его все пело: он чувствовал, что навсегда избавился от страха, который испытывал — и к кому! — к самому фельдфебелю Ставчуку, кого когда-то боялся больше офицеров, пуще немецких снарядов. Шагая по булыжному двору казармы, он не без гордости подумал о себе: «Я — большевик». Когда-то, в незапамятные, как теперь ему казалось, времена, случалось, его спрашивали со строгостью, а то и с угрозой: «Ты кто таков?», и он с готовностью отвечал: «Мужик, ваше благородие» или «Солдат, ваше благородие». Теперь он был большевик. Для него это понятие было значительно шире, чем принадлежность к политической партии (в этом он пока слабо разбирался). В понятии «большевик», как ему представлялось, были сосредоточены вообще все лучшие качества человека. Обладай он способностью более четко мыслить, быть может, он сказал бы о себе, что из раба, из «серой скотинки» превратился в человека. Он еще не знал, что человек тогда становится человеком, когда перестает быть рабом. Не понимал он пока еще и другого: бесстрашным стал он потому, что за спиной его были тысячи, а может и больше мужиков, солдат, одним словом людей, которые думали так же, как он, и которые недаром называли себя большевиками. Весело шагая и даже насвистывая, чего, кажется, не случалось с ним с самого детства, он так объяснял сам себе: «Большевики — это, значит, набольшие, это, стало быть, которых много, а раз много, значит, за ними сила».

Пришло, конечно, время, когда он узнал, что есть на свете и меньшевики, и эсеры, и анархисты, и кадеты, и всякая другая тварь, как называл он про себя всех, кто не исповедовал такой простой и единственно приемлемой программы, как мир, хлеб, земля.

Конечно, для диспутов с меньшевиками и эсерами, поднаторевшими в демагогии, бесхитростный Серников не годился, поэтому на митинги полковой комитет его, как правило, и не посылал. А вот поговорить по душам с солдатами никто лучше его не умел, и поэтому Федосеев то и дело направлял Леонтия в роты и батальоны своего полка.

Жизнь в казарме тем временем пошла наперекос. По-прежнему производилась разводка караулов и солдаты исправно несли караульную службу, по-прежнему звучали сигналы на побудку и рота за ротой в положенные минуты выбегали на плац и становились в строй. По-прежнему в батальонных столовых кормили щами да кашей. Но в кухне у котлов дежурный, назначенный полковым комитетом, строго следил, чтобы масла в кашу лили сколько положено. По-прежнему в ротах назначались занятия или разборка оружия, но никто почти на эти занятия не ходил. По вечерам столовые превращались в своеобразные солдатские клубы, куда господа офицеры и даже унтера не решались заглядывать — боже упаси — и где спорили до хрипоты, до лая, читали вслух газетки и письма, наяривали на гармошке. Днем, в спальнях, от нечего делать заваливались спать, чинили бельишко, писали письма, баловались чайком со своим сахарком, если имели возможность купить его за углом у спекулянток. Спекулянток этих, похожих друг на друга своими вкрадчиво-наглыми манерами, Серников ненавидел до дрожи. Случалось ему видеть, как у такой вот спекулянтки гладкий господин в коротком пальтеце на шелку, в котелке, покупал не грудку наколотого мелко сахара, а целую сахарную голову в синей обертке, расплачиваясь за нее не аршинами керенок, а старыми, получившими название «николаевских», деньгами. И все это происходило не как-нибудь украдкой, а днем, на виду у всех, и с противоположной стороны улицы за торгом следили проваленными глазами бабы, с ночи жавшиеся в очередях у булочных и лавок.

«Вот взять бы такого буржуя, — зло рассуждал Серников, — поддеть штыком за штаны да вытрясти из него мошну, а тем вон бабам голодным раздать». Он уже пытался сам решать вопросы социальной справедливости и только недовольно крякал, когда Федосеев разъяснил ему, что это-то и есть анархистский заскок, а дело надобно решать в общегосударственном масштабе.

Вопрос в государственном масштабе Серников обдумывал как-то, сидя на своей койке и готовясь поставить заплату на подштанники. Перед ним на сером сукне солдатского одеяла было разложено все его имущество, только что вытряхнутое из вещевого мешка: круглая железная коробка с махоркой, бутылочка с оружейным маслом, завернутая в тряпицу, две пары портянок, медный крестик на суровом шнурке — все, что осталось от покойницы Лукерьи, старенькая, сточенная чуть ли не до узости шила бритва, помазок да обмылок и, наконец, кружка и котелок с крышкой, взятые у убитого австрийца. Деревянную ложку и самодельный складной нож Леонтий держал при себе: ложку, как и полагалось, за голенищем, ножик — в кармане. Хороший был ножик, с косым и острым, как бритва, лезвием, с деревянной отполированной временем ручкой, с медными гвоздочками, набитыми для красоты. Вот и все имущество солдата Леонтия Серникова, почти в точности похожее, впрочем, на имущество других таких же солдат.

Окинув все это богатство взглядом, Леонтий покрутил головой и усмехнулся: не много нажито.

И, словно отвечая его мыслям, подал голос с койки напротив лежавший от нечего делать солдат с голыми желтыми пятками:

— Приданое считаешь?

Леонтий не ответил: он отыскивал подходящий для заплаты лоскут.

— Слышь, Серников, ты бы с таким-то приданым к балерине какой посватался. Они, сказывают, исподнего не носют, ты ей — подштанники, а она тебе — дворец. Враз сладите. — И скис от смеха.

«Это он про ту стерву, что у царя в полюбовницах была, — размышлял Серников, крепкими стежками пришивая лоскут к истончившимся от ветхости кальсонам. — Осмелела, говорят, барынька, на самих большевиков в суд подала, чтоб возвернули ей дворец. Ладно, погоди, сделаем как задумано, у всех дворцы поотбираем».

Вот какие государственные вопросы решал солдат Леонтий Серников за починкой ветхих подштанников.

Укладывая обратно свое нехитрое имущество, он неожиданно для самого себя взглянул на этот жалкий скарб как бы со стороны, словно на чужое, покрутил головой и невесело усмехнулся: «Бедный солдат». Это относил он словно бы не к себе самому, а ко всем солдатам вообще.

От этих мыслей отвлек его чей-то крик, донесшийся из коридора:

— Почту привезли!

Тотчас повсюду затопало, загрохотало множество ног.

Помедлив — он давно не получал ничего из деревни, уже и ждать перестал, — Леонтий тоже отправился в канцелярию, где уже было биткам набито, и от стола писаря, выкликавшего фамилии, через головы плыли в руки счастливчиков конверты.

— Серников! — услышал Леонтий свою фамилию и вздрогнул.

— Тут я! — откликнулся он, испытывая неожиданное волнение.

— Держи!

С письмом в руках Леонтий пошел искать уголок поукромнее. Повсюду: на подоконниках в коридорах, в спальнях, даже у коновязей на плацу — сидели солдаты с белыми листочками в руках. Леонтий знал: через полчаса по всей казарме поднимется гомон, пойдут оживленные, взволнованные, большей частью грустные, разговоры.