Реляция о произошедшей 14/25 августа 1758 г. при деревне Цорндорф баталии между Российско-императорской и Прусской армией под начальством их короля, посланная российским генералом [П. И.] Паниным графу Ивану Ивановичу Шувалову в Петербург[883]

В то время как Российско-императорская армия находилась перед Кюстрином, дабы согласно высочайшим приказам воспрепятствовать неприятелю перейти через Одер, граф Румянцев был отправлен с дивизией как для поддержки занятой у этой реки позиции в Шведте, так и для поддержания в повиновении части Померании, которая была у нас в тылу и оставлена неприятелем незанятой. Генерал Броун с Обсервационным корпусом находился у Ландсберга, занимаясь сбором провианта, которого ему недоставало для марша. Этот корпус по своей численности превосходил деташемент Румянцева.

После того как главная армия благополучно оттеснила находившийся перед Кюстрином неприятельский отряд, заняла позиции в Кюстринском форштате и сожгла этот город, были предприняты работы и сооружены шанцы, чтобы защитить людей и воспрепятствовать тому, чтобы неприятель мог под защитой орудий крепости перейти через город по находящемуся с этой стороны через Одер мосту.

При этом в ней [главной армии] для пропитания и заготовления провианта, чтобы двигаться дальше, полки были вынуждены сами жать, молотить и печь, ибо в здешних землях контрибуцию собирать, и то нескоро, можно лишь по тем местам, от которых их собственная армия отстоит далеко. При малейшем приближении оной жители всечасно укрываются и удаляются с фурами далеко от дорог со всем тем, что могут увезти.

Между тем, в главной армии ожидали подхода Обсервационного корпуса, от которого по всей вероятности собирались оставить только деташемент для поддержки бывших при Кюстрине.

12/23 августа к вечеру пришло известие, что король со всей своей армией перешел через Одер в 4 милях ниже Кюстрина по направлению к Шведту и что он движется, чтобы атаковать нашу армию с тыла. В ту же ночь по приказу нашего командующего блокада Кюстрина была в должном порядке снята, и генерал-аншеф посчитал необходимым вести армию из лесов обратно в поле, чтобы соединиться с Обсервационным корпусом, который уже был на марше в направлении Кюстрина.

Тяжелый обоз был отогнан на 3 мили вверх по течению Варты, чтобы сделать в удобном месте вагенбург. 13/24 августа к полудню армия соединилась с Обсервационным корпусом и встала в ордер-де-баталии у деревни Цорндорф, фронтом по направлению, с которого ожидался неприятель, и откуда на некоторой дистанции находился лес — следовательно, был возможен лишь ограниченный проход.

В тот же день около 3 часов пополудни неприятель с его форпостами был замечен марширующим колоннами непосредственно против нашего фронта, на некоторой дистанции перед ним следовали гусары. Генерал-аншеф немедленно выехал с генералитетом на рекогносцировку, и вслед за тем армия была поставлена в ордер баталии. Часть же наших легкоконных была послана навстречу неприятельским гусарам. Когда неприятельские гусары стали приближаться к нашим, наши гусары и казаки вступили с ними в перестрелку, и неприятельской армией против нашей были сделано несколько пушечных выстрелов, однако без всяких потерь [с нашей стороны].

В это время неприятельская армия стала поворачивать налево и маршировать в обход нашего правого фланга, где стоял Обсервационный корпус; между тем как она приблизилась к нам на расстояние не далее двух усиленных пушечных выстрелов или примерно на 5 верст. Вслед затем стало вечереть, затем наступила ночь; наши легкие войска остались перед неприятельскими аванпостами, неприятель же был прикрыт с фланга лесом.

Из этой позиции неприятеля и через все полученные известия мы удостоверились, что он намерен атаковать нас со всех сторон, почему наш командующий, посоветовавшись с генералом Броуном, поменял нашу позицию таким образом, чтобы Главная армия примыкала к Обсервационному корпусу на манер вытянутого каре, в котором находилась касса и все необходимо нужные полкам инструменты. Таким образом, после того как свернули палатки, мы простояли всю ночь под ружьем.

14/25-го [августа] очень рано неприятель показался из упомянутого места и начал приближаться, чтобы зайти к нам в тыл, выстраивая линию со своей левой стороны, или против нашей правой — поскольку мы уже ночью переменили свой фронт — скрывая передвижения посредством кавалерии и гусаров, которые немедленно начали шармицировать с нашей легкой конницей.

В 9 часов утра неприятель двинулся против нашего короткого бокового фаса, где с правой стороны был гренадерский полк моей бригады, а с левой два полка кн. Любомирского[884]; остальные же полки наших бригад располагались за вершинами этих углов каре, на других фасах и на обоих углах, имея при себе батареи (полковые. — Д. С.) и полевую артиллерию.

Неприятель противопоставил нам далеко превосходящую нашу как по числу, так и по калибру артиллерию и подвергал нас 1 час и 55 минут ужасному и скорому огню, бросая одновременно большое число как обыкновенных бомб, так и гранат, а его ядра были не только 18-ти, но и 24‐х фунтовые. Этот неслыханный не только среди нас, еще малоопытных людей, но и для неприятеля огонь принес ему такие выгоды и причинил нам такой урон, что большие потери понесли не только наши полки, но не осталось ни одного места на фасах и в обозе, где не было бы больших повреждений. Наши полки выдерживали этот огонь с изумительной стойкостью и в порядке.

Однако, несмотря на то, что на образовавшиеся пустые места были передвинуты с каждой стороны, как справа, так и с заднего фаса, по два полка, они не смогли сразу снова закрыть все бреши. Кроме того, к нашему несчастью ветер был нам противный, в результате чего из‐за стрельбы с обеих сторон и постоянного облака пыли наши люди не могли ни наносить неприятелю потерь, ни даже просто видеть его, пока не приблизились друг к другу на расстояние не далее чем 40 шагов.

Как передавали затем пленные, король был очень удивлен бывшей беспримерной обороной и не ожидаемой стойкостью с нашей стороны и начал стрелять по нам картечью и из мелкого ружья. Надо признать, что его огонь из тяжелых орудий производил очень большое действие.

Наш столь сильно атакуемый фас, расстреляв свои ружейные патроны, 12 штук, сам собой двинулся вперед против неприятеля, обратив при этом неприятельскую первую линию в совершенное бегство. Мы преследовали их самым скорым образом и искали прорваться к его орудиям. При сем случае я с бригадиром и моими штаб-офицерами прилагали все старание, чтобы сохранить наших людей в должном порядке. Однако, как скоро мы увидели, что причиненные картечным огнем большие потери, и сильная ярость против бегущей неприятельской линии причинила среди наших большой беспорядок, то поскакал к кавалерии, которая стояла за моей линией, и приказал, чтобы та при первом вражеском нападении на мою линию атаковала бы неприятеля. Однако как только я отдал это приказание, я получил с левой стороны две раны картечью, из которых одна разорвала кожу под сердцем, другая же сделала сильную контузию в лядвие (голень), отчего у меня пресеклось дыхание, и я упал спиной с лошади, которая от этого движения сорвалась и тащила меня до тех пор, пока мой слуга ее не остановил.

После того я встретил аншефа, который приказал своему лекарю меня перевязать, а сам поехал на то место, где я был ранен, чтобы самолично там все по возможности поправить, приказывая, чтобы подошли полки как с правого, так и с заднего фаса для усиления атакованных линий. Это случилось в 2 часа пополудни, и после того, как я был перевязан, собрав свои последние силы, я снова сел в седло.

Посем, испытывая немалые боли, через четверть часа приехал на свое прошлое место и увидал, что уже вся пехота нашей главной армии пришла в полное смятение, так что ни один не оставался в должном порядке, но со всех полков люди перемешались между собой и стреляли совершенно беспорядочно. То они прогоняли неприятеля от себя, то неприятель вынуждал их отступить назад, что происходило по меньшей мере по четыре раза с обеих сторон и продолжалось до 5 часов вечера. Против этих наших полков, наконец, и неприятельская пехота пришла в подобное же расстройство, кроме единственно того, что эта последняя все время быстро выстраивалась в шеренги, из‐за чего ее огонь был гораздо более действенным.

Однако их кавалерия, хотя и многажды весьма храбро обращаемая в бегство кирасирскими Е. И. В. полками, но далеко превосходившая численно нашу, часто приходила на помощь своей пехоте для восстановления фронта и своими атаками поражала наших.

Наш генерал-аншеф, к тому времени уже раненный, вместе с нами, как здоровыми, так и ранеными, которые едва могли сидеть верхом, всевозможными усилиями до 6 часов вечера старался построить людей в правильные порядки; однако их никак нельзя было к этому привести. В особенности же к нашему несчастью наибольшим препятствием было то, что наши люди при замешательстве получили возможность как в обозе, так и в прусской деревне[885] напиться вином, каковое большую часть из них привело не только в хмель, но и в самое возмутительное неповиновение. Некоторые даже позволили себе злодейски грабить обозные экипажи. Однако те, кто не поддался этому разбою, все то время стрелял в наступавшего неприятеля, вплоть до ночи — только малыми залпами, и не было возможности их порядочно построить.

Пока же мы тщились привести наши полки в порядок, неприятель со своим совершенно не тронутыми беспорядком левым флангом и резервом начал главное дело против нашего Резервного[886] корпуса, который со всевозможной равномерной стойкостью и храбростью их отражал. Наконец же, после того как он приведен был в полное расстройство, этот корпус начал впадать в те же беззакония, затем начало смеркаться. Так как выше упоминалось, что мы стояли под ветром, то как от дыма, так и в еще большей мере от неимоверной пыли, которая была поднята кавалерией обеих сторон, нам никак невозможно было увидеть отступление неприятеля, а тот всечасно прикрывал своей превосходящей кавалерией свою пехоту и, обеспечив таким образом своей пехоте авантажи, снова приводил ее под прикрытием леса в порядок.

Наконец неприятельская кавалерия все же совсем отошла к лесу и оставила нашей поле битвы. В 6 часов вечера неприятельские гусары, совершенно знавшие эти земли, нашли средства, чтобы обогнуть лес, и таким образом напасть на наши обозы с тыла. Этим они причинили нам сильные затруднения, так как отрезали многих из нас, которые хотели из различных мест собрать своих людей вместе, друг от друга. Оказался, к несчастью, в их числе и я, так как от ран был уже совсем вне себя. Как я увидел себя в подобной крайности, то вынужден был искать места, чтобы укрыться там в ночной темноте, а как попал в лес, то стал скакать прочь по дороге вместе с несколькими ранеными и отрезанными вместе со мной офицерами. Эта дорога привела меня в наш прошлый лагерь под Кюстрином, от которого я знал путь к нашему тяжелому находившемуся при вагенбурге обозу, куда под покровом ночи и поскакал, и прибыл в 1 час пополуночи, в таком состоянии, что меня положили, и фельдшеры начали делать мне припарки на бок, который уже весь воспалился и почернел.

Там же я узнал о прибытии туда в это время генерал-майора Ефремова[887] со своими казаками. Когда я его узнал, то приказал ему немедленно отправить 500 человек казаков на поле баталии, чтобы обеспечить свободную коммуникацию между ним и вагенбургом, а с ними офицера, чтобы нашел нашего командующего и получил бы от него приказания, идти ли охранению от вагенбурга к армии или он с последней собирается идти к вагенбургу. С рассветом я получил приказание ждать армию у вагенбурга, откуда отослано туда (к армии. — Д. С.) столько телег, как только возможно, чтобы привести[888] лошадей, и перевезти артиллерию и раненых.

По этим обстоятельствам я не могу писать о происходившем на поле баталии как о всем, что видел сам, со времени, когда больше там не находился. 15/26 августа с раннего утра до вечера на поле битвы была слышна сильная канонада с обеих сторон, и неприятельская армия снова стала против нашей в ордер баталии. 16/27 августа наша армия счастливо прибыла в вагенбург за недостатком ей на поле баталии провианта. Неприятель хотя следовал в виду, не предпринимал дальнейшего нападения, но разбил свой лагерь на расстоянии двух усиленных пушечных выстрелов, аванпосты же выставил на расстоянии одного. На этой позиции обе армии простояли до 20/31 августа, с ежедневными перестрелками между [русской] легкой кавалерией и [прусскими] аванпостами. В этот же день наша армия маршировала в Ландсберг, чтобы принять подвозимый провиант и откормить лошадей. 21-го же армия соединилась с деташементом графа Румянцева и прибыла в Ландсберг, не подвергаясь никаким другим нападениям неприятеля, кроме того, что тот в попавшемся первым на пути лесу приблизился со своей кавалерией к нашему арьергарду на пушечный выстрел, после чего несколько раз был дан залп.

Армия оставалась в Ландсберге до 9/20 сентября — чтобы привести полки после понесенных потерь в надлежащий порядок, отделить друг от друга перемешанных между собой людей из разных полков, а также из‐за провианта и в ожидании высочайших распоряжений через посланного после баталии курьера, без малейшего беспокойства со стороны неприятеля, не соприкасаясь с его партиями. Неприятель, как было разведано, стоял со своим авангардом в полутора, а армия в 2½ милях по пути в Кюстрин. 9/20 сентября вся армия выступила и марширует от Ландсберга направо между Зольдином и Берлинеком, с тем, что до сего дня неприятель ни разу нас не преследовал. Армия пришла в померанский город Пиритц, отрядив по пути гарнизонную команду в Зольдин.

Насколько кровопролитной была, однако, эта баталия, и сколько храбрости показала на ней армия Е. И. В., доказательством сему может служить приложенная ведомость, сколь тяжелые потери привели полки под моей командой в расстройство.

Ведомость, в каком количестве были на баталии полки под командованием г-на генерал-майора Панина — а именно, Первый Санкт-Петербургский гренадерский полк, Воронежский и Новгородский — какие потери понесли, и сколько осталось после баталии в строю[889].

¹ Обращает на себя внимание полное отсутствие пленных среди солдат — возможно, из-за недостатка данных на момент составления реляции.

По этой ведомости можно наконец составить истинное представление о всех бывших на баталии полках и понесенных ими потерях, об артиллерийской прислуге также по их рангам, а также всей военной амуниции — о потерях которых я еще ожидаю сведений.