Примечательные происшествия и истории из Нойдамма в Новой Марке и близлежащей местности при несчастливом пребывании [там] Российско-императорской армии. Зальцведель б. г. [1758][1728]

В отличие от предыдущих записок, этот текст представляет собой переработанные и дополненные дневниковые записи, который вел анонимный автор летом 1758 г. Это был пастор или обер-пастор городской церкви Нойдамма, единственной в городе. Записки опубликованы, очевидно, в том же 1758 г. и стоят в ряду многочисленных подобных свидетельств, оставленных местными хроникерами, прежде всего из числа духовенства[1729]. Отдельные места дословно совпадают с хроникой Нойдаммского магистрата[1730]. Издание Нойдаммского пастора известно исследователям Семилетней войны. Оно есть также в составе собрания Россики в РНБ[1731], однако до сих пор не использовано в российских исследованиях. Текст в переводе публикуется полностью, за исключением приводящихся автором ссылок на печатное издание № 113.

Картина, которую рисует пастор, передает войну с точки зрения обывателя в маленьком прусском городке и ценна своей непосредственностью и деталями. Нойдамм, ныне Дембно, основан в XVI в. и насчитывал в середине XVIII в. немногим более 1500 жителей[1732]. В эту эпоху продолжающегося «долгого средневековья» город Нойдамм все еще окружают крепостные валы с палисадами, рвами и тремя воротами. К городу примыкало село Дамм. В непосредственной близости располагалась большая бумажная и мукомольные мельницы, расположенные на протекавших рядом притоках Одера Дарре и Митцель. Нойдамм ближайший город (8–10 км) от места баталии при Цорндорфе. Автор — тот самый пастор, которого недобрым словом поминает в своих записках Теге[1733].

Брат мой!

Моя братская нежная привязанность и твое ответное справедливое желание требуют, чтобы после некоторого полученного отдохновения я составил и изложил для тебя краткое описание того, что испытал я сам, наш несчастный Нойдамм и в целом вся наша местность во время злополучного пребывания русских дикарей. Каким тяжким ударом оказалась отмечена наша местность, что враги человечества смогли проникнуть в нее. Однако у несчастья есть свои степени, которые, вероятно, соответствуют мере тяжести [наших] беззаконий. Итак, я сообщу тебе без риторических красот, лишь так, как чувствует сердце, о том, что испытали наши подвергнутые разорению места.

Уже на исходе июня месяца 1758 года мы здесь, в Нойдамме, к нашему прискорбию были совершенно удостоверены в том, что русские появились в Дризене и Фридеберге в 7–10 милях отсюда. Первое из этих мест было занято с соблюдением всех формальностей[1734], однако второе, к несчастью, два раза разграблено. Об этом сообщили нам со слезами на глазах бежавшие оттуда жители. Наш Зондорф потерял все и был жестоко избит нагайкой. Господин Мюллер в Зельнове полностью лишился всего своего имущества, четыре раза был опасно ранен в шею и грудь и подвергнут жестоким избиениям. [Его жена], разрешившаяся от бремени за семь дней до того, тут же лишилась ребенка, а саму ее нашли мертвой в лесу. Я обхожу молчанием известные обстоятельства о том, как обходились в этой местности с другими священниками — сжигали вместе с сеном, расстреливали из пистолетов, протыкали пиками и саблями, отрубали руки и пальцы, как обращались со многими из них в Померании, как обесчещивали их жен и дочерей. Из печальных переживаний я хочу коснуться лишь того, что в особенности претерпел наш город и эта местность. Душераздирающий перечень подвергнутых несчастьям собратьев в этих местах, число опустошенных деревень и домов приводить слишком тягостно, а список первых едва ли возможно составить. Итак, я подразделю историю своих тягостных переживаний на семь частей.

I. О произошедшем в Нойдамме до сожжения Кюстрина

10 августа. Когда тати полунощные в больших количествах появились 30 июля в Ландсберге, в 4 милях от Нойдамма, а 6 июля в Зольдине в 3 милях отсюда, в наших душах уже поселился все разъедающий страх, что и нашу местность не оставят в покое — что к нашему несчастью и погибели и довелось нам испытать. Ибо сегодня перед нашими воротами из леса появилось около сотни человек. Первый отряд появился около 12 часов, второй в семь часов. Они приблизились к нашим Зольдинским воротам, возглавляемые офицером. Об их ужасном появлении нас предупредили, стеная, несчастные беженцы на подводах, лошадях и пешком, которые спешили перед ними, нагруженные детьми, пожитками и скотом, по направлению к Одеру. Немедленно после того магистрат выступил навстречу им примерно за 300 шагов перед воротами, вместе с несколькими горожанами, которые могли говорить или понимать по-польски, по-русски и по-венгерски. Офицер был немец. Мы поднесли ему вино, конфекты, водку и пиво. Все было учтиво принято. Нас, однако, спрашивали с крайним пристрастием, есть ли в городе или вблизи его пруссаки? Насколько силен гарнизон в Кюстрине? После чего оба они (оба отряда. — Д. С.) снова вернулись в Зольдин. Однако в то же время они взяли в заложники с собой обоих первых бургомистров и записали имена нас, оставшихся. Между тем офицер напоследок был столь откровенен, что он чистосердечно предупредил нас отныне и на будущее: держать наших жен и детей все время по домам и по возможности прятать, ибо никакой офицер не в состоянии обуздывать казаков и калмыков, которые были при нем.

Услышав это, я немедленно поспешил в город, к своим, которых оставил полумертвыми от страха. Мне почти невозможно представить здесь чувствительным образом и живо ужас, крики, рыдания и заламывание рук жителей — как взрослых, так и малых — изменившийся цвет наших лиц и черты обоснованной тревоги. Одно имя русского и казака уже отдавалось ужасом в наших ушах, какие же беспокойства должны были терзать при его действительном появлении! Итак, весь Нойдамм пришел в крайнее волнение. Ибо ужасный враг был поблизости. Что за плачевный вопль наполнял уши и сердца? Все стенало: о Господи Иисусе, помилуй нас! Помилуй нас! Дрожащим голосом, со слезами на глазах я утешал всех и каждого, насколько это было в моих силах, и заверял, что мы не впустим русских в город. Это было тем легче, что они не решались войти в город из‐за близости к Кюстринской крепости. Но сколь я находил печать скорби запечатленной на лицах горожан, столько же следов уныния нашел я и в собственном доме. Все спрятались на чердаке. Жена и пятеро детей забились в темный угол. Наверх к себе взяли колыбель с 12-недельным младенцем и последние полкраюхи хлеба, закрыв накрепко опускной люк. За этим последовало, впрочем, некоторое затишье.

13 августа. Однако в воскресенье, когда мы пошли к вечерне, на нашем рынке неожиданно появился весь предыдущий отряд из Зольдина, около 1000 человек, под начальством ген. Штоффеля[1735]. Калмыков он оставил в лесу, а те, кто прибыл с ним в город, кормили лошадей и отдыхали на рынке. Этот генерал отпустил наших заложников под выкуп в 1000 рейхсталеров. Я между тем вместо проповеди из‐за толчеи и паники слушателей устроил общий молебен (Betstunde). По его окончании я немедленно пошел на рынок к этому неприятельскому командующему. Я нашел его окруженным своими людьми — он раздавал приказания и посылал депеши. Я поприветствовал его, и он очень благожелательно к этому отнесся. Он с большой похвалой отозвался о проповедниках из Зольдина. Будучи лютеранином, он хорошо говорил по-немецки. После глубокого молчания он вздохнул и сказал: «Да, так-то вот бывает на войне, господин пастор. Теперь очередь за Кюстрином. Как раз пришел приказ генерала Фермора, что я еще сегодня снова должен соединиться с большой армией». Я тем не менее попросил его о нашем городе, чтобы при всякой возможности поступать с ним наилучшим образом. На это он протянул мне руку и ответил: «Будьте уверены, этого требует от меня человечность, а вы из числа невинных». При этом присутствовал магистрат и большинство горожан. Он честно сдержал свое слово. Ибо тут же достал от генерала Фермора охранительное письмо и караул из российских гусар и кавалерии[1736] — и для самого города, и для нашей мельницы.

В 6 часов он снова отправился в путь — но, чтобы удостовериться в безопасности нашего места, он велел казакам на его глазах выехать из леса, а всю кавалькаду завершал его арьергард. Должен признаться, ни один даже голоса не повысил — в таком повиновении он держал это отребье.

Здесь я не могу не привести краткого описания казаков и калмыков. Вид первых был довольно грозен и ужасен. Все они были верхом. Однако лошади были самые худые, а их плохая сбруя еще более портила вид. Возле шпор висела нагайка — ужасное средство, посредством которого они жестоко наказывают и людей, и животных. Это кнут с коротким кнутовищем, — оба примерно одинакового размера. Нагайка толщиной в палец, с проволокой внутри, которая основательно переплетена с кожей, наподобие арапника. Нагайка поистине выдирает куски плоти с тела, если оно недостаточно защищено одеждой. С ее помощью истязали почти всех священников в Новой Марке, жестокие побои получали даже благородные дамы.

По типу казаки высокого роста, все очень прямые и хорошо сложенные; однако борода, которая иногда походит на еврейскую, делает их вид еще более грозным[1737]. На лицо они сухощавые, в морщинах, волосы на голове так коротки, будто бы их общипали. Рубаха со стоячим воротом и открытой грудью — разве что у многих из этого отребья ее нет и вовсе. Сверху они носят длинное платье наподобие наших шлафроков — красное, синее или зеленое, перевязанное красным поясом. У всех поголовно при этом меховые шапки.

Вооружены они ружьем и длинной пикой, длиной футов в 12. На ней привинчивается длинное железное острие или штык, которым они протыкают своего противника — особенно невооруженного. Эта пика возится горизонтально, упором в правое стремя. Так что, когда калмыки[1738] дефилируют рядами, это составляет весьма грозное зрелище. Пистолеты у них заткнуты за красный кушак сзади на пояснице. Помимо этого у них можно видеть более 10 разнообразных видов другого холодного оружия. Все их оружие изготовлено из отличной шведской стали.

Русские пехотинцы сплошь носят красные мундиры, у них среди прочего имеется ужасный тесак в три пальца ширины и такой же длины, как кавалерийская сабля[1739].

Обмундирование гусар — голубое с черным[1740]. Конница, драгуны и прочая кавалерия, имеют хорошие мундиры, упряжь у лошадей также приличная.

Ненавистные калмыки почти во всем походят на казаков. Только по лицу они отличны почти от всех людей. Глаза у них маленькие, как у кошек. И посажены намного ближе к носу, чем у других людей. Когда они вертят пикой или нагайкой, то показывают зубы, как оскалившиеся собаки. Их язык, как и выговор прочих русских, грубый и варварский.

То, что они едят людей — вовсе не выдумки. Кроме того, что у многих несчастных родителей при опустошении этой местности незаметно пропадали дети, в одном утерянном бауле нашли половину [трупа] ребенка. Мясо, особенно сырое, — их любимая еда. Хлеба они едят мало, а масла не употребляют вовсе[1741].

По вере они настоящие язычники. Вместо Бога они носят с собой бумажную картинку или фигурку. Если их дела плохи, этого несчастного божка наказывают нагайкой, а если хорошо, суеверно боготворят[1742].

У некоторых с левой стороны лук для стрельбы, а стрелы висят за плечами.

Насколько животный характер имеет поведение казаков и калмыков и насколько непонятны их богослужебные обычаи, настолько же зверскими должны быть и наказания для них. И тем не менее они их не боятся. Сами офицеры говорят о них, что они (казаки и калмыки. — Д. С.) нужны лишь для того, чтобы двигаться перед армией, прокладывать ей дорогу и внушать перед ней ужас и робость. Один из российских офицеров так и сказал: «Похоже, это знак, что Бог должен быть очень рассержен на Новую Марку, если попустил дойти сюда этому народу». А генерал Фермор, говорят, объявил, что, если он привлечет к баталии это исчадье, Бог не дарует ему удачи. И поэтому их не применяют при баталиях регулярным образом. Но довольно об этом. Теперь я перейду далее —

II. Несчастное сожжение Кюстринcкой крепости

В это воскресенье вся российская армия в количестве от 70 до 80 000 человек собралась в миле от Нойдамма в Каммине, имении генерала фон Врееха, и двинулась прямо на Кюстрин.

Авг. 15. Но что за страх! Сегодня в 8 часов наши сердца задрожали так же, как наши дома. Ибо началась ужасающая канонада, которая производилась обеими сторонами, в Кюстрине и против него. Уже через полчаса поднялся сильный дым, и в продолжение 28 часов бушевал пожар, подобный раскаленной печи. Все думали, что это форштат с этой стороны [Одера], который комендант крепости приказал поджечь; однако от русских офицеров мы с прискорбием удостоверились, что это [горит] сама крепость. Под прикрытием упомянутого форштата русские со своими орудиями пробрались почти к крепостным орудиям и могли таким образом со всем удобством бросать внутрь неисчислимое количество бомб и брандкугелей.

Какие за этим последовали неисчислимые бедствия и стенания! Даже один русский офицер признавался впоследствии, что жалобные крики жителей необыкновенно тронули и его варварскую душу. Известно, что к Кюстрину не посылали трубача [с предложением о сдаче], не велось правильной осады и обстрела, но он был немедленно подожжен посредством брандкугелей[1743]. Это произвело жесточайшее опустошение. В самом городе не осталось ни одного целого жилого дома. Жалкие остатки всего города представляли лишь гарнизонная церковь, превращенная в лазарет, и казематы, — и то потому, что они собственно располагались на валу. Однако из стен крепости не был поврежден ни один камень. Какой позор! какой стыд! И это поведение армии, которая называет себя христианской? Не следовать даже правилам войны, жестоким самим по себе, — напротив, действовать как поджигатели[1744]?

Воистину, мы не знаем, что внушало больший ужас — когда мы впервые увидели своими глазами варваров-неприятелей или когда услышали, что Кюстрин горит! Кюстрин — хранилище ценностей, которые можно было обменять на 8 княжеств. Ибо в этой крепости на хранении находились королевская сокровищница и берлинский арсенал, королевская корона, прусский архив, наиценнейшие предметы из золота и серебра — даже церковная утварь из Новой Марки, в том числе и наша. И все это истреблено огнем, все испепелено жаром[1745]! Мой бедный брат также перевез все свое самое лучшее и необходимое к одному приятелю в несчастную крепость, так же и я свое лучшее полотняное белье — и все мы лишились наших вещей!

Чувствительное движение сердца при этом несчастье, несомненно, никогда не изгладится из моей памяти. В этот вечер я сел у окна, выходящего в сторону Кюстрина, и остался так неподвижно сидеть всю ночь. Не отрывая взора от близкого пламени, я воссылал в небеса сотни тысяч воздыханий. Что делать бедным жителям, которых коснулось это несчастье? Около 12 часов ночи подобно зажженному факелу загорелась высокая башня. Я сказал всем моим детям прийти, посмотреть на яростное пламя и запечатлеть его в душе на вечную память и предостережение.

Что сказать о жестоком наслаждении, которое испытывал неприятель во время этой разрушительной осады? Когда пламя, казалось, несколько поутихло, они снова стали забрасывать туда бомбы и брандкугели. Тут же пламя занялось вновь и взвилось на ужасную высоту. После удачного выстрела в лагере раздавалась развеселая полевая музыка. Однако высший мститель заставил их дорого заплатить за это удовольствие.

Произошедшее с Кюстрином несчастье повлекло за собой и горести для всей окрестности. Они постигли наш Дамм и ближайшие деревни — Цихер, Батцло[в], Вильк[ер]сдорф и другие. Последняя была полностью разграблена и сожжена. В Батцлове разбойники убили трех трактирщиков. В Вилькерсдорфе же они сожгли в пламени более половины жителей — тех, кто пытался убежать, они ударами пик и выстрелами гнали назад.

Наш Нойдамм играл у них роль кладовой припасов. Маркитанты пребывали в городе ежедневно с утра до вечера, с 15 до 24 августа, пока продолжалось сожжение [Кюстрина]. Они приезжали к пекарям, пивоварам, винокурам, мясникам, мелким лавочникам и аптекарям[1746]. Приобретали они за деньги, а именно, преимущественно за рубли, но и безденежно.

Обозные же, отвратительный, оборванный и грязный сброд, а также гусары, сотнями шли утром по улицам с бесчисленными лошадьми и повозками через город фуражировать. Пополудни они возвращались обратно нагруженные разного рода добром, в том числе похищенным. Они брали с собой домашний скарб, платья, постельное белье, медь, забитую и живую скотину. Они шли в лагерь, но устраивали разные насильства и в городе. Так что наши двери в эти часы необходимо было запирать и забаррикадировать. На улицах они отбирали у людей, которые им попадались, из рук их ношу; они также жестоко избивали, при них постоянно была рейтарская команда.

Что за несчастья причинило это всей окрестности! Приходилось опасаться грядущей нужды тем более, что урожай и жатва пропали. Священники, в прошлом состоятельные люди, ходят вокруг и просят на кафтан, рубашку, шляпу, пару чулок и тому подобное. Сколь многим я что-то подавал, будучи и сам нуждающимся. Этот разбой охватывал три наших форштата. Однако наше охранное письмо и стража, а вернее, Господь на небесах, были нашей защитой от грабежей. Хотя это и пытались сделать троекратно, но граждане силой с шумом изгоняли их, посылая виновников в русский лагерь.

Наконец, русские стали с нами обращаться настолько нагло и бесцеремонно, что появлялись даже на части проповеди — особенно гусары. Вскоре, однако, они исчезали, напивались и горланили во время вечерни по полчаса на рыночной площади безобразные песни на своем языке, что нам мешало. В одно из воскресений пришлось поэтому прервать богослужение. Мы жаловались, но генералу Фермору жалобы надоели, и он сказал: жалуйтесь лучше на всю армию. Нашего дорогого генерала Штоффеля во главе 4000 человек, вместе с генералом Румянцевым с 6000 человек отправили в Шведт, в 4 милях отсюда, чтобы соединиться с тамошними шведами. События, однако, стали развиваться по-иному.

Уже привычная канонада сегодня внезапно прекратилась и в полдень мы узнали, что московиты оставили Кюстрин, сняли осаду и отступили в направлении Нойдамма на расстояние полумили до нас. Насколько неизвестна была для нас причина этого, настолько она была важной. Ибо в эту ночь наш любезный король вместе с 20 000 человек прибыл к Франкфурту[-на-Одере] и соединился с генералом гр. фон Дона, так что он располагал теперь около 30 000 человек. Насколько же замечательными были мудрость монарха и принятые им меры!

Авг. 24. За день до того он распорядился справа от Кюстрина в виду неприятеля начать постройку моста через Одер. Вражеская сторона нимало не препятствовала этому, но разместила с этой стороны у берега 150 орудий. Между тем ночью король двинулся мимо Кюстрина до 2 миль с левой стороны от крепости. Здесь он перешел через Одер. Таким образом, упомянутый мост был построен лишь для того, чтобы мудро скрыть истинное [место] переправы через реку. Эти меры привели к желаемому эффекту. Неприятельские орудия оставались вместе со всей армией до вечера в ожидании имитированной переправы пруссаков по этому мосту — однако прождали они напрасно.

Около 4 часов пополудни мы увидели за Даммом[1747] необыкновенно густое облако пыли. Мы залезали на башни, крыши или выбирались на поле. Мы увидели, что приближалась армия из пехотинцев и кавалерии; уже ясно были отличимы из‐за пыли отдельные шеренги. Все испугались, полагая, что это генералы Штоффель и Румянцев, которые возвращаются из Шведта и Старгарда. Но едва мы вернулись к своим домам и закрыли окна и двери, как в это же время по Долгой улице на полном галопе проскакало около 15 гусаров с обнаженными саблями и воспаленными глазами, чуть ли не падая с лошадей. Они, однако, замахали саблями, призывая к тишине. Все жители плакали, дрожали и тряслись, ожидая, что теперь наступит несчастный момент общего грабежа. Но нет! что же мы услышали, что увидали? Пруссаки! Пруссаки! это были гусары Цитенского полка, которые гнались за убегавшим от них русским караулом из Нойдамма — четверых из них они зарубили, а остальных прогнали в леса.

Бог мой, что за многоразличные и сильные чувства охватили нас в тот момент! Вряд ли даже появление ангела могло бы вызвать большую радость, нежели чем возбудило это нежданное радостное происшествие. Сосед стучал в закрытые двери и окна своему соседу, радостно крича: Пруссаки! Пруссаки! О, как стучали от восторга наши сердца, как изливались из глаз слезы сладостных чувств! Воздух оглашали радостные звуки: Хвала и слава Богу! С каким участием стар и млад несли этим пруссакам еду и питье, чтобы подкрепить их.

Однако степень нашей радости еще более возросла, когда командующий офицер, который остановился на рыночной площади, возвестил нам, что король у наших ворот, следует звонить в городской колокол! Едва мы успели это сделать, как появился адъютант короля с приказом: горожанам с лопатами штыковыми и совковыми, с топорами, собраться на мельнице, король даст им работу. Все тут же отправились. Не прошло и нескольких часов, как рядом с нашим мостом через Митцель встал еще один, совершенно готовый. Этот был перекинут у мельницы, где король остановился и соблаговолил ночевать.

Движение по двум мостам пошло теперь быстрее. Около 7 часов я впервые снова вышел за городские ворота; в это время прямо передо мной раздался пушечный выстрел, в тот же момент во всем лагере стали бить вечернюю зорю. Я радовался тому, что снова мог слышать прусские барабаны — однако я ошибался, это было в русском лагере. Ибо прусское правое крыло стояло между ним и городом, доходя до деревни Дермитцель и амта Квартшен. У нас в нашем лагере было совсем тихо, ничего не играло.

В 8 часов вечера из Зольдина прибыл русский офицер с нашими почтовыми лошадьми — курьер к генералу Фермору. Он ничего не знал о том, что здесь пруссаки, и ужасно испугался, когда ему сказали о присутствии короля. Письма у него отобрали, а его самого связанным привели к королю на мельницу, которого такой вид [русского офицера] привел в хорошее расположение духа. У этого офицера среди прочего было зашифрованное цифирью письмо генерала Дауна генералу Фермору, которое король не только расшифровал, но и в таком же тайном виде кратко и выразительно ответил австрийскому фельдмаршалу[1748].

В 10 часов к нашим Королевским воротам подошел [прусский] корпус, который должен был составить левое крыло. Корпус проследовал прямо через город — по большей части кавалерия — марш длился до 3 часов. Непосредственно за ним последовал армейский обоз под прикрытием гренадеров и гусаров[1749]. Вьючные лошади запрудили все улицы, а 20 королевских ухоженных мулов вместе с 200 патронными ящиками разместились на рыночной площади.

Вокруг Дамма был разбит вагенбург из обозных телег; лошади же развьючены, — все, кроме королевских мулов. Когда монарх пребывал на нашей мельнице, ему принесли специальную карту нашей Нойдаммской местности и лесов округи. Пока король светил, наш лесник, который хорошо в этом разбирался, должен был показывать Его величеству каждую дорогу, тропу, низменности и возвышенности, деревни, рощи и болота. Тот же лесник должен был поехать вместе с королем и на следующий день с наступления утра до 9 часов, когда началась канонада, и на обратном пути домой он едва спасся. Кто знает эту местность, не может не удивляться, какими обходными путями и с каким хладнокровным расчетом король обошел и рекогносцировал русскую армию, чтобы с самого начала ввести неприятеля в заблуждение. Засим последовала

III. Кровавая и победоносная баталия при Цорндорфе

25 [августа] До 9 часов в этот знаменательный день все было тихо, я между тем принимал визиты своих знакомых, а также полкового священника, которые были при обозе. Все, и они в том числе, говорили только об одном — о великом дне, который нам предстоит сегодня пережить, и о важных делах, которые выпадут сегодня на долю бесстрашному королю. Ибо от этого дня зависела судьба всей нашей земли. Все эти беседы сопровождались воздеванием рук и воздыханиями к Богу и Господу Небесных сил.

Итак в 9 часов началась баталия, и до 11 часов были задействованы только пушки. Мы стали возносить наши молитвы к Богу. Поскольку эта канонада развернулась прямо перед нашим городом, и потому что было так много тяжелых орудий, ты можешь судить, брат мой, что за треск и грохот сотрясал наши дома, и в особенности наши окна, которые были постоянно раскрыты, и оглушал нас. В течение четверти часа, как заметил один офицер, раздалось до 360 пушечных залпов. Ибо одновременно стреляли по 5, 7, 10 и более орудий, и в эти два часа не было ни одного момента, когда бы не была слышна канонада. Здесь следует заметить, что поскольку русские имели при себе особо тяжелые орудия, король взял на баталию такие же из Кюстрина.

Около 11 часов [к канонаде] стала присоединяться ружейная стрельба. Теперь поднялся такой грохот, как будто рушились небеса и земля, и наступил последний день этого мира. Канонада и огонь из мушкетов теперь соперничали друг с другом. Наши жители пели по домам покаянные песнопения, на улицах люди опускались на колени — а я со своими домашними в комнате — призывая Господа даровать победу и спасение. Иными словами, весь народ вопиял к Богу: да смилуется сегодня Господь ради Христа и да не покарает нас по грехам нашим. К этому нас подвигала близость опасности — ибо поле баталии находилось от нас не далее, чем Байдерзее от Зильбица[1750].

Но около половины двенадцатого нас охватил неописуемый ужас. Я стал замечать, что и тяжелая канонада, и ружейный огонь с его треском, который постоянно напоминал дробь множества барабанов, постепенно приближался к нашему городу, и казалось, что по городу станут лететь пули. Я уже поделился этим со своими домашними. Но страх еще более увеличился оттого, что в это время по улицам стали бегать туда-сюда офицеры из прикрытия и кричать: собирайтесь! собирайтесь! И действительно, вьючные лошади уже вышли за город к Королевским воротам. Бог мой! какой нам тогда овладел ужас! Наше левое крыло, [состоявшее] из полков пруссаков, которые ныне являются российскими подданными[1751], отступило и не желало сражаться. Итак, русские их действительно погнали назад. Однако поскольку король, командовавший правым крылом, немедленно отправился на это левое крыло, которым командовал граф фон Дона, и принял жесткие меры, прусской кавалерии удалось наконец-то прорваться через неприятельскую пехоту, и около 12 часов я ясно различил, что стрельба стала несколько удаляться. Оставшийся обоз также остановился, а вышедший в поле снова вернулся в город.

После этого ужасный двойной огонь продолжался еще до 7 часов вечера; а канонада, при ясном лунном свете — на протяжении всей ночи. Неприятель был теперь потеснен за Цихер и остановился примерно в трех четвертях [часа] пути от Нойдамма.

Два обстоятельства заслуживают здесь внимания. Во-первых. Как раз около полудня саксонский принц Карл покинул армию. Он больше не мог выдержать ужасный огонь, на который сам же с удовольствием любовался перед Кюстрином. Он поскакал через все поле, сквозь кусты и болота; наконец, попал в трясину, и человек, бывший при нем, вытащил его оттуда за веревку. Он был ранен крестьянами в руку, и без шляпы прибыл в Зольдин, где его взял под защиту русский гарнизон[1752]. Этого принца по праву считают виновником опустошений огнем, и прежде всего несчастья, случившегося с крепостью Кюстрин, ибо оно очевидно послужило источником для его жестокого наслаждения.

Во-вторых. Даже сам командующий граф фон Фермор с сильным прикрытием удалился в это время с места баталии. Он отправился в Фюрстенфельде, почти в миле от поля сражения. И впоследствии ему пришлось выслушать от других командиров тягчайшие упреки в свой адрес, поскольку вместо него баталию закончил генерал Браун. Едва пушки к полуночи замолкли, как к утру снова начался огонь, как из тяжелых орудий, так и ружейный. Русские частично вернули орудия, потерянные ими за день до того, но должны были сегодня (т. е. 26 августа. — Д. С.) уступить их снова. Потому что на рыночной площади в Кюстрине на самом деле выставлено 113 штук. Этот ужасающий день не мог принести ничего иного, кроме смерти и повреждения здоровья многим людям. Итак, я должен также рассказать о следующем:

26 августа

IV. О приеме пленных и раненых в Нойдамме.

Уже за день до того [25 августа] около полудня обер-форстмейстер Новой марки доставил в Нойдамм раненых и плененных князя Сулковского и полковника Фаллербона[1753]. Барон фон Кайзерлинг, местный комендант, принимал этих и последующих пленных в аптеке. Вместо обычных объятий они хватали его за левую руку и прижимались к нему левой щекой. Господин фон Зор довольный отвел захваченных хороших коней к своим лошадям. За тем последовали генерал Сиверс и прочие пленные, которых в Нойдамме перевязывали и поместили на квартиры.

Особняком явился офицер черных гусаров: он привез генерала Мантейфеля[1754] в его собственном экипаже. Он был кучером и управлял лошадьми на линии (на поле сражения. — Д. С.). Я подошел к экипажу и никого в нем не увидел — о чем и сказал [офицеру]. Этот черный кучер перепугался, так как подумал, что потерял своего пленника. Но тот лишь соскользнул вниз и лежал мешком на задней скамье кареты — ибо одна нога у него была прострелена выстрелом из пушки. Несмотря на это, он улыбался и выглядел трогательно любезным. Его перевязали, но экипаж и лошадей продали в качестве трофеев.

Прочие рядовые пленные прибывали партиями по 10, 30 и 100 человек. Эти лежали под охраной на рыночной площади. Когда рынок заполнился, 1500 из них переместили на церковный двор, и даже заперли в церкви, среди них было 400 раненых. Здесь в Нойдамме они лежали в течение около 8 дней, также и генералы, вместе с 40–50 офицерами[1755]. Нижний этаж моего дома я был вынужден отдать под гауптвахту из‐за раненых на церковном дворе, притом что я также с готовностью принял на своей квартире несколько раненых прусских офицеров из полка Зейдлица вместе с полковым фельдшером.

Тем временем прибыли и остальные наши раненые офицеры. Их вид вызывал глубокое сочувствие. Они шли сами; их вели, поддерживая; ехали верхом и в экипажах, а четверых привезли на носилках, влекомых двумя лошадьми — среди них в особенности генерал-адъютант фон Вагнер. К вечеру в город прибыли также несчастные раненые солдаты нашей армии — частью на ногах, частью ползком. Раненые кавалеристы были верхом или их поддерживали и привозили, а лошадей вели на привязи. Все они искали билетёра[1756]. Бог мой! Никогда не забуду вида, который представляли эти несчастные! Лица все сплошь в крови, платье также забрызгано кровью, искалеченные или простреленные тела. Раздробленные руки, разбитые ноги. Многие лишились глаза, у многих также ядром оторвало руку или ногу. Другие искали фельдшера, чтобы ампутировать себе руки и ноги. Бросалось в глаза большое количество несчастных — пожалуй, их было большинство, — у которых был прострелен низ живота или ягодицы. Они то и дело ползли по улицам, оглашая воздух жалобными стонами. Повсюду земля была окрашена пролитой кровью, а вокруг кучами лежали срезанные с тела платья, сапоги и чулки.

Место перед моей дверью особенно было излюблено и наполнено этими несчастными. Они искали утешения и помощи, просили попить и старого тряпья на перевязки. В нем был большой недостаток, поскольку целых 1000 центнеров сгорело вместе с несчастной Кюстринской крепостью. Картина, которую я увидел в двух домах, куда я зашел, была столь душераздирающей, что я никогда ее не забуду. В одном доме были десятки тел, лежавших на земле, на соломе, без рук, ног и с прочими ранами, в крови. Жена и дети, братья, их товарищи были тут же с ними и обмывали их, пока они еще были живы. В большой гостинице картина была еще более безотрадной. В то же самое время, пока армейские мясники раздавали рационы мяса, фельдшеры отрезали у несчастных раненых руки и ноги и вырезали засевшие в частях тела пули. Отрезанные члены лежали по всему дому — они уже валялись при входе в него. Тут я не смог оставаться долго. Эта картина бедствий человеческих была для меня слишком невыносимой и ранящей душу.

Мы у себя в Дамме приютили по меньшей мере 4000 таких легко и тяжело раненных. Русские офицеры были все расквартированы в ордонансгаузе[1757], тогда как их генералы получили квартиры получше. И среди неприятелей было много несчастных людей.

В месте, где собралось столько несчастных, я нашел обширную ниву для своей духовной деятельности. В оба дня баталии и у меня, и у моего коллеги в домах были приготовлены Чаши со Святыми Дарами, потому что нас то и дело, даже на улице, требовали к умирающим. Такие чрезвычайно тяжелые и невыносимые обстоятельства мой сосед выдержать не смог; в результате весь груз этой миссии лег на меня одного. Надеяться на значительное воздаяние за свой труд я не мог. Лишь немногие давали хоть что-то. Особенно позаботился обо мне храбрый генерал фон Руйш[1758]. В общем же многие несчастные были слишком слабы, другие же умирали еще перед принятием Св. Тайн. Даже русский бригадир лишь на словах поблагодарил меня; ибо в его распоряжении не было ни гроша, он потерял на баталии не менее 15 000 рублей. Один прусский офицер по человеколюбивому побуждению подарил ему 10 рейхсталеров и бутылку вина.

Наконец я должен был на несколько дней и совсем прекратить причащать недужных, потому что нигде, даже в Кюстрине, не найти было ни капли вина. Один русский офицер, правда, придя ко мне домой, усильно просил меня посетить его товарища и подать ему Святое Причастие, убедив меня пойти к нему в лазарет. Однако поскольку вина не было, а он просил меня о рискованном шаге подать ему Святое Таинство в виде воды, я был вынужден уйти. Обстоятельства представлялись мне слишком сомнительными.

Здесь я должен заметить, что российские офицеры в большинстве своем немцы, приверженцы протестантской религии, и очень обходительные люди.

Большой недостаток вина был вызван прежде всего тем, что много вина употреблялось на перевязку раненых, где его использовали вместо уксуса[1759].

Из этих раненых в день после битвы 30–40 человек [умерло и] было предано земле. Это производилось на специальных подводах — однако отдельно для русских и пруссаков.

Из-за большого количества этих несчастных ночью стоял невообразимый шум — частично из‐за того, что они не могли вытерпеть, частью из‐за болей у тех, у кого в теле еще сидели пули и у них была горячка от ран; частью же из‐за погоды, потому что ночью было холодно и дождливо. Я даже опасался бунта. Между тем невозможно описать, что за крепкая натура у русских раненых и как тяжело им умереть — наши в этом на них совсем не походят.

Не могу умолчать об одном обстоятельстве, которое меня особенно тронуло. Кроме многих раненых солдат, в мою дверь в эти дни стучались и наши храбрые офицеры — как здоровые, так и больные. Они умоляли дать им кусок хлеба с маслом и глоток полпива[1760]. Но как бы я ни был чувствительно тронут и проникнут жалостью, я не мог ничего им дать и должен быть отказывать и в этой скромной просьбе. Мне и до сих пор это горько. Ибо уже на протяжении двух дней я сам ничего не ел и лишь приберегал для детей кусок грубого солдатского хлеба. Мы также должны были уже восьмой день удовольствоваться для питья лишь водой. Нужда достигла крайней степени. Еще в день, предшествующий баталии, русские отобрали последние запасы хлеба, вытаскивая его даже у пекарей из печей. Гонимый нуждой, я сам уже в 4 утра оказался у пока закрытых дверей пекарей; теснимый голодным народом, я все же изловчился передать им свой грош. Однако не получил взамен ничего, потому что русские грозили разорить все, если они не получат последний хлеб сами.

Точно так же дела обстояли у господина Витцлинга, дом и двор которого был наполнен больными, да и вообще у всех. На подвоз зерна надежды не было, потому что между Даммом и Кюстрином во всей округе не было больше ни одной деревни, и на другой стороне [Одера] все также было разграблено. Паче того, все мельницы были сожжены, а на нашей водяной мельнице русские постоянно занимались помолом. Так же дела обстояли и с питьем. Как же мы все были несчастны, а особенно моя роженица с грудным младенцем! Ночи приносили мало отдохновения, то и дело мы просыпались разбуженные и напуганные.

Оба дня баталии были особенно жаркими и страшными. Не только боязнь потерять [имущество], но и намерения неприятеля сжечь Нойдамм терзали наши души вплоть до крайней степени скорби. Постоянно покушались напасть на обозы. Но поджигателям все же не удавалось достичь желаемого. Ибо в ближайшей деревне, которую они также сожгли, мост через Мютцель был разрушен, а гусары из нашего охранения постоянно скакали вокруг города и захватывали шатавшихся вокруг [русских] в плен или рассеивали их. Даже наши горожане собрались по сигналу колокола, им раздали ружья и под начальством двух представителей магистрата они выдвинулись в правильном построении перед городом и брали в плен бродивших или сбежавших с поля битвы.

Они, собственно, и составляли число попавших в плен. Ибо во время самой баталии пардона не давали, несмотря на то что русские по своему обыкновению падали на колени, поднимали руки и складывали пальцы крестом, прося о пощаде — так что лишь немногие из них были взяты в плен.

К полудню 26 [августа] мы совершенно победили неприятелей и выгнали их из Цорндорфа. Эта деревня — единственная на прямой дороге из Дамма в Кюстрин, она находится ровно на половине пути. Как только отступающие враги достигли этой деревни, она также была подожжена; однако на их собственное несчастье. Тут они были совершенно поражены, рассеяны и разбиты. Итак, тут окончилась баталия, происходившая около Дамма; поэтому она по праву именуется победой при Цорндорфе. [Текст выделен в оригинале.]

Что касается происшествий в течение самой этой убийственной, жесточайшей и величайшей баталии, я переадресую тебя, дорогой брат, к публичным реляциям. Я не в состоянии изобразить это великое событие с удовлетворительной законченностью и живостью, а также передать все обстоятельства. Но поскольку оно происходило на наших полях и нивах, поскольку это кровавое происшествие было столь необыкновенным и важным, легко можно догадаться, какие нас обуревали страхи, ужасы и опасения. Всякий офицер и солдат должен был сознаться, что такой баталии он еще не видывал, и тем более не участвовал. Слава Господу, милостиво пощадившему наше селение от столь неминуемой опасности сожжения, грабежа и меча.

Мы же попали в стеснительные обстоятельства, основанием для которых более всего был несчастный Кюстрин. Наступает дороговизна и голод. Мы боимся приближающейся зимы. С одной стороны, все запасы зерна и продуктов пропали, так как магазин в Кюстрине также стал жертвой пламени. С другой стороны, и в нашем Дамме все из наших хлевов, садов и с нашей земли было отнято. Ничего не удалось спасти — а в это время ничто и не было посеяно. Земледельцы, из тех, кто уцелел или выздоровел, просят Христа ради немного хлеба. Так можно изобразить несчастья наши и наших соседей. В Уккермарке, Миттельмарке, Померании и Польше дела обстоят немногим лучше. Даже леса и перелески опустошены, так что дрова в высокой цене. У нас свирепствует кровавый понос, который по всей местности ежедневно уносит жизни многих людей. Еще и увеличивая степень наших несчастий, оставленный неприятелем скот ежедневно выкашивается из‐за падежа. Одним словом: война, голод, дороговизна, смерть людей и скотины — кары Божьи, обрушившиеся на нас и препровождающие нас в тяжелую зиму.

Как прискорбна наша жизнь в настоящее время; ибо по вышеназванным причинам церковные службы, школа и полиция до сих пор испытывают затруднения или и совсем отменены. Но я умеряю свои жалобы; пусть мои читатели порицают меня. Благодарю Господа за все его удары и кары, за то, что Он все же до сих пор пощадил и питает нас; Он позаботится о нас и в будущем. Лишь бы помиловал Господь все наше отечество, а в особенности разоренную Новую марку.

V. О поле баталии при Цорндорфе

Теперь же, любезный брат, я должен изобразить тебе, как выглядят печальные нивы, на которых потоками лилась драгоценная человеческая кровь. Едва ли я, однако, способен на это — сообщу лишь немногое. Собственно место сражения составляет лишь милю в длину и в ширину. От Дамма до Цорндорфа и от Цихера до Квартшена. Это печальное поле, мрачная арена человеческих страданий и Божеского воздаяния. На это тесное пространство несомненно приходится 18 000 погребенных русских, и на 18 человек [русских] самое большее один пруссак. Это истинная правда, ибо русские лежали на земле шеренгами, так, как стояли. Все мертвецы лежали раздетыми, и пруссаки отличались от русских косами, тогда как у последних были бритые головы. Люди и неимоверное количество лошадей лежали вперемешку.

С нашей стороны было мало убитых, но много раненых (однако большинство из них уже вернулись по выздоровлении в свои полки) потому, что у русских пушек частично три ствола, с широким дулом. Ядра, таким образом, разлетались не в высоту, а в ширину. В одном футляре было 175 железных и свинцовых пуль — такой вставляется весь целиком для картечного огня.

В ствол ружья русские пехотинцы после большой пули забивают еще пачку мелких, размером с горошины. Они вшиты в холстину по 7 и 9 штук на манер виноградной кисти. Но поскольку русские заряжают медленно, как егеря[1761], и затыкают пули пыжом, пруссаки стреляют в 3 раза быстрее, чем они. Но этого я не буду касаться подробно. Вышеназванные виноградины и являются причиной большого количества ранений, поскольку они больше ранят, нежели убивают. Вопрос о том, отравлены ли их (русских. — Д. С.) пули, я оставляю открытым; замечено было, однако, что русские даже на баталии, чтобы нанести урон противнику, использовали смоляные венки.

Но вернусь опять к описанию поля сражения. Два места особо выделяются среди остальных на этом сборище несчастных. Первое — там, где король разбил охрану русской полевой кассы и захватил ее. Бог мой, сколько там лежало людей! Второе — большое болото под названием Хаагебрух[1762]. В эту несчастную долину смерти при своем отступлении скатились и застряли запряженные повозки, обозные, оружейные, провиантские телеги, зарядные ящики и прочие повозки. Все валяется перекореженное и потонувшее. По меньшей мере шестьсот русских нашли здесь свою могилу, частью расстрелянные, частью захлебнувшиеся.

Собственно на поле сражения в каждой общей могиле хоронили вместе 1 лошадь и 10 русских тел; пруссаков же хоронили отдельно. Из наших горожан каждый раз отряжали по 30 человек для погребения умерших, и те вместе с посланными из окрестных деревень трудились в течение 4 полных недель. Однако лошади и до сего дня не все погребены. Эту утомительную работу все тем не менее выполняли с удовольствием из‐за сопутствовавшей ей хорошей добычи.

Приманка для жадных сердец заставляла сюда приезжать для мародерства людей даже из Берлина и Врицена, и еще долго после того отсюда уносили деньги, медь, латунь, олово, железо, серебро, телеги, платье, постели, непросеянную муку на корм или для печения хлеба, книги, палатки, бумагу, целые подводы разного рода ружья, кожу, седла, барабаны, кровати, стулья, шляпы, плащи, меха, рокелоры[1763], рубашки, сапоги, башмаки и прочие бесчисленные вещи. Некоторые собирали до 40 фунтов свинца и столько же латуни. Среди последней попадалось много латунных божков калмыков; крылатые фигурки с русской надписью. Такие же, зашитые в кожаный чехол, находили на шее у убитых[1764]. Так и лежали вместе идол и идолопоклонник, побежденные и повергнутые.

Русских, которые еще были живы, убивали ударом по голове или их расстреливал егерь, который также был прикомандирован при похоронах — и погребали вместе с остальными. Такой образ действий казался жестоким, однако это было осмотрительно[1765]. Ибо поскольку русские так живучи, и при этом для тяжелораненых не было ни средств, ни надежд на возможность их выздоровления, то необходимо было поступать с ними именно таким образом. Прежде чем стали делать так, некоторые из таковых свежезакопанных снова приходили в сознание, вылезали на поверхность и лежали по пояс в земле, крича к изумлению проходившим мимо: Kliba! (хлеба), Biba! (пить)[1766], Krusulki! (водки)[1767] Сразу после они добавляли: Stuppey, stuppey! (скорей!)[1768].

Так делали и те, кто мог ползать. Если они что-то получали, то целовали руки и творили над хлебом крестное знамение. Однако именно этих ползающих попрошаек следовало опасаться. Нескольких из оказавших им благодеяние они застрелили из бывшего при них пистолета.

Из развалин сгоревших деревень и из перелесков собрали от 30 до 100 таких несчастных. В полях, среди колосьев, во льне, за заборами вокруг нас повсюду лежали мертвые, полуобгрызенные и разложившиеся тела. Еще живые приходили в город и деревни, прося Kliba; те же, кто не мог выбраться из лесов, грызли кору, листья и корни деревьев, насколько могли их достать, оставаясь в живых до четырех недель [после битвы]. Что за удивительно крепкая натура!

VI. Как пленных увозили из Нойдамма

Через восемь дней после баталии всех пленных отвели или отвезли в Кюстрин, вслед за ними и русских офицеров. Этих посадили на большие фуры с решетчатыми боками, так что их ноги свисали со всех сторон. Генералов же везли в каретах, а генерала Мантейфеля на носилках c постелью, запряженной двумя лошадьми.

Спустя 3 недели в Кюстрине один офицер поднял бунт против прусского гарнизона; однако, о чем будет позднее, получил за это воздаяние сполна. Приговор ему был доведен до сведения российской армии через трубача, который проезжал через Нойдамм[1769].

Из-за этого обстоятельства после того всех здоровых пленных перевели в Берлин и Магдебург, где в двух милях от Берлина они снова подняли бунт, убив 8 человек нашей команды — против того, однако, было снова убито до 20 пленных. Генералы же и знатнейшие офицеры по-прежнему на момент, когда я это пишу, все еще пребывают в Кюстрине.

Наполовину выгоревший малый форштадт ныне полностью разобран по кучам. В самом же городе не найти больше ни куска дерева — все выгорело. Главная и дворцовая церкви — в руинах. Все своды и подвалы обрушились; палата[1770], администрация и консистория теперь во Франкфурте-на-Одере, однако их должны перевести в Зольдин или Зонненбург.

Где сейчас русские? Этим вопросом я хочу завершить это сочинение.

VII. О визите русских после битвы

Каждый день после того, как наша армия покинула поле битвы и часть ее последовала за королем в Саксонию, у нас снова появлялись казаки и гусары, как офицеры, так и рядовые. Хотя они вели себя очень робко, тем не менее все же забирали вино и съестные припасы безденежно. Они также снова взяли с собой нашего городского секретаря Фемеля и требовали новые выкупные суммы.

Они посещали нас даже тогда, когда граф фон Дона [со своим корпусом] стоял у Блюмберга, в миле от нас. Даже когда в предыдущую неделю большая армия Дона стояла рядом с нашими Кюстринскими воротами, находясь в главном лагере у палисадов, а перед Зольдинскими воротами так же близко был лагерь двух гусарских полков, Малаховского и Рюша, русские партии от 3 до 400 человек показывались вокруг Дамма, всего в 3 милях.

Из Зольдина и Ландсберга их вытеснили. Но в Дамме они появлялись ежедневно, поскольку там не было прусского гарнизона; между Зольдином и Ландсбергом же размещалась наша армия.

Они опять показывались с обнаженными саблями на нашем рынке и спрашивали, были ли в городе пруссаки. Когда им говорили «да», они отвечали, «черт бы их побрал из города».

Недавно здесь проезжал захваченный нашими в Старгарде русский магазин на 2000 подводах, тут устраивалась дневка. Мы подвергались при этом величайшей опасности. Русские подошли непосредственно к городским воротам и приближались вплотную к обозам, которые они очень хотели бы отбить обратно. Однако состоявшее из пехоты, кавалерии и артиллерии охранение было сильным. Впрочем, неприятели разграбили наши мельницы и фольварки и угнали наше стадо.

У Пиритца четыре дня назад дело дошло до серьезной перестрелки. Там стоял русский корпус примерно в 15 000 человек — главная армия же располагалась в Старгарде. Правда, были предположения о нашем присутствии в этой местности, и в то же время о подкреплениях со стороны неприятеля — однако успех дела показал, что они отступали обратно в Польшу, и граф фон Дона снова выступил против шведов. Да будет же Бог нашей надеждой и силой, помощником в великих бедствиях, которые выпали на нашу долю. Бог Иакова да будет нам защитой. Аминь!

Нойдамм, 10 октября 1758 года.

VIII. Некоторые побочные замечания и анекдоты относящиеся до этого известия

а) О случившемся до и после баталии.

1-е Примечание.

Первый русский, которого Его Королевское Величество увидели накануне баталии, был гусар. В течение среды[1771] он был в Беервальде[1772] в двух милях от Дамма. Вдруг он услышал о приближении пруссаков. В величайшем страхе он скакал туда и сюда, прося о проводнике, который мог его вывести к русской армии, однако ему отказывали. Наконец, ничего не подозревая, он наткнулся на местного палача Кнехта и умолял его: Братец, уведи меня, Prüssike приближаются — я тебя отблагодарю. Тот ответил: «хорошо, давай только сначала выпьем по стакану Krusulki». Выпив на брудершафт, достопочтенный провожатый сел сзади на гусарскую лошадь и вывел его прямо на прусскую армию. Cовершенно его обчистив и отняв лошадь, он передал его гусарам из авангарда. Когда его повели к королю, Его Величество уже издалека воскликнули «Кончайте каналью!»[1773]

2) Когда король еще вечером перед баталией передал по армии приказ: завтра будет дано сражение, но ни одному русскому пощады не давать, этот приказ стал благодаря шпиону в тот же вечер известен в неприятельской армии. На это генерал-аншеф Фермор также еще ночью объявил: завтра будет дано сражение, и так как по именному приказу короля Прусского ни одному русскому не будет даровано пощады, то вам следует стоять и сражаться или умереть.

Следует полагать, что если бы такого не произошло, вся русская армия после крупного поражения сложила бы оружие. Кто, однако, поставит этот приказ в вину мудрому и всегда великодушному Фридриху? Кто осмелится пенять Ему на это, когда милостивейший монарх был на этот раз столь ожесточен против такого неприятеля.

Владыка два раза посетил вчера Кюстринскую Трою, своими глазами увидел, что не осталось ни одной крыши, ни куска дерева, а лишь потрескавшиеся, наклонившиеся и обрушенные стены — жалкие руины этого прекрасного города. Сколь чувствительным было это зрелище для Отца своих Народов! Воскликнем в печали: о горе![1774] Поистине не описать и не изобразить живо вызванные этим чувства и движение сердца.

Друг человечества, король, видел поднимающийся от обрушившихся стен и сводов дым — дым от величайших ценностей и архивов, которые тлели под руинами; дым, который превращался в великий жар, стоило чуть пошевелить пепел! Одним словом — наисовершеннейший король видел в Кюстрине всю выгоревшую и претерпевшую несчастья Марку.

Как такое могло не подвигнуть сердце Короля к праведной мести? Ибо пламя пожрало в особенности три битком набитых склада с припасами и все привезенное в крепость зерно, — они дымились и распространяли удушливый запах еще в течение шести недель.

3) Когда Король в 9 часов [утра] 25 августа изволили отослать нашего лесника назад передать полковнику Мюллеру, командующему артиллерией, чтобы он выкатил орудия в количестве 9 штук, тот уже выдвинул 18 штук и начал в этот момент канонаду. В то же время Королю потребовалась осмотрительность, чтобы неприятель не обнаружил, что он делает рекогносцировку, и он закричал фельдъегерям: «Назад! назад! моя свита слишком многочисленна!»

4) Когда король двинулся на русских, он увидел перед каждым из неприятельских полков впереди длиннобородых людей, похожих на иудеев, которые держали что-то в руках. Монарх справился, кто это, и что это означает. Когда Его Величеству ответили, что это попы, полковые священники, которые несут кресты, Его Величество не могли сдержать смеха. Однако несчастным крестоносцам приходилось хуже всего; ибо несколько из них немедленно были сражены ядрами, а еще одного растерзали около Дамма. Итак, им отнюдь не помогло, что вечером накануне баталии они причастили и особо освятили свои полки[1775].

5) Граф фон Фермор принадлежал, как уже указывалось выше, к лютеранской церкви; у него был также свой полевой священник, который некоторое время пробыл в Дамме; не могу, впрочем, утверждать, что это был тот самый, которого я видел[1776]. Булочник же его (Фермора. — Д. С.) лежал среди пленных, но должен был повязать фартук и по приказу барона фон Кайзерлинга, тогдашнего коменданта в Нойдамме, помогать городским пекарям печь хлеб. Достоверно известно, что в Ландсберге названный генерал принимал причастие из рук инспектора Маркса, и в то же время он послал прочим священникам хорошее пожертвование за исповедь. Внешне он высокий, сухощавый, бледный и рябой; по характеру скорее рассудительный. Генерал фон Штоффель же низенький и вид имеет отнюдь не воинственный. Он постоянно закусывает нижнюю губу и шевелит пальцами, рыжий — и тем не менее (! — Д. С.) хороший человек.

6) Когда после баталии Король велел привести к себе пленных русских генералов, он спросил их с суровым выражением: Кто вы, господа? Они отвечали: Мы генерал-лейтенанты и генерал-майоры. На что монарх ответил: Генералы? Вы поджигатели, а не генералы! Несмотря на это, они просили Короля предоставить им на время плена хорошие квартиры. «Вы получите лучшее, что есть в Кюстринской крепости», — ответил Его Величество — и это были казематы, единственные уцелевшие от пожара.

7) Несмотря на то, что, как известно, от Кюстрина до Дамма на 2 мили вокруг были сожжены восемь деревень, в день баталии наши гусары все же привели таких же гнусных поджигателей. Они поймали их с горючими материалами в форштатах Нойдамма, которые те собирались поджечь. Тем временем Зольдинские ворота, со стороны которых опасались подхода русских подкреплений[1777], были забаррикадированы и закиданы навозом, и в то же время оборудованы бойницами и поставлены пушки, как и на других.

8) В день баталии во всем городе нельзя было найти ни хлеба, ни пива, ни водки; к вечеру же второго дня и не капли колодезной воды. Так как колодцы были разбиты фурманами из обоза — не только на улицах, но и в домах и во дворах; их разворошили, чтобы найти воды. Как жадно все черпали ведрами, горшками, — даже гренадерками! — пока не вычерпали все.

9) Когда русские, числом 1500, лежали за моим домом на церковном дворе, в мою дверь среди прочих зашел бригадир Сиверс[1778] в сопровождении нескольких русских офицеров. Левая рука у него была на перевязи, пустой рукав кафтана свисал сзади. Этот генерал высокий, хорошо сложен, в шляпе с плюмажем, но без шпаги, поскольку в плену. У караульного офицера в моей комнате он попросил разрешения посетить находившихся среди пленных слуг — своих и князя Сулковского. Когда он появился на церковном дворе, все пленные, теснясь, окружили его, но в совершенной горести и тишине, и целовали полы его кафтана. Сам он тоже не произнес ни слова, лишь раздавал им тинфы[1779], 5 штук которых составляли 1 рейхсталер, а они снова целовали его платье.

Между тем к моему дому и на церковный двор подошел барон фон Кайзерлинг. Немедленно из моей школьной аудитории, которая теперь была караульней, выскочили, как это почти всегда происходило [в таких случаях], 50 человек, и выстроились перед школой с ружьями. Бригадир Сиверс немедленно подошел к барону фон Кайзерлингу и пожаловался ему на то, что пленным приходится очень плохо, так как в продолжение трех дней они не получали ни хлеба, ни водки. Из-за большой жары они должны были либо страдать от жажды, либо вынуждены были покупать у пришедших за них поглазеть за несколько копеек воду в шляпах, касках, разбитых бутылках и старых горшках.

Немедленно были даны особые распоряжения. 20 человек караульных делали круг, в который впускали по очереди по 50 человек русских. Под дулами заряженных и взведенных ружей их водили на озеро, которое плещется рядом с Новым городом. Тут воочию представали картины войск Гедеоновых[1780]. Здесь страдавшие жаждой необыкновенно жадно пили из шляп, гренадерок и горстями. А некоторые из старых осколков стекла и глиняных горшков. Кто-то лакал воду, как собака, лежа на земле. Это продолжалось, пока все из здоровых пленных не напились. Раненым же [по-прежнему] приходилось страдать или покупать воду задорого. Водку же русским продавали даже маркитанты по 1 рейхсталеру за кварту[1781].

10) Манера трапезничать у русских, пожалуй, скорее вызывает отвращение, чем желание им подражать. Тыквы и огурцы они едят прямо с огородов, незрелыми, вместе с землей и гнилью, сырыми и необработанными. Либо же они режут эти овощи такими, как их сорвали, и делают из них вместе с хлебом, водой, уксусом и луком холодную похлебку. За этим блюдом их застал генерал Штоффель на нашей бумажной мельнице, где он попросил ему все показать, сделать при нем разные сорта бумаги, и купил их[1782].

11) В течение двух дней баталии наши желтые и черные гусары устраивали разную торговлю. Перед Кенигсбергскими воротами, где 10 королевских егерей под командованием обер-форстмейстера несли внешний караул и выставляли сторожевое охранение, была устроена продажа оружия. Пара пистолетов с латунными накладками шли от 4 до 6 гутегрошенов[1783]. В другом месте был лошадиный торг. Одну можно было выручить иногда за 6 грошей — 3 лошади русской обозной телеги продавались даже от 6 до 9 гр. Еще в одном месте гусары вытаскивали из захваченных русских повозок содержимое и продавали задешево. Там на голой земле были разложены на продажу платье, серебро, олово, медь, холст, латунь и т. п. — в общем, движимое имение всякого рода, как в рыночный день.

12) Когда у пленных на церковном дворе заметили много крестовых рублей (Kreutz-Rublen)[1784], штука по 1 рейхсталеру, 10–12 гутегрошенов, наш караульный офицер начал [их] обыскивать. Действительно, у них нашли этой монеты на 10 000 рейхсталеров; однако им обменяли их тинфами [по курсу] 1 рейхcталер 4 гроша.

Когда же в их сапогах, которые настолько широки, что они могут залезать туда вместе с башмаками и чулками, стали находить золотые и серебряные часы, а равно такие же столовые и суповые ложки, всех вновь прибывших по приказанию караула перед моей дверью раздевали до рубашки и так обыскивали. После пощечин, к которым они привыкли, и палок их выталкивали в исподнем на церковный двор. Товарищи, принимая их, что-то говорили им очень живо, но никто не мог этого понять.

13) Перед моей дверью на продажу стояла карета, запряженная четверкой лошадей. Цена была низкой, поскольку весь этот экипаж отдавали за 100 рейхсталеров. Я ни на минуту не заходил домой из‐за того, что причащал больных; а тем временем экипаж продали, и купивший его не прогадал: внизу под полом он нашел целый серебряный сервиз.

b. О воинской дисциплине у русских.

Воинская дисциплина у русских очень отличается от нашей. На вахтпараде они получают пощечины и удары кулаком в лицо. В остальном же [при наказаниях] их раздевают и растягивают на земле, на бычьей шкуре. После этого один унтер-офицер наклоняется к шее, так что бритая голова со всей рубашкой оказывается у него между ног, а в правой руке он держит палку. Второй унтер-офицер садится на поясницу с такой же палкой; один занимается левой стороной преступника, другой правой. Когда спина превращается в мессиво, беднягу переворачивают, и таким же образом избивают со стороны груди. При этом они ужасно кричат.

Таким образом перед Даммом было наказано сразу десять человек. Они подвергли ужасным избиениям пастора Морица из Цихера, в ближайшем к Дамму сожженном селе. Он пришел в город в обрывках своей черной сутаны, потому что они так исполосовали ее ударами нагайкой по телу. В этих лохмотьях он появился в русском лагере и в свое удовлетворение смог присутствовать лично на экзекуции. Когда такое варварское наказание заканчивается, они [наказанные], однако, убегают и все заживает на них, как на собаках. Штаб-офицеров при совершении преступления немедленно разжалуют и обращаются с ними соответствующим образом. Один такой офицер лежал голым среди пленных, и так как у него не было рубашки, по приказу командующего офицера ему бросили старый рокелор [кафтан].

c. Еще нечто о поле баталии.

Две недели назад по желанию моего старшего сына я повел его на поле сражения[1785]. Люди были уже похоронены, а могилы значительно осели. Однако лошади все еще лежали вокруг по 20 и 40 трупов. И хотя это ужасное место, свидетель Божественного возмездия, было уже убрано, вокруг еще валялось неописуемое количество платья, белья, башмаков, поломанного оружия, кожи, жести, железа, колес, ящиков и невероятные кипы бумаги и книг[1786]. Мой сын взял на память исписанные и печатные листы. Количество же пуль, из которых свинцовые уже были собраны, бомб, гранат и картечи было еще необыкновенно велико. Пашню, на которой они лежали, для того, чтобы снова засеять, нужно было сначала очистить от них, как очищают от обычных камней. Ординарный почтовый тракт, который идет через это поле битвы, был тоже густо усеян пулями. Во многих местах, где лежали обломки телег и остатки конской упряжи, можно было увидеть такие пули в кучах по 400–500 штук. Так как ярко светило солнце, все поле отливало металлическим блеском.

Затем, мы нашли очень много мест усеянных и покрытых [игральными] картами, а бывшие игроки лежали похороненные вокруг. Ибо русские чрезвычайно, до неумеренности любят игру в карты[1787].

Вверху на возвышении у Хагебруха, о котором уже упоминалось выше, копальщики поставили два рослых обнаженных [тела] русских в качестве памятника их бывшему пребыванию — следующим образом: одного, здорового парня без рубашки и шапки, привязали к дереву. В руку ему засунули дубинку, так, как будто он из нее стреляет. Вторый тоже был голый, он сидел на пне, опершись правым локтем о правое колено, и опустив голову на правую руку. Потухшими глазами он смотрел вниз в эту долину смерти, как будто сокрушаясь и печалясь о своих погребенных там братьях[1788].

d) О жестокости русских.

Едва ли возможно дать представление о жестокости этих диких неприятелей. Дать детальное описание во всем масштабе их ужаса потребовало бы много времени и бумаги. Я отсылаю тебя, читатель, к публичным и в особенности опубликованным об этом реляциям. Тем не менее я хотел бы, помимо того, о чем уже местами упоминалось, добавить еще следующее.

На пастора из Байердорфа, в двух милях отсюда, казаки натолкнулись, когда он пытался бежать через Одер. Они немедленно связали его веревкой и протащили безвинного на веревке между своими лошадьми по воде. Долгое время затем он вынужден был находиться у них в лагере в караульных палатках в качестве пленного. Та же участь постигла горожанина, дубильщика кож из Дамма, которого они уволокли с собой. Они изрядно «обихаживают» своих пленных: иногда они совсем оставляют их голодать и страдать от жажды, иногда дают им очистки и жесткие корки от их жалкого грубого хлеба.

Помимо того, что в большинстве соседних деревень, особенно в Вилькерсдорфе, они сожгли и поубивали половину жителей, 45 человек из этой деревни они связали друг с другом попарно веревкой и увели с собой в Ландсберг — так, что они вынуждены были бежать вровень с лошадьми. Среди них матери, у которых были грудные дети. Эти несчастные должны были три недели провести у врагов человечества в тоске и голоде. Если они просили еды и питья, их хватали за голову и пихали лицом в землю и в траву с варварским криком: жри! жри! Моментами они падали на колени и молились, видя, как перед их глазами точили убойные ножи и не ожидая ничего иного, как своей казни. Наконец, после того как некоторое время их заставили пребывать в смертельном страхе, перед ними зарезали трех лошадей и раздали им куски этого мяса, не дав ни хлеба, ни соли. Итак, им пришлось варить эту отвратительную пищу самим и набивать ей пустые желудки. Ибо голод — лучший повар.

Но и после того, как этих несчастных пленных отпустили и они вернулись назад, многие из них уже дома ушли в мир иной. Еще на прошлой неделе бедная женщина похоронила своего верного супруга в нашей деревенской общине; она умоляла подать ей милостыню, с ней было несколько оборванных детей — она была как раз одной из тех 45 пленных. Они (русские. — Д. С.) также увели к себе бесхитростного старика, пастора Мюллера из Зельнова[1789], и недели три назад жестоко его истязали.

IX. Известие о новых посещениях русских

Между тем прошло уже четыре недели с того момента, как Нойдамм был освобожден от варварских гостей, и везде сообщалось, что русские ушли. Я, однако, не доверял этим известиям — и что же? — мои предчувствия подтвердились. Ибо 15 октября утром, пока мы еще покоились в своих кроватях, совершенно неожиданно перед нашими Зольдинскими воротами показались 300 гусаров, казаков и калмыков; однако они подошли незаметно и затаились. Без четверти шесть наш городской барабанщик пробил на барабане, они услышали это — и когда вслед за тем городские ворота были открыты, 50 человек заняло трое городских ворот, а 50 разместились посередине рыночной площади. 200 человек неприятелей же со всей возможной скоростью объехали город и прочесали поле, где было сражение. Когда это происходило, было еще темно, в воздухе стоял густой туман. Я хоть и услышал, что перед моим домом проскакали гусары, но кто бы мог подумать иначе, чем то, что это были пруссаки, которые ежедневно бывали у нас? Неприятеля все полагали стоящим впереди нас.

Однако, когда туман рассеялся, стало ясно, что это русские! Эта команда в ту ночь проскакала от Фридберга до Дамма одним маршем 7 миль. Офицер разбудил нашего правящего бургомистра и потребовал письменного заверения, что в Дамме и его окрестностях пруссаков нет; и в особенности, где именно находится место, в котором король перед битвой перешел через Одер. Спрошенные, в чем, собственно, состоят их намерения и цель столь внезапного появления, они отвечали очень любезно: Мы лишь хотим посмотреть, как дела у вас в Дамме, все ли у всех хорошо. Они вели себя также не в русской манере, но вполне дружелюбно, и около 7-ми, то есть по прошествии двух часов, снова повернули назад и поскакали тем же путем, каким прибыли сюда.

Но каков же был ужас всех по их прибытии! Я, как и все, запаковал все ценные вещи и спрятал их в стороне. Детей выхватывали из постелей и прерывали их сладкий сон. Ибо память о прошлых опустошениях заставляла нас дрожать и трепетать. Мы и наши дети плакали и кричали: Господи помилуй нас. Короче говоря, мы оделись, детям платье туго повязали к телу, и приготовились к бегству. Ибо в этот раз с офицером были такие калмыки, каких мы тут еще не видывали. Что мы увидели за страшные, отвратительные, похожие на цыган лица! Они были на белых лошадях, и сам [русский] офицер сказал: «Да, господа, не правда ли, замечательные лица! Такие вот лежали в Ландсберге и Зольдине закованные в цепях на мосту, их кормили падалью и псиной. Они большие охотники до человечины».

И все же, хвала Провидению, всякие губительные последствия нас миновали. Но почему они (русские. — Д. С.) [вновь] появились? Объяснение этому дает следующее происшествие. Ибо 17-го этого месяца (октября. — Д. С.) русского офицера, о котором сообщалось выше, что он затеял мятеж, привезли в телеге на место перед городом к эшафоту. Там его заживо колесовали и привязали к колесу, на котором, прикованное цепями, истлевает его тело. От мундира у него еще остались красные панталоны с золотым гасом[1790]. Итак, вот что было причиной вступления [в город] за два дня до того появившейся русской команды — чтобы предотвратить эту казнь. Однако это было слишком рано. Во время экзекуции к пушкам на валах в Нойдамме поставили канониров; пушки были также установлены против Нойдаммского леса в направлении города, для охранения прибыл гарнизон из Франкфурта-на-Одере. У нас постоянно скакали гусары с взведенными пистолетами для рекогносцировки, пока день не прошел.

Боже милосердный! Положи конец и премени дни наших несчастий, даруй мир нашей земле!