Известия о пребывании Российско-императорской армии в местности около Кюстрина, с приложением о состоянии и устроении этих людей. Ноймарк, 1759 [1681]

<…> Поскольку автор настоящих известий имел возможность все время, пока русские стояли у Кюстрина, иметь дело с их офицерами и прочими относящимися до армии людьми и сам он подвергался с их стороны жестокому и варварскому обращению, то он тем более приложил усилия собрать эти известия о поведении Российско-императорской армии в местности под Кюстрином, исключительно от очевидцев и переживших это свидетелей, исследовать их на предмет достоверности, испытать и записать их от начала до конца; в заключение дается приложение об общем состоянии и устроении этой армии.

Вслед за тем, как русская армия в пятницу 28 июля 1758 г. вошла в Ландсберг, в понедельник [31 июля] была послана после того команда из гусаров и казаков на расстояние до мили от Кюстрина, чтобы разведать местность и выведать расположение королевской Прусской армии — о чем они с величайшей пристрастностью спрашивали всякого, кого встречали. Офицеров отряда в местечке Радунг у Фитце хозяин местечка угостил трапезой, которую однако они хотели вкушать не дома, но перед дверью, а затем сказали хозяину, что он теперь станет русским [подданным], который должен называть Пруссию не иначе как неприятелем.

<…> В Радунге не случилось никаких эксцесов, потому что в господском доме постоянно присутствовали высшие офицеры. В Блюмберге при появлении этой армии ранним утром в семь часов община была на богослужении. Однако проповедь на этот раз кончилась скоро и неожиданно, и по-другому быть не могло, так как эксордиумом стал ужас, а пропозицией[1682] страх. Ибо пока тамошний старенький священник читал текст, в притвор церкви вошел русский офицер и сказал пономарю, чтобы тот передал пастору на кафедре, пусть отпустит людей по домам, иначе они будут разграблены и подожжены. После чего богослужение в ужасе о предстоящем в панике было завершено.

[13 августа] Между тем находящийся при этой армии австрийский генерал барон Сент-Андре расположился в Блюмберге в доме священника на квартире, армия же маршировала до Гросс-Каммина, где саксонский принц Карл со своей большой свитой и тяжелым багажом получил квартиру на господском дворе, а генерал фон Фермор остался в лагере. Тогда же сильные отряды гусаров и казаков вышли на рекогносцировку местности возле Кюстрина. В этот день принц [Карл] угощал обедом генерал-аншефа и русский генералитет, с которыми он по окончании трапезы отправился верхом на рекогносцировку к крепости, отстоявшей оттуда на некоторое расстояние. Обратно конюхи принца повезли с собой два 12-фунтовых и одно 24-фунтовое ядра, которыми из крепости стреляли по свите. Многие из офицеров армии, поскакавшие в тот раз вместе с ними, не добрались до крепости, но предоставили это другим, а сами тем временем наслаждались вином из господских погребов [замка] Тамзель.

<…> Из посланных к Кюстрину для рекогносцировки партий в этот день пополудни толпа гусаров и казаков появилась у трактирщика в лежащей в четверти мили от крепости деревне Варник. Сначала они обзавелись пивом и водкой, а затем велели наполнить все найденные бутылки без различия, хотя им было сразу сказано, что в некоторых раньше было масло и ворвань, однако им все было dobbre! то есть хорошо. Затем наконец они силой вынудили отдать деньги, для чего им понадобилось открыть несколько ящиков и сундуков, а другие они взломали сами и взяли оттуда вещи, после чего, наконец, покинули дом сами собой. Вскоре после них прибыл генерал граф фон Тотлебен, который хотел самолично занять здесь квартиру и поэтому написал свое имя на дверях, а хозяина послал в Тамзель забрать его находившийся там экипаж.

[14 августа] <…> Его королевское высочество принц Карл Саксонский развлекался утром тем, что стрелял из своего арбалета из окна в поросят на дворе, за которых он, по мнению и разумению своих слуг, заплатил очень дорого, по настоящей же цене довольно мало[1683]. А в лагере были заняты экзекуцией шести человек, а именно двух сержантов, одного гусара и трех казаков. Пятеро из них получили только кнут, шестому же помимо того отрезали нос и уши. Потому что за день до того они бесчинствовали на мельнице Каммина, били людей, забрали у мельника не только провиант, но и деньги, телегу и лошадей. Последних на крестьянском дворе в Гросс-Каммине спрятал русский поп, получивший из‐за этого от г-на генерала Фермора жестокое порицание — хотя тот и утверждал, что у него не хватало лошадей для своего экипажа. <…>

Одному сержанту профос срезал с обшлагов и воротника кафтана галуны[1684], — таким образом он был разжалован в рядовые. Со вторым сержантом поступили так же. Но наказание ему было более суровым, потому что после сечения кнутом г-н генерал фон Фермор сказал несколько слов профосу, который немедленно достал нож и мгновенно отрезал преступнику близко у головы нос и уши. Наконец, подошла очередь шестого, который был рядовым гусаром, однако природным дворянином. Прежде чем он подвергся наказанию, профос снова вынул нож и вырезал ему, несмотря на все его мольбы, что-то с переда платья, по поводу чего стоявшие вокруг офицеры объяснили, что там у него был знак, указывавший на дворянское происхождение — теперь же он был лишен своего дворянства[1685]. После чего он подвергся собственно наказанию, заключавшемуся в следующем. Так же как и бывшие перед ним, он должен был снять свою рубаху. Но так как он был природным дворянином, его секли не на земле: другой человек перекинул его руки через свои плечи и свел у себя перед грудью, крепко их держа. Ноги же обоих были крепко связаны друг с другом — правые ноги особо, а левые особо. Таким образом его подвергли наказанию стоя, а остальные должны были лечь, и это было единственным преимуществом, которое ему в этот раз принесло его дворянство. Они один за другим переносили свое наказание столь стоически, что никто во время его не издал ни звука[1686].

<…> Пополудни принц [Карл], генерал фон Фермор и генералитет снова рекогносцировали Кюстрин, однако первый затем не вернулся, а остался в [замке] Тамзель, куда за ним в тот же день должен был последовать его легкий обоз. <…> Когда стало смеркаться, осадные орудия[1687] выслали из лагеря вперед, а в следующую ночь с понедельника [14 августа] на вторник [15 августа] армия, отдыхавшая два дня у Гросс-Каммина, свернула лагерь и маршировала, остановившись перед Кюстринской крепостью. Этой ночью она получила мощное подкрепление, так как очень сильный корпус из кавалерии и пехоты, наряду с тяжелой артиллерией, двигавшийся из Ландсберга, с трех часов ночи вплоть до полудня усиленным маршем, с музыкой, проследовал через Кляйн-Каммин к Кюстрину.

<…> Весь хвост, вся свита принца [Карла] из людей, мулов, лошадей, карет, вьючных и провиантских телег едва прибыв в [замок] Тамзель, уже взломала и разграбила квартиру отсутствовавшего тогда арендатора. Для расквартирования принца и его людей в тамошнем господском доме понадобилось тридцать шесть комнат. Почему австрийский генерал Сент-Андре, который в этот день также туда прибыл, был вынужден за неимением места занять квартиру в корчме. <…> Между тем армия расположилась лагерем в лесу напротив крепости, и в тот же день во все деревни в округе в пределах мили от города были высланы офицеры, которые обыскивали амбары. Найденные припасы обмолачивались приданной им командой. <…> На отстоящий в миле от Кюстрина хутор Квартшен была послана команда кирасиров, которые <…> днем и ночью молотили рожь. Из которой они тут же на тамошней мельнице делали муку грубого помола и во всех печах ежедневно пекли хлеб. Как только одна из печей была заполнена выпеченным хлебом, его вынимали и крошили на куски почти в ладонь шириной. Этой работой были ежедневно заняты шесть-семь человек, которые, пока они были этим заняты, растапливали две особых печи, одну за другой, бросали туда накрошенное, сушили и называли это сухарями — которые затем насыпали шефелями [четвериками][1688] по мешкам.

В Вилькерсдорф прибыли также в значительном числе российские молотильщики, которые, казалось, наводнили не только все амбары, но и всю деревню без исключения, во многом потому, что там же в это время была сделана пекарня. Для надсмотра над всеми этими людьми там находился майор, несколько капитанов и поручиков. Как только несколько накапливалось заготовленного зерна, крестьяне должны были везти его с караулом на мельницу в Каммине и снова забирать там, после чего его выпекали, крошили и делали то, что русские называли грубыми сухарями. При этой пекарне было приказано, что во всех деревенских печах в продолжении круглых суток должны были выпекать три раза, а крестьяне были обязаны держать в запасе необходимое количество дров — и они же помимо этих и прочих тягот, обязаны были также посылать ежедневно шестнадцать женщин работать на кухне принца Карла Саксонского в Тамзель.

<…> [17 августа] В этот, седьмой день осады [Кюстрина] из Гумбиннена в Пруссии в лагерь под Кюстрином прибыли шестнадцать подвод с деньгами, из которых, по сведениям надзиравших за этим обозом, одна подвода с золотой, а пятнадцать с серебряной монетой — каждая имела груз в двадцать семь тысяч рублей.

<…> Беспорядочное фуражирование яровых с полей и сена с лугов продолжалось, так что в несколько дней со всех лугов вдоль по течению Варты от Кюстрина на расстояние до двух миль было снято многие тысячи фудеров[1689]. Так как они (русские. — Д. С.) не могли увезти это на подводах, то привязывали [сено] по одному-двум тюкам к хвосту лошадей и тащили его так за собой. Когда таким манером по полям и лугам уже все было опустошено, они стали забирать уже собранное зерно по дворам. <…> Помимо этого, по-прежнему беспрепятственно продолжалась молотьба по амбарам, вылавливание рыбы по прудам и мародерство по домам.

<…> Несчастья эти продолжались еще несколько дней без малейшей надежды на облегчение, пока русские в лагере, а принц Саксонский Карл в Тамзеле в среду 23 августа к вечеру не получили известия <…> что Его Величество Король Прусский переправились в этот день со своей армией через Одер у деревни Гюстебизе за полтора часа по трем наведенным рядом друг с другом мостам. Вслед за тем на следующую ночь во все окрестные деревни поспешили офицеры, которые немедленно возвращали из всех амбаров своих отряженных молотильщиков обратно к армии, а еще не отвезенное обмолоченное зерно оставляли в амбаре или на мельнице. На мельнице в Каммине осталось так лежать сто двадцать шефелей, притом что за восемь дней было намолочено тысяча шестьсот шефелей. В [эту же] ночь, проведя десять дней перед Кюстрином, русские свернули палатки и погрузили свой обоз, но в эту ночь еще оставались на месте.

Рано утром в четверг 24 августа вся армия двинулась в путь и маршировала на Цорндорфское поле, которое все было покрыто русскими, прибывавшими из всех углов и местечек туда, куда каждому полку было ближе по дороге из лагеря. После чего армия построилась в ордер баталии <…> В этот день и последующую ночь армия стояла там же, сделав из половины своего обоза вагенбург у Хогебруха[1690]. Другая половина осадной артиллерии была отправлена рано утром с сильным, оценивавшимся ими самими (русскими. — Д. С.) в 18 000 человек охранением, которое состояло из 7000 казаков и соответственно 11 000 пехоты, а также ужасающим количеством угнанных из этой местности лошадей, овец и коров через Кляйн-Каммин, где все это разместилось в низинах за возвышенностями Гросс-Камминского поля[1691]. Возвышенности были заняты орудиями, и в целом везде присутствовало такое количество команды вокруг, что общее количество и пределы не могли оценить ни бывшие у русских пленными, ни прятавшиеся вокруг по низинам люди — так что последние полагали, что сюда двинулась вся армия Фермора.

В этот день из Ландсберга прибыл также затребованный приказом корпус Брауна[1692], который на своем марше в Фитце у Нойрадунга сделал привал в яровых хлебах и собирался там поживиться, чему воспротивились присланные туда в качестве сальвогардии по приказанию г-на генерала фон Фермора два человека из его лейб-гренадеров. Согласно своей миссии они пытались остановить мародерство, в результате чего оба, особенно находившийся среди них капрал, по приказанию г-на генерала Брауна были в русской зверской манере избиты — факт, относящейся к вопросу о русской субординации, когда генерал-аншеф дает сальвогардию, а подчиненный ему генерал приказывает ее[1693] избить по полусмерти.

<…> В это утро принц Карл Саксонский впервые изволил поехать из своей прежней квартиры в Тамзеле к Цорндорфу, куда самолично прибыл около 10 часов утра и стал обедать. Однако его трапеза была нарушена боем барабанов: встревоженные люди в 2 часа пополудни подняли в деревне тревогу после того, как русские гусары принесли известие, что видели у Нойдаммской мельницы прусских гусаров. Вследствие чего, при звуках тревожного барабана, не пожелав друг другу приятного аппетита, все вскочили в седла и сбились в большую кучу, где чувствуешь себя в большей безопасности, если в миле от тебя показываются гусары. <…> Примечательны были и перемены, произошедшие с обозом. По прибытии армии мулы принца, восемь из которых были нагружены серебром (серебряной посудой. — Д. С.) и вином, а двое верховые, обвешивались громко звеневшими на груди латунными колокольчиками и бубенцами; вместе со стуком от копыт коней и фур получались воинственные звуки, которые было слышно так долго, как только господствовала уверенность в отсутствии опасности и сопротивления. Однако как только стало известно лишь о приближении пруссаков, все сделалось тише воды ниже травы: латунные колокольчики набили сеном и положили на вьючные седла, а бубенчики с полотном на груди у мулов, с изображенным на нем саксонским гербом, связали вместе и укрыли.

<…>

[Саму баталию автор описывает скупо, также сосредоточившись в основном на описании «эксцесов» во время и после баталии. В заключение приводится перевод «приложения к известиям»]

<…> Хотя численность этой (российской. — Д. С.) армии осталась неизвестной, очевидно, что это была одна из крупнейших армий, которая за эту долгую кампанию непосредственно участвовала в битве. Это можно заключить отчасти из того, что они строились на баталию в шесть шеренг[1694], отчасти из впечатляющего размера, который занимал их лагерь после, даже несмотря на большое количество погибших в сражении. Сам их лагерь не имеет регулярного характера, каждый строит себе пристанище, где хочет[1695]. Так же дело обстоит с лошадьми: одних ставили в круг и давали им общий корм, другие же стояли в ряд.

Соответственно своей величине, армия имела при себе и тяжелую артиллерию. Тяжелых орудий было много, на выкрашенных красным лафетах[1696]. У многих гаубиц дуло было овальной формы, благодаря чему они собирались выкашивать целые ряды [у неприятеля]. Их зарядные ящики по размерам непропорциональны к орудиям — это небольшие крытые, крашенные красным двухколесные тележки. Они перевозят с собой большое количество заряженных бомб и гранат, о чем свидетельствовали остатки их запасов на поле сражения. Картечь у них состояла как из чугунных, так и из свинцовых пуль. Порох у них некрупный, особенно в гранатах и ружейных патронах. Русские подсумки были или из жести, или выточены из дерева, и в некоторые помещались только по 12 патронов[1697].

Наряду со стандартными ружейными патронами у них также были своего рода маленькие картечи для ружей и пистолетов, — крупная дробь, которую они зашивают в количестве 8–9 штук каждую по отдельности в виде небольшой вытянутой в длину грозди[1698].

Если есть в этой армии нечто достойное удивления, то это невероятное количество их обозных повозок, которые двигались на протяжении мили по 6–7 одна рядом с другой[1699]. Умножению числа повозок несомненно способствуют необыкновенно маленькие лошади, которых они запрягают не более двух — а соответственно силе лошадей их (русских. — Д. С.) повозки столь невелики, что на одной могло быть примерно 3 мешка с зерном. На некоторых повозках железа было мало или не было вообще. Обода у большинства колес были цельногнутые, а у окованных — не железные шины, но вся ковка состояла из железного кольца, которое шло вокруг колеса. У генералов, однако, были порядочные крепкие, хотя и не высокие, а исключительно низкие повозки (см. илл. 25). На остальные же нельзя было нагрузить больше, чем можно увезти примерно на двух тачках. Сколь странными были их обозные повозки, столь же странно и все устроение этих людей. Их душевные склонности не нуждаются в дальнейшем описании, помимо того, о чем свидетельствуют их деяния, приведенные выше. У большинства из них на лицах читались упрямство и коварство. Однако и здесь необходимо признать за многими офицерами-протестантами из Лифляндии, что они рассудительны, любезны, истинные христиане, которым претили эксцессы казаков, но они не могли их пресечь из‐за особенного устроения этой армии. По своей стати среди них было много рослых, сильных и осанистых людей. Даже не упоминая об их кирасирах, большинство гусаров [также] были рослыми; однако при этом много было и довольно невзрачных людей, которые очевидно нужны были только, чтобы создавать массу.

В то же время у всех очень крепкая физическая натура, которая в состоянии выдерживать все невзгоды человеческой жизни. Перенести самые болезненные наказания, наготу и тяготы, самую дурную еду — да и голод с жаждой — казалось для них не испытанием, а чем-то естественным. Они уже были приучены не всегда полагаться в поддержании своих насущных потребностей на попечение и предоставление провианта со стороны. Они были сплошь люди, которые могли найти пропитание, и так, как они к тому привыкли; так же они обращались со своими лошадьми — так что обычный стол их по большей части был скуден.

По поводу хлеба, который они ели: притом что зерно мололи на всех мельницах, они имели с собой и огромное количество мельниц ручных — безусловно, по несколько в каждом полку. Это была станина в форме длинного прямоугольного стола, c очень мощным брусом, имевшим внутри круглое углубление по величине разных мельничных жерновов, которые там лежали, сверху же этой станины на расстоянии 1 локтя от камня проходила поперечная балка. На такой станине обычно было две мельницы рядом друг с другом. Чтобы крутить такую мельницу, требовалось 2 человека: один стоял у одного края жернова, другой у другого. На верхнем жерновном камне был деревянный обруч, а к нему привязана маленькая дощечка с дыркой. В эту дырку вставляли конец палки, а другой ее конец был вставлен в балку, идущую поперек жерновов. Такая палка имела примерно 1 локоть с четвертью в длину. На подобной мельнице они перемалывали много зерна, однако при этом оставалось неразмолотыми примерно на четверть цельных и четверть половин ржаных зерен[1700].

Затем необходимо было сделать квашню: при отсутствии посуды они рыли яму в земле, клали туда палатку и затем месили тесто на ней. После наступала очередь выпекать — и для этого у них тоже было кое-что изобретено. После этой многочисленной армии почти не осталось следов полевых хлебных печей, зато они делали печи везде, где имелись хотя бы небольшие возвышенности. Сначала они несколько срывали горку, чтобы получилось порядочное отверстие; затем вырывали полость примерно ¾ локтя в высоту, некоторые объемом не более шефеля. Вверху из холма выходил дымоход. Такую полость они основательно прогревали, затем выгребали уголья и клали туда тесто. Если они могли найти кирпичи, то выкладывали из них внутри полости очаг. В местностях, где у них был лагерь, подобные печи можно видеть повсеместно[1701].

Но поскольку не все могли выполнить такую трудную работу или у них не всегда было время, чтобы помолоть, заквасить, сделать печи, достать дрова, протопить и испечь, то они всегда были голодные и не согласны были удовлетвориться куском — это должен был быть целый хлеб, которого сразу по прибытии требовали все. Тогда как те, кто не мог покинуть лагерь, должны были долго голодать — и не только солдаты, но и сами офицеры, как почти можно заключить из следующего обстоятельства. В одной деревне у крестьянина на квартире стоял поручик, присматривавший за молотьбой. Его хозяин был им доволен, а иногда беседовал с ним, и так как они довольно доверяли друг другу, то крестьянин пожаловался как-то, что люди поручика ведут себя все хуже, потому что они отобрали у его соседа несколько шефелей муки. Но вместо ожидавшегося им от офицера какого-то сочувствия и заверений в том, что он будет за солдатами лучше смотреть, его поручик выразился совсем в ином тоне, что он отнюдь не может это поставить солдатам в вину, да и сам он, если бы нашел муку в мешках, тоже бы ее забрал.

Так они различными способами должны были раздобывать себе хлеб. То, что таким же образом они могли достать мясо, было показано в предыдущем повествовании. Рыбу в прудах они могли найти и выловить лучше, чем сами хозяева, — очень редко можно так походить на рыбака, как они. Частично рыболовную снасть они имели с собой, частично брали в близлежащих деревнях, где могли найти, и отвозили в собой в места, где были пруды. Их собственные снасти состояли лишь из бредня, за который несколько человек, раздевавшиеся донага, брались за оба конца, а также по краям, в форме полумесяца, и шли с ним вброд, пока вода не доходила до головы — там, где было возможно, от одного берега до другого. Таким способом они ловили карпов, в частности, в Гросс-Каммине и Квартшене: в первом месте они значительно проредили количество рыб, а во втором, спустив пруды, забрали все. Этим повсеместно занимались не только молотильные команды, но и постоянно сновавшие туда-сюда казаки. Их примечали в лагере заходившими в офицерские палатки с карпами. Да и двое самих господ офицеров, которым был поручен надзор за помолом на Камминской мельнице, однажды также совершали подобный моцион, по русскому обыкновению нагишом, в другом, рыбном пруду мельника, находившемся рядом с мельничной запрудой. Не заметив, что этот пруд можно было спустить[1702].

В остальном большим деликатесом для стола господ офицеров была селедка и свежие огурцы. Для солдат же лакомством было, когда они крошили сырую красную свеклу и хлеб в походную флягу, заливая водой, и ели в качестве похлебки. Если же затем на еду к сухарям у них были свежие луковицы вместе со стрелками, это считалось хорошим обедом. Великолепной пищей становилась, если в одном горшке они варили горох, в другом свеклу, затем то и другое перемешивали и растирали черпаком, выкладывали в миску и заливали отваром от красной свеклы. Если же еще и имелось мясо, то это был настоящий пир — даже если им был только кусок конины, явные следы чего имеются повсеместно.

Что касается их питья, то пехотинцы, которые не выходили за лагерь, вполне удовольствовались водой, которую они из‐за их просторного лагеря иногда вынуждены были ходить брать очень далеко. Тогда как гусары и казаки, у которых часто была возможность, коей они и пользовались, посещать деревни, тем более жадно напивались водкой. О том же, чтобы в лагерь доставлялись пиво и водка, не заботился никто — кроме маркитантов, которые жили на извлеченные из этого прибыли.

Если многие русские сами обеспечивали себя, не жалея при этом своего здоровья, то тем более это касалось лошадей. Так как у крестьян не было припасов сенной сечки, а сделать ее русские или не умели, или считали слишком обстоятельным и утомительным, то их лошади должны были пастись: на Тамзельском, Вильскерсдорфском и Камминском лугах можно было их видеть по 1000 зараз. Те же, которые оставались в лагере, должны были довольствоваться листовым сеном или необмолоченным зерном, которым их кормили.

Их (русских. — Д. С.) мундиры были не одних цветов, и не одного фасона. У некоторых были обычные[1703] шляпы, у других шапки c красным верхом (rothe Kurhüte[1704]). У гренадеров были обычные остроконечные шапки, где сзади был козырек с чехлом, покрывавший затылок. Он употреблялся таким образом, что при ярком солнечном свете они его переворачивали задом наперед — однако ни малейшей команды для этого не давалось. Кто мог выносить солнце в глаза лучше других, оставлял свою шапку в форменном виде, тогда как другой ее переворачивал — и такое различие не мешало даже при экзерцировании и на параде. Однако они утверждают, что есть приказ носить [гренадерские] шапки задом наперед при нахождении в траншеях перед крепостями — чтобы осаждаемым не бросилось в глаза, когда в них отражается солнце, и они не нацелили бы туда свою артиллерию. Впрочем, под Кюстрином подобную угрозу они выдержать не смогли[1705].

Кроме того, некоторые из них говорили, что при неимении иной посуды они часто должны есть из этих шапок. Подобные же шапки у офицеров. Кафтаны у них все зеленые, камзолы и панталоны красные, — разве что многие, то ли из экономии, то ли чтобы не было жарко, носили камзолы и панталоны из сурового полотна[1706].

Излишеств золота и серебра эта армия не любила: разве что у унтер-офицеров, которых иначе не отличишь от рядовых солдат, был золотой галун на воротнике, а также на обшлагах — только с той разницей, что сержант имел на каждом обшлаге галун в три ряда, а капрал в два.

Серебро, которое было на офицерах, они носили на воротнике, который, впрочем, представлял собой жесткий горжет (офицерский знак. — Д. С.)[1707]. Серебряные нити были также в шарфах у штаб-офицеров, тогда как субалтерн-офицеры довольствовались шарфами из черной, желтой и белой шерсти[1708]. У каждого генерала слева на груди была вышита золотая звезда[1709].

У кирасиров были синие кафтаны с красными отворотами и обшлагами[1710]. Конные гренадеры, так же как и многие пешие в красных шапках[1711], были полностью в красном. У большинства пехотинцев были зеленые кафтаны с красными камзолами и панталонами. Гренадерский же полк, который нес караул у г-на генерала Фермора, в отличие от других имел также нарукавные манжеты и манишку при тонкой рубашке[1712].

Однако, как можно было видеть, многим не хватало прачки, и не только ее. Во всей армии от офицера до рядового это отчасти признавали и могли быть извиняемы, поскольку при этой армии не дозволяли женщин, лишь генералам разрешалось возить с собой по одной[1713]. Посему солдаты окуривали и прожаривали вечером в лагере свои рубахи над огнем до такого состояния, что они приобретали одинаковый с кожей землистый оттенок. Все общество из четырех, пяти, шести человек стояло тем временем нагишом в кружок вокруг костра[1714]. Упомянутые выше лейб-гренадеры также имели отличные патронташи, которые были не только намного больше [обычных], но они были в форме настоящих сумок, и на крыше, как и на самой сумке бляха из желтой меди. Подобные же патронташи были и у офицеров, лишь с той разницей, что вместо широкой белой перевязи, на которую крепились патронташи рядовых, у них была алая лента, на которой иногда вышивался золотой цветок. В остальном у всех пехотинцев имелись как башмаки, так и сапоги, которые они меняли в зависимости от погоды.

Униформа казаков и калмыков была следующей: они носили бороды, мохнатые шапки с меховой опушкой, и длинные красные или чаще синие, и бело-серые платья, подобные польским.

Что до скаковых лошадей в этой армии, то у регулярной кавалерии были большие сильные, у кирасиров обычно черные, лошади; в конно-гренадерском полку лошади были сплошь белые; у гусар в основном гнедые. У иррегулярной кавалерии или казаков черных лошадей не встречалось — но только особенно блеклые масти, при этом обычно худые и обессилевшие, потому что езды было много, а корма мало. Около ста таких остались валяться в местности вокруг Кюстрина, так как из‐за молодого зерна их допасли или докормили до того, что они пали.

К иррегулярной кавалерии относятся казаки и калмыки. Казаки — крестьяне из России, которые должны существовать на свои собственные средства. Старший в каждой деревне, которого немецкие офицеры[1715] называют г-н Staroste, был предводителем и надзирателем над своими крестьянами, в чем он не очень преуспевал. Обычным оружием этих солдат-крестьян была пика, штуцер и сабля. Пики состояли из четырехугольного наконечника, который без втулки, прикручивавшейся к древку кожаным ремнем, достигал четверти локтя в длину. Устроены ли все древка одной длины, неизвестно — впрочем, это маловероятно, иначе пришлось бы предположить у этих иррегулярных нечто регулярное, что явно было бы неуместно. С нескольких прислоненных к стене пик были сняты мерки, и при последующем измерении выяснилось, что пика целиком с наконечником и древком имела 13 футов длины[1716]. Внизу через древко был пропущен ремень, в который казаки продевали ногу, а выше — также ремень, куда просовывали руку[1717], когда держали пику верхом на лошади. Их сабли также были неодинаковыми, а ножны обмотаны суконной тесьмой. На боку у казаков висела большая пороховница. Пистолеты были лишь у немногих — в то же время, некоторые имели перекинутый через правое плечо, висевший слева кожаный футляр, в который они втыкали рядом друг с другом два пистолета. У некоторых был лук, который засовывался одним концом в полотняную суму, висевшую сбоку, а на спине был колчан со стрелами. Калмыки по одежде и наряду были похожи на казаков. По словам русского офицера, в армии Фермора их было всего двое, вместе с остальными же в корпусе Брауна всего 50 человек, потому что при принятии командования в Пруссии г‐н генерал фон Фермор отослал остальных домой[1718].

Пехота вооружена ружьем со штыком, а также шпагой, которую носят как солдаты, так и офицеры, с той лишь разницей, что ружья и штыки у последних сделаны более изящно. Ружья (в оригинале «верхнее вооружение», Obergewehr. — Д. С.) мушкетеров не были однородными, но в целом все большие и тяжелые, с железными накладками, железным шомполом и белым ремнем. Среди еще имеющихся в наличии найденных ружейных стволов некоторые имеют дуло калибром около ¾ локтя[1719]. На всех замках стоит название города Тула, а также год изготовления. Шпаги у разных полков не были одной длины, только в 30 000‐м[1720] корпусе Броуна у всех имелись одинаковые сабли[1721]. Это сплошь вновь сформированные полки, у которых шпага была длиной ¾ локтя[1722], в руку шириной и ¼ дюйма[1723] толщиной, с деревянной рукоятью, — они могли сделать зарубку в ребре балки шириной в три пальца. Безусловно нельзя отказать изобретателю этого оружия в том, что такие приспособления чрезвычайно полезны, чтобы вскрывать ящики и сундуки и срубать головы свиньям[1724].

К внутреннему устроению этой армии относится прежде всего субординация в ней. У них (русских. — Д. С.) имелись генерал-лейтенанты, генерал-квартирмейстеры, генерал-майоры, полковники, майоры, капитаны, поручики, прапорщики. Субалтерн-офицеры подчинялись штаб-офицерам и генералам самым рабским образом. Поручику не разрешалось есть за одним столом с генералом.

Командующие звеньями по 100 человек казаков имели чин не меньше полковничьего и майорского, однако были ниже поручика регулярных войск, который мог их побить или велеть дать им нагайкой так, что они валились на землю. Деньги в этой армии выдавались помесячно[1725]. У гусар было заведено так, что они сами должны были обеспечить себе мундир, лошадь и сбрую и содержать это в удовлетворительном состоянии[1726]. Отсюда не может удивлять, что среди них попадалось много разбитых лошадей и изодранных мундиров; поэтому же из экономии гусарские седла были сплошь деревянные, на которые они клали покрывало.

Монеты, которые имели хождение в этой армии, были: рубль, полрубля [полтинник], тинфы, шостаки (шестаки), целые и половинные медные копейки (Cupicen), с помощью которых велись расчеты, насколько это было возможно. За рубль давали 6 тинфов и 1 шестак, за тинф — 3 шестака, за шестак — 6 копеек; все это считали на пальцах[1727]. Больше всего денег было у русских маркитантов, потому что помимо них никто не продавал в лагере провиант, пиво и вино; поэтому они часто давали армии взаймы, для чего из России присылались расписки.

Их манера заковывать арестованных заключалась в том, что у них есть два соединяемых между собой посредством деревянных нагелей куска дерева, в пол-локтя длиной и ¼ локтя шириной, которые по краям заострены. В середине было отверстие такой величины, что если обе доски разнимали, а потом накладывали на голень ноги, то деревянными нагелями их снова можно было соединить друг с другом. Такую соединенную колоду накладывали на одну ногу арестанту и перевозили в ней.