Последний раздел личных свидетельств составляют два мемуара, опубликованные непосредственно по окончании кампании в 1758 г. и в следующем 1759 г. Оба анонимно (ибо никто не уверен, что это последнее появление русских на здешнем театре). В первом случае (№ 115) речь идет о достаточно высокопоставленном представителе местного бюргерства[1661]. Авторство второго (№ 116) принадлежит (обер)пастору городской кирхи Нойдамма[1662].
Оба мемуара относятся к обширной литературе «краеведческого» жанра, создававшейся местной «интеллигенцией», к которой наряду с государственными чиновниками и частными администраторами принадлежало образованное бюргерство и прежде всего духовенство. Традиционные хроники местной жизни приобретали особую смысловую и эмоциональную нагрузку при эстраординарных событиях, одним из которых стало для жителей Новой Марки «нашествие московитов» в ходе Семилетней войны. Катаклизмы подобного масштаба тут переживали последний раз более столетия назад, в эпоху Тридцатилетней войны. И хотя эти места находились на немецко-польском пограничье, столкновение лицом к лицу с людьми иной конфессии и культуры, составлявшими враждебную армию, было первым в своем роде (пребывание российской армии на польских землях в ходе различных конфликтов первой половины XVIII в. здесь практически не отразилось).
Лейтмотив в этом столкновении культур, безусловно, составляет конфликт. Главная цель обоих сочинений — запечатлеть и обнародовать «ужасы» (Greueltaten) и «эксцессы» — грабежи, насилия, убийства и разрушения, причиненные в округе российскими войсками. Это совпадало с основной для прусской пропаганды линией в обвинении войск союзников в варварском ведении войны. На роль главных варваров, как правило, претендовали «московиты»: здесь сказывались стереотипы, появившиеся еще с Ливонской войны[1663]. Притом что корень зла в Семилетней войне признавался за австрийцами. В отличие от последних русские к этому времени еще не могли претендовать на роль заклятых врагов и предстают скорее как advocatus diaboli[1664]. Так, в публикующихся материалах особая роль злого гения, на совести которого науськивание русских и сожжение Кюстрина, приписана принцу Карлу Саксонскому.
Как в отношении австрийцев, так и русских очевидна роль, которую все еще играет конфессиональный фактор. Это характерно прежде всего для сочинения Нойдаммского пастора, который истолковывает все события в провиденциалистском ключе и ветхозаветной стилистике как временное торжество и конечное низвержение заблудших московитов с их ложными суевериями. «В чем источник их (русских. — Д. С.) ярости? — вопрошает немецкий проповедник в 1759 г. — Ни в чем ином, как в отсутствии истинного и живого познания Бога. Этот недостаток делает их дикарями. Он сделал их народом, лишенным чувств. Именно поэтому готтентот является готтентотом, а каннибал — каннибалом[1665]».
Многое, о чем пишут оба наших автора, оказывается распространенными шаблонами восприятия войны и ее людей. К примеру, убеждение, что калмыки едят детей (№ 116), мы встречаем спустя полвека среди русских крестьян применительно к уланам своей же армии, которые идут в 1806 г. в поход против Наполеона[1666].
Суеверия — популярный способ объяснить поведение московитов, в том числе их стойкость при Цорндорфе. До чего могло доходить, видно на примере Рецова: трезвый в остальном, он ничтоже сумняшеся представляет русских чем-то вроде православных шахидов, полагая, что вместо гурий райская перспектива в этом случае заключалась в мгновенном возвращении в Россию: «Цари в их политике использовали бесчувствие своей нации и полагали еще более укрепить ее природную храбрость, положительно утверждая, что тот, кто погибнет на войне, воскреснет вновь в своем отечестве[1667]».
Бесчувствие или тупость в этом смысле (Stumpfheit, Stumpfsinn) вообще служит признаком варварства — устойчивый стереотип начинающейся эпохи Просвещения. Это типично и для обеих представленных записок, где не раз подчеркивается нечувствительность «народов» российской армии к боли и страданиям, их варварские терпение и живучесть — не в последнюю очередь в картинах физических наказаний, излюбленной темы для дискурса «Восточной Европы»[1668].
Но за внешней экзотикой наказаний крылась и серьезная проблема поддержания дисциплины в РИА, на которой стóит остановиться подробнее. Волей имп. Елизаветы Петровны, объявившей мораторий на смертную казнь, таковая не должна была применяться не только внутри империи[1669], но и в армии. В отличие от других воюющих сторон и самой России недавних времен[1670]. С начала Прусской войны в инструкции петербургской Конференции главнокомандующему «секретно предписывалось», что за все военные преступления, включая побег, малодушие и даже убийство, он должен ограничиться лишь тем, чтобы «политической смертью наказывать»[1671] — включая, впрочем, вырывание ноздрей, клеймение, каторгу в Рогервике и ссылку в Сибирь.
Видя невозможность в этих рамках устранить «продерзости» и «худые кондюиты», Фермор в свое командование не раз просил Петербург сделать исключение хотя бы для иррегулярных конных частей в действующей армии: «Неведая какие уже меры и способы употребить для сокращения сих озорничеств, ибо чинимые им на теле жестокие наказании ими толь мало уважаются что невсостоянии их повидимому от вкоренившагося по их обычаю грабителства удержать»[1672]. Однако вице-канцлер М. И. Воронцов отвечал: «общее мнение» состоит в том, что мужество и силы солдат лучше не развеивать бесплодно (nicht fruchtlos verschwinden zu lassen)[1673].
В «Генеральной диспозиции во время сражения с неприятелем», составленной накануне Цорндорфа, Фермор вроде бы подразумевает смертную казнь ослушникам на месте (п. 8 и 9): «Ежелиб кто из солдат дерзнул из дистанции своей выступить [унтер-офицерам] уграживать, что тут же на месте заколоты будут» и «ретирующихся уграживать палашами изрубить», — однако дальше «уграживать» идти не решается[1674]. И после цорндорфских беспорядков мерой воздействия на провинившихся было избрано убеждение: в ротах должны были постоянно зачитывать Высочайший указ с порицанием виновных в «смятении» «для лутчаго салдатам вперения»[1675].
Возвращаясь к запискам местных жителей: конфликтом столкновение культур не исчерпывается. В другую графу следует поместить пусть не всегда удачные, но попытки понять другого. Не только на уровне языка (как в эпизоде с сельским пастором, который учит русский язык[1676]), но и стремление наблюдать и описать «странное устроение этих людей» (№ 115), от деталей амуниции и мундира до подробностей армейского быта. Особенно поражает пруссаков система хлебного довольствия в РИА «с полей» — молотильные команды, ручные жернова, земляные печи. Такое же любопытство вызывают иные привычки в еде, порождающие уже совсем этнографические описания вроде того, как офицеры нагишом тянут бредень или солдаты готовят суп: горох с мясом, залитый отваром от красной свеклы, для которого немецкий язык еще не заимствовал заковыристое слово Borschtsch.
Первые записки публикуются в переводе выборочно. Основная цель, по словам автора, состояла в сборе и обнародовании сведений о жестокостях РИА: записки должны были представлять собой своего рода «белую книгу»[1677]. Именно эти описания далее в основном выпущены. Не из патриотической цензуры, но, поскольку они чрезвычайно обширны, при этом довольно однообразны и приводятся практически в том же формате далее в № 116. В целом, как и можно ожидать, в подавляющем большинстве «эксцессов» задействована легкая кавалерия, казаки и гусары. Реже — следующие по дисциплинированности драгуны; и всего один раз упомянуты кирасиры (поели без разрешения хозяина в трактире)[1678]. Также всего один раз упоминается пехота — называемая «красными камзолами» (Rothröcke)[1679].
Обращает на себя внимание, что на этом ограниченном пространстве и за короткий период времени заметно резкое нарастание насилия, достигающее и в отношении гражданских лиц кульминации в дни Цорндорфской баталии и непосредственно за ней[1680].
Эклектический характер собранных сведений, свидетелем которых автор по большей части не являлся, заставляют относиться к ним с осторожностью. Особенно это касается сведений чисто военного характера. Очевидно, что автор записок — лицо гражданское и с военной спецификой незнаком. С другой стороны, разнообразие информации хорошо передает общую картину пребывания РИА на этих прусских землях и ее восприятие местными жителями.
Часть комментариев, относящихся к амуниции и униформе РИА, принадлежит Олегу Геннадьевичу Леонову.