Глава 14

Самый суровый месяц

На следующий день я улетел обратно в Грецию, зная, что через неделю вернусь в Вашингтон, чтобы попытаться привлечь на нашу сторону администрацию президента Обамы^[276]. Всего неделю назад эта перспектива внушала бы мне оптимизм – быть может, даже избыточный. Но теперь, увы, мое доверие к товарищам по партии иссякло, а заодно с ним сгинул и оптимизм.

В итоге я совершенно не испытывал того радостного волнения, с каким прежде возвращался домой и предвкушал встречу с Алексисом в Максимосе. Слишком живо мне рисовалась в воображении эта картина: премьер-министр опять будет соглашаться со всем, что я скажу, но опять не захочет действовать. Впрочем, мои новости все-таки были настолько важными и актуальными, что я счел своим долгом кратко изложить в письменной форме комплексное предложение по совокупности шагов, необходимых Греции для обретения власти над нашей судьбой. К моменту, когда я вышел на трап, документ был почти готов. Я назвал его «планом N+1», причем литера «N» подразумевала большое количество реформ, число которых могло меняться, а цифра «1» означала реструктуризацию долга, без которой все остальное не имело значения.

При встрече с Алексисом я выложил все начистоту.

– Время истекло. Остается две недели до Риги [именно там назначили на 24 апреля следующее заседание Еврогруппы]. Моя поездка в Вашингтон ставит нас перед выбором. Либо мы берем инициативу на себя и составляем наше собственное и всеобъемлющее политическое предложение, либо можно больше не суетиться.

Взгляд Алексиса словно остекленел. Он молча принял у меня план действий на две недели вперед^[277]. Стало ясно, что он то ли не хочет, то ли не может этим заниматься.

Опечаленный, но по-прежнему настроенный решительно, я вернулся в министерство и вместе со своей командой занялся составлением свежего анализа приемлемости долга и корректировкой предложений по обмену облигаций. Четыре дня упорной работы будто слились в один, но наконец усовершенствованный план «N+1» был представлен кабинету министров – 14 апреля, за день до моего возвращения в Вашингтон. На заседании кабинета я предупредил своих коллег-министров, что у нас вовсе нет времени и что этот план – наш последний шанс.

Если мы не хотим сдаваться, надо сказать кредиторам, что отныне этот план является единственной основой переговоров. А в подкрепление своих требований нужно выставить два условия: во-первых, известить Драги, что, если он попытается ввести контроль за движением капиталов, мы в одностороннем порядке спишем облигации на балансе ЕЦБ и приступим к внедрению системы параллельных платежей; во-вторых, предупредить Меркель, что, если она поддастся стремлению Шойбле вытолкнуть нас из еврозоны, мы не станем валяться у нее в ногах и подписывать любые бумаги, которые нам подсунут, – нет, мы будем вынуждены, против своей воли, неохотно прибегнуть к нашему «плану Х», который дорабатывается прямо сейчас. А единственной альтернативой этой стратегии будет капитуляция.

На следующий день я снова улетел в Вашингтон. Возможно, самым красноречивым свидетельством краха внутренней дисциплины нашего правительства был звонок Хулиаракиса, который сообщил, что он предпочел бы отправиться в Брюссель и пообщаться с Томасом Визером и компанией. Я попытался настоять на том, чтобы он, будучи главой совета экономических консультантов, сопровождал меня и присутствовал на весенних совещаниях МВФ. Однако он заупрямился – дескать, еду в Брюссель, и точка. Я сдался. Спорить было бессмысленно. Вдобавок любые успехи в Вашингтоне все равно были бы достигнуты вопреки Хулиаракису и Визеру, а не благодаря им.

Первый день в Вашингтоне получился весьма насыщенным. Начался он с посещения Американской федерации труда (АФТ) и Конгресса промышленных организаций (КПП), то есть тамошних профсоюзов. Рич Трамка, президент АФТ – КПП, сказал мне, что наш успех поможет «трудовикам» в рядах Демократической партии, а Деймон Силверс, директор по стратегическим вопросам, поделился со мной житейской мудростью: «Тебя упрекают в неразумности до тех пор, пока не поймут, что тебя не купить и не запугать. А потом соглашаются на переговоры, причем нередко в последний миг». Рич показал мне табличку над своим письменным столом; там значилось: «Разумный человек никогда ничего не добивается».

Затем я встретился с группой дружественных журналистов, которым поведал грустную новость: греческое правительство проигрывает в пропагандистской войне. «Тройка» инвестировала колоссальные средства в очернение нашего имиджа (выделяя меня особо), поэтому нам нужны профессионалы-лоббисты и профессионалы-пиарщики в Брюсселе. При этом я даже не могу позволить себе надежную пресс-службу в Афинах, подумалось мне, когда я шел в здание МВФ – на встречу с Кристин Лагард и Поулом Томсеном.

В офисе Кристин мне сделалось немного стыдно и досадно, когда она пожаловалась, что наша сторона действует не так оперативно, как мы договаривались неделей ранее. Кристин была права, но разве я мог признаться ей, что резиденция премьер-министра Греции, похоже, охвачена параличом отчаяния? Эта встреча была короткой, но Кристин успела сообщить мне кое-что важное: в отличие от многих людей в Берлине и в других «центрах силы», она разделяла мое убеждение в том, что «Грексит» будет дорого стоить Европе. Об этом (и о нашей денежной базе) она переговорила с Драги. В завершение Кристин вновь попросила нас действовать быстрее. Эх, если бы это зависело только от меня!..

Следующей остановкой на моем пути был уважаемый институт Брукингса, где я выступил с речью, поведав о причинах греческого кризиса и о своих предложениях по его преодолению. Получилось так, что за пару часов до меня там же выступал с политическим манифестом Вольфганг Шойбле. После мероприятия моим хозяевам хватило мужества сравнить и противопоставить эти два выступления: мой экономический анализ, по их словам, был сугубо конкретен и содержал конкретные же предложения, а вот речь Вольфганга представляла собой часовое по продолжительности упражнение в негативной риторике без единой рекомендации о том, как сбалансировать Европу. Возможно, как положено радушным хозяевам, американцы слегка преувеличивали, но они дали понять, что Вольфганга чуть ли не освистали и публично с ним не согласились.