Женщина, которая знает^[267]…

Из множества офисов, в которых мне довелось побывать за краткий срок пребывания на посту министра, офис Кристин Лагард в штаб-квартире МВФ единственный мог притязать хоть на какую-то эстетичность. Сама Кристин выглядела радушной и даже обрадованной моим появлением. Впрочем, абсурдные инструкции, которые мне дали, перевешивали все остальное. Возникло ощущение, будто у меня глубоко в ноге засела заноза: каждый шаг по кабинету отдавался болью. Я верил, что шанс еще есть, что мы с Кристин можем достичь какого-то консенсуса, однако присутствие Поула Томсена, сидевшего рядом с нею, мгновенно уничтожило мою надежду.

Я извинился за то, что испортил им пасхальное воскресенье, гадая, как мне выполнить распоряжение Алексиса и не разрушить то хрупкое доверие, что сложилось между нами.

– Никто из нас не хочет войти в историю отрицательным персонажем, – так я начал беседу. Далее я попытался донести до Кристин, насколько тяжела ситуация, в которую они, наши кредиторы, нас загнали. Я оперировал сокрушительными цифрами: 14,21 % от крошечного национального дохода Греции – именно столько моему министерству предстояло найти в первые три месяца работы нашего правительства, чтобы погасить долг перед МВФ^[268]. Я сказал Кристин, что, учитывая грандиозные по нашим меркам выплаты в марте и упрямство ЕЦБ, по состоянию на 9 апреля мы очутились в опасной зоне. Если говорить прямо, правительство вот-вот встанет перед кошмарной дилеммой, будет вынуждено выбирать между дефолтом перед МВФ или невыполнением обязательств перед пенсионерами и государственными служащими. Как вы понимаете, когда правительство сталкивается с такой дилеммой…

Кристин перебила меня:

– Да, это серьезная проблема.

Надо отдать ей должное, взгляд директора-распорядителя МВФ на способы решения данной проблемы принципиально отличался от мнения Клауса Реглинга, с которым я и Джефф встречались после заседания Еврогруппы 9 марта. Конечно, когда я слегка насторожился и справился, как именно она повела бы себя на месте министра финансов, угодившего в подобную западню, Кристин уклонилась от прямого ответа – мол, в первую очередь она постаралась бы вообще не попадать в ловушку.

Пришло время передать послание из Афин.

– Позвольте изложить вам точку зрения, которая приобретает все больше сторонников в Афинах и является юридически обоснованной, – сказал я, готовясь зачитать письмо, которое подготовил на пару с Сагиасом. Суть нашего предложения проста, объяснил я. Греция и ее кредиторы связаны кредитными соглашениями. В этих соглашениях оговаривается, во-первых, график выплат кредиторам, во-вторых, график поступлений от кредиторов, в-третьих, ряд условий (то есть «Меморандум о взаимопонимании»), в соответствии с которыми будут производиться выплаты. После всеобщих выборов произошли три важных события: во-первых, поступления от кредиторов прекратились; во-вторых, ЕЦБ уменьшил оборотные средства Греции; в-третьих, условия соглашения были пересмотрены на заседании Еврогруппы 20 февраля. Следовательно, пока на основании этих изменений не будут выработаны и согласованы новые условия, наши платежи по кредитам должны быть приостановлены (как и поступления) – по крайней мере, до тех пор, пока ЕЦБ продолжает изымать нашу ликвидность^[269].

Кристин не задержалась с ответом; говорила она доброжелательно, однако ее слова противоречили духу соглашения от 20 февраля. Если Афины настаивают на моратории по кредитным платежам на основании якобы пересмотренных условий сделки, тогда никаких переговоров по поводу новых условий не будет^[270]. Я с улыбкой спросил, о чем же вести переговоры, как не об условиях? Мне, разумеется, дали расплывчатый ответ – дескать, речь о соблюдении «Меморандума о взаимопонимании» и ваших обязательств.

Поскольку мы были не в суде, уполномоченном решать подобные вопросы, мне не осталось ничего другого, кроме как произнести ту фразу, которую поручил озвучить Алексис.

– Я не готов ввязываться в словесную войну с вами. Но мне поручено известить вас о том, что через четыре дня мы не станем перечислять запланированный очередной транш МВФ, если наши кредиторы продолжат срывать переговоры, а ЕЦБ продолжит сокращать нашу денежную базу. – Наверное, я произнес бы эти слова с гордостью, будь они подкреплены реальным намерением действовать. Поскольку же таковое намерение отсутствовало, я пошел другим путем – попытался убедить директора-распорядителя МВФ честным рассказом о сложившейся ситуации.

Наша беседа продолжалась долго и охватывала широкий круг вопросов. Разговор велся дружелюбно и конструктивно, ибо мы оба прикладывали немало усилий к тому, чтобы оценить точку зрения собеседника. Старательно избегая привычных подтекстов, я объяснил Кристин, что меня беспокоит сильнее всего: все обсуждения в Еврогруппе, включая сюда и переговоры в рамках брюссельской группы, проходят под ложными предлогами. Восстановление экономики и стабильности Греции при сохранении членства страны в еврозоне не заботит тех, кто руководит этим шоу. В доказательство я пересказал Кристин содержание моих бесед с Вольфгангом Шойбле, поведал, как предложил ему назвать три-четыре крупных реформы, которые мы могли бы осуществить совместно, и как он отклонил эту идею, потому что, по его мнению, никакое греческое правительство не способно сохранить Греции место в еврозоне.

– Сами видите, Кристин, – сказал я, – мы с вами находимся в одной лодке, тут и спорить не о чем. Но почему-то считается, что наше правительство не стремится к достижению всеобъемлющего решения по Греции в рамках еврозоны. Знаете, поневоле начинаешь сомневаться, что вы с нами заодно.

– Вы имеете в виду – политически? – уточнила она, и на ее лице промелькнула тень озабоченности.

– Да, политически, – ответил я. – Нам нужны доказательства того, что все представители Еврогруппы желают не допустить катастрофы. Надеюсь, что ошибаюсь, но, на мой взгляд, это пока совсем не очевидно. Большинство как будто жаждет обратного. Мы готовы идти на компромиссы, но не намерены уступать настолько, чтобы в конечном счете вернуться к «Меморандуму о взаимопонимании». Для нас этот документ невыполним и бесполезен, сколько его ни согласовывай.

– Что значит «невыполним»?

Я объяснил, сколь деструктивна по своим последствиям политика жесткой экономии для страны, которая уже побила в этом отношении мировой рекорд: такая политика чревата невиданным до сих пор повышением соотношения долга к доходу. Ужесточение этой политики и отрицание необходимости реструктуризации долга Греции чисто математически гарантируют, что Греция со временем покинет еврозону добровольно или будет изгнана из нее.

Краем глаза я заметил, что Поул Томсен смотрит в пол. Мне вспомнилось, с каким энтузиазмом этот человек поддерживал буквально каждое мое слово на нашей первой встрече в Париже^[271]. Еще я вспомнил, что Томсен и другие чиновники «Тройки» неоднократно обвиняли нас в «идеологической одержимости», тогда как примеры из реальной жизни доказывали, напротив, идеологическую зашоренность «Тройки»: «Всего 9 % наших безработных когда-либо получали пособия по безработице. Греция – это подлинная подростковая фантазия либертарианцев. Минимум полумиллиону человек не платят уже полгода. Треть дохода за оплачиваемый труд не декларируется. Шаблоны, по которым МВФ действует в других странах, для Греции не годятся. Наша главная проблема заключается не в том, что рынок труда негибок. У нас практикуется недекларируемый труд, это наихудший случай неформальной гибкости. Даже развитие туризма не приводит к необходимому увеличению совокупного спроса. Люди чуть старше шестидесяти лет не имеют работы, нетрудоспособны и лишены доступа к социальному обеспечению, социальное давление понуждает к включению их в нашу пенсионную систему. Вот такие вопросы я хочу обсудить.

– Мы тоже хотим затронуть эти вопросы, – примирительно проговорила Кристин. Увы, здесь в нашу беседу вмешался Томсен, словно нарочно переведя обсуждение на «процесс» текущих переговоров.

– Все упирается в сам процесс, – предсказуемо заявил он. – Достижение удовлетворительного результата вполне возможно. Если вы будете сотрудничать, конечно. Лично я вижу свет в конце туннеля. Расскажите, что вам не нравится в программе.

Я объяснил, что канцлер Меркель уже просила у Алексиса поправки к «Меморандуму о взаимопонимании». В красках расписал, как готовил двадцать семь страниц текста с разноцветными комментариями и нашими встречными предложениями. Упомянул о ночном свидании, в ходе которого Алексис и Ангела корпели над документом.

– Она произвела на него неизгладимое впечатление, – прибавил я.

– Канцлер? – спросила Кристин.

– Да, канцлер, – подтвердил я.

– Мы все ее любим, – так отреагировала Кристин на мои слова.

На это я ответил:

– Похоже, любовь зашла слишком далеко!

Затем я передал им документ. Томсен казался весьма довольным. Пролистав страницы, он отметил: «Хорошо, очень полезно», – и добавил, что МВФ требуется «соглашение о всеобъемлющих мерах».

Замечательно, откликнулся я. Больше всего на свете мне хочется подготовить всеобъемлющий план на длительный срок. Не в наших интересах откладывать эти мероприятия ни на секунду.

– Но сначала давайте разберемся с денежной базой, – предложил я, – покажем всем – и народу, и институтам, что мы не бросаем слов на ветер. Думаю, достаточно будет трех законопроектов, которые парламент одобрит через две недели и которые придадут импульс реформам. И, разумеется, обсудим реструктуризацию долга, без которой никакое соглашение не будет всеобъемлющим.

Кристин снова меня перебила:

– Возможно, ваш подход правильный, но меня терзают сомнения. Не думаю, что им [ «европеанистам»] понравится идея насчет законопроектов. Будет тот же результат, что и с Вольфгангом. Мне кажется, лучше упирать на «всеобъемлющий характер», договориться о масштабной программе и продемонстрировать вашу готовность к сотрудничеству.

Чувствуя, что победа близка, что осталось немного, пускай Томсен еще сопротивляется, я рискнул надавить.

– Кристин, мысль о том, что сначала нужно обо всем договориться, а уже потом делать что-то практическое применительно к насущным реформам и к оттоку ликвидности, мне представляется признаком отсутствия интереса к поиску решения. Я убежден, что налицо благие намерения с обеих сторон – и от нас, и от МВФ. Но я не уверен насчет остальных. Прошу, переубедите меня. Позиция Вольфганга непоколебима, и это разочаровывает. Но теперь не мне с ним спорить, а вам. Вот почему мы обратились к Меркель. Нам нужна ясность.

Показав, что я и вправду до нее, как говорится, достучался, Кристин повернулась к Томсену и спросила:

– Вы сможете правильно описать приоритеты [греческого] правительства в отношении этих трех, четырех или пяти законопроектов, которые они хотят протолкнуть? Чтобы все было приемлемо в рамках всеобъемлющего процесса?

Поул явно не порадовался тому, что Кристин постепенно принимает мою сторону, и попытался отбить мяч.

– Нам необходимо приступить к работе в Афинах, чтобы стимулировать технические процессы. – Судя по всему, он порывался сесть на любимого конька и добиваться возвращения «Тройки» в Афины.

Пришла моя очередь его расстраивать.

– Простите, Поул, но ваши люди вели себя в Афинах настолько бесцеремонно, пытаясь подражать вам, когда вы возглавляли греческую миссию МВФ с 2010 года, что…

Кристин рассмеялась.

– О нет, только не это! На такое я не подпишусь! – Как ни старалась, она не сразу справилась со смехом. – Но я должна поддерживать своих!

– Конечно, должны, – признал я с широкой улыбкой, – а я должен позаботиться о своей команде.

Томсен окинул нас своим обычным, ничего не выражающим взглядом.

– Хотелось бы вернуться к работе.

На сей раз его поправила Кристин, которая добавила:

– И сделать все поскорее. – (Имелось в виду, ускорить переговорный процесс.)

Далее я перешел к своим планам.

– Поул, вы сказали, что следует разрабатывать всеобъемлющую программу, но позвольте поведать вам грустную правду: никто не хочет обсуждать с нами финансовую устойчивость Греции и реализовывать ее на практике.

– Почему же никто? Мы говорим с вами сейчас, – сказала Кристин.

– Ваши люди в Афинах и в брюссельской группе не заинтересованы в серьезном обсуждении, – возразил я.

– Вы прямо как Кейнс^[272], – укорила она.

Я не мог не усмехнуться, но решил не отвечать на ее комментарий и продолжил:

– Ваши люди строят диалог – если можно назвать его диалогом – так, будто они хотят либо вытолкнуть нас из еврозоны, либо превратить в послушных зомби. Позиция Ангелы Меркель ясна. Ей требуется псевдорешение, сохраняющее нынешнюю неопределенность: наша нестабильность никуда не пропадает, зато Греция остается в еврозоне. Позиция Вольфганга Шойбле еще яснее. Решение в рамках еврозоны ему ни к чему. Он хочет, чтобы Греция покинула еврозону. Для него мы – не более чем сопутствующий ущерб от попыток дисциплинировать остальную часть еврозоны. И это серьезная опасность для единой Европы.

После препирательств, занявших около минуты, Кристин в конце концов уступила.

– Делать из Греции пример неразумно, – сказала она, подкрепляя мое предположение о том, что, не будь поблизости Томсена, Шойбле и прочих, мы бы с ней отыскали общий язык.

Произнося слова признательности, я изрек то, что привело к следующему обмену мнениями.

Варуфакис: Я рад ускорить процесс, но нам требуется срочное решение проблемы ликвидности… Когда не знаешь, наступит дефолт через две недели или нет, крайне сложно сосредоточиться и заняться планированием до 2025 года. Предложение подготовить проект общего плана до исчезновения из нашей казны последнего медяка звучит абсурдно. Посудите сами: мы не встретились бы здесь сегодня, передай нам ЕЦБ наш доход от облигаций на его балансе, как я просил. Нет денег – нет прогресса. Все просто^[273].

Лагард: Вам следует договориться с Марио Драги. Он доволен тем, что переговоры пошли активнее в последние десять дней обсуждений. Надавите на него.

Варуфакис: МВФ тоже может на него надавить. Нет смысла требовать с нас ваши деньги, пока Марио держит нас на голодном пайке.

Лагард: Мы с ним постоянно на связи. Но к данному решению он должен прийти сам, выслушав своих аналитиков.

Варуфакис: Кристин, по-моему, вам не помешает на него надавить. Мы не отказываемся, нет. Но приближается дата очередного платежа МВФ, и этот платеж нам не обеспечить без ущемления прав нашего народа. Пусть МВФ определится, что для него важнее – некролог или мораторий? Не проще ли заставить ЕЦБ выполнять свою работу? Ведь центробанк фактически манкирует обязанностями.

Лагард: ЕЦБ не является кредитором последней инстанции, так они скажут.

Варкуфакис: Они выступали в этом качестве для правительства Самараса в июле 2012 года. Если Марио не хочет запятнать себя как политизированного главу ЕЦБ, у него есть прецедент, на который можно опереться. Мы не просим делать исключение конкретно для нас.

Увлекательная дискуссия о том, что следует сделать для недопущения нашего дефолта перед МВФ, пришла к естественному завершению. Я был вынужден воспользоваться этой уникальной возможностью, чтобы представить суть проблемы единственному собеседнику, с которым мог общаться осмысленно.

Варуфакис: Давайте серьезно. Вы – Марио, Ангела и вы, Кристин – должны дать нам дорожную карту. Вольфганга я не учитываю, мы все знаем, куда нас заведет его карта. Нельзя же просто дрейфовать в неизвестность и верить слухам о том, что однажды что-то произойдет само собой и Греция обретет финансовую устойчивость. Нужен взрослый разговор и конкретные даты, чтобы 13 апреля или на день позже снова открылся крантик ликвидности. Я не могу вернуться в Афины и доложить нашему кабинету, что мы договорились – мол, сидим и ждем чуда, а попутно надеемся, что чудо случится, прежде чем страна рухнет в пропасть. Я не могу подтолкнуть своих коллег к действиям без того, чтобы кто-то из вас не позвонил и не заверил нас: есть гарантии возобновления финансирования, необходимые для спасения переговорного процесса.

Лагард: Все же взаимосвязано.

Варуфакис: Конечно. Однако нам нужно нечто большее. Нам нужно доказательство того, что процесс начнется своевременно.

Томсен вмешался, и своей ремаркой вернул меня (хочется думать, что невольно) к моему последнему разговору с Алексисом.

– Не платить девятого – это не решение, – сказал он, – если именно это вы скажете своим европейским коллегам.

– Я никогда этого не говорил, – возразил я.

– Он этого не говорил, – поддержала меня Кристин.

– Я лишь сказал, – пояснил я, – что, если у нас не появятся резервы ликвидности, нам придется объявлять дефолт независимо от нашего желания или нежелания.

Словно вспомнив о моей просьбе вести «разговор по-взрослому», Кристин предложила:

– Давайте обойдемся без драм, без игры на публику, без журналистов, которые гоняются за нами, и без импровизаций; мы ведь, по сути, очень скучные люди. Пускай все пройдет чисто технически и очень скучно. К сожалению, до сих пор у нас не было такой возможности. Зато она появляется сейчас, и мы готовы разговаривать днем или ночью, в будни и по выходным, причем не важно, где именно. Лучше бы, конечно, все произошло в Афинах. Но с точки зрения оптики [то есть с точки зрения общественного восприятия в Греции] стоит, наверное, провести хотя бы часть переговоров в Брюсселе. Янис, то, что вы нам предлагаете, чуть менее поверхностно, чем предыдущий список реформ [то есть идеи дополнительно конкретизированы], и фактически мы возвращаемся к целям первоначального предложения.

Что ж, мы были на правильном пути, и, чтобы идти было легче и приятнее, насколько это возможно, я предложил начать наше новое сотрудничество с малого шага: и в Афинах, и в брюссельской группе отныне следует разделять дискуссии по тематическому, так сказать, признаку, дабы тупиковая ситуация по одному вопросу не мешала прогрессу в других вопросах. Кристин высоко оценила эту идею, да и Томсен как будто был не против. Уже что-то. Мы заложили основу для общего понимания – хотя бы вопросов, если не ответов.

Впервые нам представился шанс серьезно и вдумчиво обсудить, какие именно реформы, по мнению каждого из нас, являются насущными. Я попросил Кристин высказаться первой.

– Правда? Я первая? – взволнованно спросила она. – Знаю, это анекдотично, вы скажете, что это банально…

– Только не трогайте фармацевтов, пожалуйста! – перебил я. – Вы же их имели в виду?

– А почему нет? – удивилась она. – Меня позабавило, что в «Уолл-стрит джорнэл» вы защищали фармацевтов, Янис. Честно, вы меня изумили! Просто поразительно, что вы поддерживаете их монополию на детское питание и косметику – это чревато проблемами, я-то помню, сама была министром финансов. Мне доводилось с ними воевать.

Одержимость МВФ греческими аптеками не была для меня секретом. Эти неизменно малые семейные предприятия охранялись законом, который позволял владеть ими только тем, кто заканчивал фармацевтические школы, и запрещал продажу в супермаркетах лекарств без рецепта. Но неужели среди множества возможных тем для обсуждения директор-распорядитель МВФ, раз уж речь шла о европейской стране, находящейся на грани дефолта, желала обсудить именно эту? Мне захотелось ущипнуть себя. Я объяснил, что монополия аптек на продажу детского питания и косметики давно в прошлом, а я выступал не за ликвидацию их монополии на некоторые другие товары, а против «пролетаризации» тысяч фармацевтов благодаря захвату аптечного сектора страны одной или двумя транснациональными сетями.

Милостиво допустив, что я могу быть прав в этом отношении, Кристин перешла к нашим предложениям по погашению налоговой задолженности (изложенным в моем законопроекте «О гуманитарном кризисе»); напомню, я рассчитывал вернуть до 40 % греческих граждан в рамки налоговой системы, позволив им платить в казну крайне небольшие взносы ежемесячно. Это предложение она сочла «шокирующим»^[274].

Лагард: Не могу поверить, что возможно ввести такую градацию налоговых платежей без дискриминации. Есть ведь те, кому нечем платить, и те, кто притворяется, что им нечем платить.

Варуфакис: Позвольте объяснить, как обычно действуют богатые неплательщики. Когда их обвиняют, они подают в суд на налоговую инспекцию, и слушания назначаются, скажем, на 2022 год. А до тех пор мы не вправе их трогать. Наше предложение позволяет им начать понемногу возмещать долги по налогам через процедуру внесудебного урегулирования. Таким образом мы вдобавок можем выявить и конфисковать доступные средства стратегических, назовем их так, неплательщиков.

Лагард: Неплохо.

Варуфакис: Но утверждать, что мы ввели такие меры в одностороннем порядке, и приказывать нам вернуть все обратно, когда у нас 3,6 миллиона человек задолжали каждый государству не менее 3000 евро из-за отсутствия средств, когда эти люди отчаянно хотят возвратиться в пространство официальной экономики, хотя бы через выплату небольших сумм, по чуть-чуть…

Лагард: Вы могли бы проверять, насколько они бедны…

Варуфакис: У наших налоговых органов нет ресурсов на проверку трех или четырех миллионов граждан за короткий срок. Потому мы планируем сделать так, чтобы они выплачивали долги в рассрочку, начали погашать недоимки, а уже потом выявлять стратегических неплательщиков.

Далее настала моя очередь рассказывать Кристин, какие реформы я считаю действительно важными. Эти реформы даже не значились в ее списке, и, как я объяснил, тот факт, что она о них не знала, был неразрывно связан с кризисом ликвидности, обрушившимся на наше правительство. Все упиралось в коррумпированных греческих банкиров.

– Уверен, что вы не в курсе, так что знайте, что слово «реформа» стало почти ругательным в тот самый миг, когда «Тройка» принялась одобрительно похлопывать по плечам наших коррумпированных банкиров, зато нацелилась на фармацевтов и пенсионеров. Хуже того, ЕЦБ сотрудничает с этими же банкирами, изымая денежные средства у правительства, которое избрал народ, и центробанк вынуждает нас урезать скудные пенсии. Разумеется, население будет злиться на ЕЦБ, на вас и на власть.

Кристин внимательно слушала. Я рассказал ей о проделках греческих банкиров (вспомним Ариса, Зорбу и прочих), продолжавших владеть банками, которые они сами обанкротили, причем при активной поддержке рабочей группы Еврогруппы, подчинившей себе ГФФС, чьи средства держали банки на плаву, а банкирам позволяли уходить от ответственности. Томсен, тоже внимательно слушавший, все сильнее становился похожим на человека, у которого вот-вот случится инсульт. А мне было что поведать. Банкиры, объяснял я, распоряжались средствами, которые предоставлял ЕЦБ, и капиталом кредиторов на финансирование СМИ и пропаганду «достижений» тех политиков, что находились у этих банкиров в кармане: перед нами «треугольник греха» (страдают же, естественно, наименее обеспеченные налогоплательщики).

– Когда ЕЦБ сотрудничает с коррумпированными банкирами, которые активно саботируют демократию, мы рассматриваем это как враждебные действия, – подытожил я. – Нет, никто не говорит, что виноват лично Марио. Но кто-то из Франкфурта должен был заметить эту схему, я не сомневаюсь. Ваши люди в Афинах тоже достаточно умны и опытны, чтобы ее проследить, хотя я почти уверен, что вам они ничего не докладывали. Когда наш народ видит, что те же сомнительные личности, которым помогает и которых поощряет «Тройка», сохраняют контроль над обанкротившимися банками и СМИ, а маленьких людей обременяют новыми долгами, и упомянутые банки и СМИ действуют в понятно чьих корыстных интересах, нельзя ожидать, что тебя будут воспринимать как достойного партнера. Принимайте нас всерьез, если мы вам подчиняемся.

Невозможно продолжать в том же духе, Кристин. Нам очень тяжело. Мы хотим обсуждать реформы. Но в состоянии войны, когда Вольфганг Шойбле прямо заявляет, что не желает со мною общаться, я бью в набат: это не та единая Европа, созданию которой мы так радовались. Мы настроены проевропейски, правда. Мы хотим сохранить членство Греции в еврозоне. Думаю, будет замечательно, если официальная Европа продемонстрирует готовность вести дела не только с политическими партиями истеблишмента, но и с проевропейскими политическими партиями, которые привержены иным, пускай диковинным для вас, представлениям о мироустройстве. Покажите греческому народу, что он является частью общих процессов. Увы, сегодня все жители Греции считают, что ваши функционеры покровительствуют «треугольнику греха» нашей олигархии – обанкротившимся банкам, продажным телеканалам и коррумпированным политикам.

Кристин выглядела озабоченной. Оставалось верить, что это не маска.

Лагард: Но почему бы не применить закон, если у вас есть доказательства того, что они…

Варуфакис: Все карты у них на руках. Пресса ими куплена. Судебная власть неэффективна, а в некоторых случаях коррумпирована. Конечно, мы будем и преследовать, даже рискуя падением правительства. Но нам необходимо пространство для маневра… Телеканалы обвиняют нас в том, что мы поставили страну на грань краха, сопротивляясь «Тройке», и одновременно критикуют меня за то, что я приехал сюда договариваться с вами якобы насчет урезания пенсий. Мы одержали победу на выборах благодаря тому, что нас поддержал народ и нам удалось доказать большинству греков лживость телеканалов; это замечательное достижение, люди освободились от влияния продажных СМИ. Надолго ли – я не знаю. Нам нужно немного тишины и покоя. Мы просим всего девяносто дней…

Лагард: Можете считать, что получили…

Варуфакис: Надеюсь, что так.

Лагард: Чтобы вы могли доказать свои устремления, мы не станем вам мешать. Начнем помогать.

Тут Томсен сообщил, что они с Кристин мыслят одинаково (впрочем, я имел несколько возможностей убедиться в том, что это неправда).

– Все, что вы услышите от меня или от нашей миссии в Афинах, – добавил он, – будет общим мнением МВФ, будьте уверены.

Не желая конфликтовать, я отшутился:

– Ну да, вы едины, как католическая церковь!

Кристин хорошо восприняла эту шутку и прибавила, что МВФ даже лучше.

За окном уже наступил вечер. Пора было заканчивать. Кристин попросила не выходить к прессе с объявлением о скором дефолте. А я попросил ее взять на себя некие обязательства по нашему спасению. Мы понимали друг друга, но были обязаны (по правилам игры) завершить встречу последним обменом мнениями – который постарались провести максимально вежливо.

Лагард: Дефолт – это кошмар для Греции.

Варуфакис: Согласен, но это кошмар также для МВФ и для Европы в целом.

Лагард: Да, да.

Варуфакис: Невыполнение обязательств перед МВФ повлечет за собой другие дефолты, Марио откажется предоставлять экстренную помощь, и наши банки умрут.

Лагард: Придется вводить контроль за движением капиталов…

Варуфакис: Мы не пойдем на это, Кристин. Это политическое решение. Да, ситуация непростая. Мы не спим по ночам. Но мы не можем принять контроль за капиталами в рамках валютного союза. Хотя готовимся к таким мерам с вашей стороны.

Лагард: Это было бы ужасно для Греции. Инфляция взлетит…

Варуфакис: Почему? Вы считаете, что после введения контроля за капиталами и превращения страны в своего рода протекторат без доступа к ликвидности нам будет лучше?

Мы сказали все, что требовалось сказать, но, когда встали, Кристин попросила меня немного задержаться. Она была «ошеломлена», по ее словам, моим рассказом о «треугольнике греха» как таковом и о наших банкирах в частности.

– Я юрист, я хотела бы понять… Знаю, что тема весьма щекотливая, но мне хотелось бы разобраться в происходящем.

Я поделился с ней своими планами по «очистке» банков. Согласно этим планам, Такис, мой спутник на борту рейса в Вашингтон, должен был стать главой ГФФС, а в ключевых банках предстояло появиться новым руководителям^[275]. Кристин кивнула, если и не одобрительно, то, по крайней мере, показывая, что у нее сложилось четкое представление о моих действиях и намерениях.

– Я поговорю с Марио, – пообещала она негромко. – Но результат гарантировать не могу.

Это было лучшее, чего я мог добиться, учитывая расклад перед встречей.

Словно в утешение, Кристин сделала мне прощальный подарок, посулила «покопаться» в прошлом тех представителей греческого истеблишмента, которые могли поставить под угрозу мою деятельность, – а потом поделиться со мной плодами своих изысканий. Она не сдержала слово (а я и не ждал, что сдержит), имел значение сам позыв.

– Еще раз спасибо, что пожертвовали ради меня своим пасхальным воскресеньем, – с таким прощанием мы расстались.