Отчаяние, восторг, абсурд
К концу марта все скудные финансовые резервы греческого государства ушли на погашение долга перед МВФ. Согласно условиям второго «спасительного» кредита, эти выплаты в размере около 1,5 миллиарда евро должны были обеспечиваться поступлениями от Европейского фонда финансовой помощи и того же МВФ, но оба фонда, естественно, умыли в этой ситуации руки, как требовала стратегия принуждения Греции к капитуляции. Точно так же ЕЦБ не захотел вернуть нам положенные 1,9 миллиарда евро, а полтора миллиарда евро от Пекина попросту заблокировали. Настоящее чудо, что моему министерству удалось наскрести 1,5 миллиарда евро для выплат МВФ, а также выполнить наши обязательства перед государственными служащими и пенсионерами. Отсюда следовало, кстати, что, несмотря на глубокий кризис, греческое государство живет вполне по средствам, а все разговоры о том, что я будто бы выманиваю кредиты у других европейских стран на выплату раздутых пенсий и зарплат – откровенная ложь.
Тем не менее, мы, что называется, уперлись в непробиваемую стену. У наших кредиторов был целый месяц на то, чтобы продемонстрировать добрую волю, пойти нам навстречу, сесть наконец за стол переговоров и обсудить реальные планы по преодолению греческого кризиса. Они сознательно пробездельничали весь этот срок. Брюссельская группа ни о чем не договорилась. «Тройка» отвергла все наши предложения, не выдвигая собственных. Мы не получили от них ни одного документа с какими-либо практическими советами, однако ведущие мировые средства массовой информации (и даже отдельные СМИ в самой Греции) уверяли, что греческое правительство не смогло представить на обсуждение проработанные планы, которые соответствовали бы «тщательно просчитанным» предложениям международных институтов. Широкая пропасть между видимостью и реальностью убеждала в том, что мы неуклонно движемся к гибели, нарочно завязав себе глаза. Требовались срочные меры. Настала пора либо сдаться, либо сражаться. Либо стиснуть зубы и вперед, либо погибнуть бесславно.
В качестве первого шага предстояло объявить, что мы не намерены далее гасить долги перед МВФ и перед ЕЦБ до тех пор, пока Еврогруппа и международные институты отказываются вступать в полноценные переговоры. 3 апреля в канцелярии премьер-министра состоялось неофициальное заседание «внутреннего» кабинета. Я прибыл в Максимос пораньше, рассчитывая переговорить с Алексисом наедине и убедить его в том, что решение назрело: он должен либо заявить о скором дефолте перед МВФ, либо позвонить Меркель и выторговать наилучшие, насколько возможно, условия нашей капитуляции.
– У вас не осталось выбора, Алексис, – настаивал я. – Чем дольше мы растягиваем нынешний застой, тем проще будет Вольфгангу и его присным вытурить нас из еврозоны, уморив голодом.
Алексис вовсе не пылал боевым задором. Явно смущенный, он завел свою обычную пластинку: да, мы объявим дефолт, но не сейчас.
– Так мы обвиним сами себя… Позвольте мне снова поговорить с Ангелой… Еще не время.
Я ответил, что мы и так кругом виноваты.
– Почитайте прессу, Алексис, – посоветовал я. – Каждый новый день СМИ отсчитывают как день, когда мы снова не сумели сделать ничего путного. – Мы ждали достаточно долго, демонстрировали готовность к компромиссу и всячески намекали, в том числе прямым текстом, другой стороне, что ищем взаимопонимания. 20 февраля мы обидели многих своих сторонников ради компромисса. И что в результате? «Тройка» нарушила соглашение уже через несколько дней. – Это было месяц назад, Алексис. С тех пор они только повышают ставки, а ваша Ангела отделывается пустыми обещаниями и ни во что не вмешивается. Если не сейчас объявлять дефолт, то когда?
Наш разговор затянулся на довольно долгое время. Алексис, не то чтобы покорно, а, скорее, из-под палки, соглашался, как у него вошло в привычку, со всеми моими доводами, однако решения принимал совершенно противоположные. Говорил он медленно и вяло, голос его звучал подавленно. В конце концов пришлось прерваться: остальные министры собирались в конференц-зале напротив кабинета премьер-министра. Я покинул его кабинет, чтобы присоединиться к коллегам и дать Алексису возможность немного передохнуть, прежде чем он откроет заседание, целью которого было не только проинформировать ключевых министров о положении дел, но и слегка их подбодрить.
Вскоре после того, как я занял свое место за столом, Алексис вошел в зал, и выглядел он чуть получше, чем несколько минут назад. Как обычно, он начал заседание с общей оценки ситуации; не было ни хороших новостей, ни утешительных прогнозов, и потому он снова начал хмуриться. Мрачные перспективы становились все очевиднее, и в зале все ощутимее сгущался мрак отчаяния. К тому моменту, когда Алексис умолк, все осознали неизбежность краха. Все министры, выступавшие следом за премьером, говорили с этакой грустинкой в голосе. Когда все желающие высказались, Алексис снова взял слово, чтобы подвести итоги. Он начал примерно так же, как завершал вступительный спич – медленно, негромко, почти сквозь зубы; повторно объяснил, насколько тяжело наше положение и чем оно чревато, а затем внезапно заговорил чуть громче и быстрее.
Прежде чем мы собрались тут, я разговаривал с Варуфакисом в своем кабинете. Он пытался убедить меня, что настала пора объявить дефолт перед МВФ. Утверждал, что они не выказывают ни малейшего желания идти на компромисс, дабы достичь справедливого, выстраданного соглашения, которое было бы экономически целесообразным и политически приемлемым для нас. Я объяснил ему, что сейчас неподходящее время для дефолта. Что мы обвиним сами себя, раз уж еще три месяца до истечения срока по договоренности от 20 февраля. Невыполнение обязательств перед МВФ повлечет за собой другие дефолты, и тем самым мы дадим Драги повод закрыть наши банки[262].
Вот так-так, подумалось мне, он принял решение у себя в кабинете – и не обмолвился об этом ни словом!
Выяснилось, что я ошибся, причем сильно. После короткой театральной паузы Алексис продолжил – его голос становился все громче, а облик вдруг приобрел страстность и даже некоторую величавость. С изумлением я слушал, как он говорит:
– Но знаете что, товарищи? Я думаю, что Варуфакис прав. Хватит! Мы играли по их правилам. Мы приняли их условия. Мы отступали, показывая, что готовы идти на компромисс. А они в ответ только изводили нас проволочками, а потом обвинили в том, что это мы затягиваем переговоры. Греция по-прежнему остается суверенной страной, и мы, ее кабинет министров, обязаны сказать – хватит! – Тут он поднялся и, еще повысив голос, указал на меня и воскликнул: – Мы не только объявим дефолт! Янис, садитесь на самолет, летите в Вашингтон и лично известите тамошнюю дамочку о том, что выплат МВФ больше не будет!
Министры загомонили, переглядываясь в подтверждение того, что они правильно все услышали. Это действительно был исторический миг. Мрак отчаяния рассеялся, словно раздвинули плотные шторы, и в помещение через окно хлынул солнечный свет. Как и все остальные (возможно, даже сильнее, гораздо сильнее), я позволил себе на мгновение предаться восторгу. Пожалуй, испытанное ощущение было ближе всего для кучки атеистов к тому неземному счастью, которое обретает верующий на причастии.
На выходе из Максимоса мы с Алексисом молча обнялись. Евклид последовал за мной, вид у него был измученный. Поскольку нам было по пути, я подвез его на своем мотоцикле. Фотография двух греческих министров на «Ямаха Икс-джей-ар» обошла весь мир. Вечером Евклид прислал мне сообщение: «Мои дочки ревнуют. Они тоже хотят покататься на твоем байке». Это был по-настоящему счастливый день, какие редко нам выпадали.
В ночи мы со Спиросом Сагиасом стали готовить юридический аргумент, который мне надлежало вручить Кристин Лагард. Спирос писал по-гречески в блокноте, я печатал на ноутбуке, а далее мы потихоньку совмещали греческую и английскую версии нашего официального письма директору-распорядителю МВФ. Суть письма, если коротко, заключалась в том, что, по мнению греческого правительства, фонду не следовало ожидать каких-либо выплат до тех пор, пока, во-первых, «Тройка» не приостановит поборы с Греции, в том числе текущие, и пока, во-вторых, ЕЦБ не прекратит изымать нашу ликвидность[263].
Между тем мой секретарь пытался дозвониться до офиса Кристин Лагард. Это заняло некоторое время, ведь на календаре была Страстная пятница[264]. Алексис хотел, чтобы я немедленно летел в Вашингтон, из чего следовало, что я прилечу туда в пасхальное воскресенье. Едва мы дозвонились до офиса Кристин и объяснили, что у нас возникли чрезвычайные обстоятельства, которые вынуждают настаивать на скорейшей встрече, нам сказали, что она готова пожертвовать пасхальными каникулами и принять меня в своем офисе вечером в воскресенье.
Долгий перелет в Вашингтон через Мюнхен скрашивал Такис Румелиотис[265], бывший представитель Греции в МВФ, успевший прославиться как еще один критик греческой программы фонда[266]. В моей сумке лежало официальное письмо, подкреплявшее те слова, которые я намеревался произнести, и гласившее, что министерство финансов Греции не будет перечислять МВФ очередной транш в размере 462,5 миллиона евро 9 апреля 2015 года. В уме я прикидывал, как наилучшим образом использовать надвигающийся дефолт для максимально безболезненного вывода Греции из роковой долговой петли. Долгий перелет вдобавок обеспечил мне время на редактирование документа, который, стараниями Джеффа Сакса и других моих помощников, мог стать конструктивной заменой «Меморандума о взаимопонимании». Перво-наперво дефолт, затем немедленное предъявление плана умеренных реформ для Греции – это был единственный способ встряхнуть кредиторов и разорвать порочный круг.
По прибытии в вашингтонский Национальный аэропорт имени Рональда Рейгана выяснилось, что моя американская виза больше не действительна, хотя формально до ее истечения оставался еще год; причина была в том, что я ушел из Техасского университета, чтобы участвовать в парламентских выборах в Греции. Разумеется, тот факт, что я был министром иностранного государства, которого ждала у себя через два часа глава МВФ, и что у меня были назначены встречи на следующий день в Казначействе США и в Белом доме, ничего не значил для сотрудников американской иммиграционной службы. Как любому другому иностранцу, мне следовало подать официальное заявление на визу через Интернет, что я и сделал прямо на иммиграционном контрольно-пропускном пункте. Это, конечно, доставило кое-какие неудобства, но в таком эгалитаризме иммиграционной службы США было что-то приятное.
Дополнительное время, которое потребовалось на пересечение границы, означало, что свой мобильный телефон я включил с солидной задержкой. И хорошо, потому что это подарило мне лишний час душевного покоя. Стоило включить аппарат, как на экране высветилось краткое текстовое сообщение от Алексиса: «Позвоните мне». Я тут же выполнил его просьбу.
– Послушайте, Янис, – сказал он, – мы решили пока не объявлять дефолт.
Ошарашенный, я выдавил:
– Кто «мы»? Кто решил, что дефолт не нужен?
Алексис ровным тоном перечислил:
– Я, Сагиас, Драгасакис… Мы решили, что неправильно делать это перед Пасхой.
– Спасибо, что сказали, – произнес я, внутренне весь кипя. Потом, постаравшись притвориться, что это известие меня ничуть не взволновало, я уточнил: – Что мне теперь делать? Сесть на обратный рейс? Какой смысл встречаться с Лагард?
– Нет, вы должны с нею встретиться. Действуйте, как договаривались. Ступайте к ней и пригрозите дефолтом.
Это было абсурднее всего, что я когда-либо слышал. Нет, ты не ослышался, сказал я себе. Нужны разъяснения.
– Что вы имеете в виду? Зачем грозить ей дефолтом, если вы уже решили, что дефолта не будет?
– Вот именно, – отозвался Алексис. – Пригрозите ей так, чтобы она встревожилась, позвонила Драги и уговорила того остановить изъятие нашей ликвидности. Тогда мы ответим взаимностью и сообщим, что никакого невыполнения обязательств перед МВФ не будет.
Приток адреналина уничтожил все признаки усталости и джетлага. Усилием воли сдержав рвавшееся наружу возмущение, я спросил, как быть, если Драги не согласится угомониться, услышав от Лагард, что я угрожаю дефолтом по долгу перед МВФ? Что тогда, Алексис?
– Они сдадутся, Янис, они сдадутся! – Алексис стал прежним собой, безосновательно оптимистичным.
– А если нет? Разве вы не понимаете, что, когда Давид выходит против Голиафа с одной маленькой пращой, глупо подвергать это оружие опасности? Наша праща – угроза дефолта. К ней следует прибегать только в том случае, если вы твердо намерены так поступить. Иначе, если будете грозить, а затем шмыгнете в кусты, когда враг раскусит ваш блеф, с нами будет покончено. Они перестанут опасаться вообще каких-либо угроз с нашей стороны. Мы слишком слабы, чтобы блефовать, Алексис. Как ваш министр финансов, я не могу позволить вам бесцельно размахивать нашим единственным оружием. Я не могу сказать Лагард, что мы готовы к дефолту, раз уж вы объяснили, что не собираетесь этого делать.
– Нет, вы скажете ей, что мы намерены объявить дефолт. Это прямое распоряжение премьер-министра.
Впервые за историю наших взаимоотношений Алексис надавил на меня. И чего ради? Чтобы впустую пожертвовать нашим единственным козырем. Мобильный телефон в моей руке внезапно показался нестерпимо горячим и невыносимо тяжелым. Смотря в спину Такису, который шел впереди, направляясь к выходу из терминала и к ожидавшей нас машине (вокруг вышагивали сотрудники посольства), я вдруг испытал такое чувство, будто нас разделяет пелена мук. Я завидовал ему: он не знает последних новостей, он свободен от тех мыслей, что будоражили сейчас мое сознание. Получается, Драгасакис и Сагиас переубедили Алексиса, пока я летел в Вашингтон? Или воодушевляющая речь Алексиса в Максимосе, когда он поддержал мой совет объявить дефолт, была просто-напросто уловкой, призванной поднять настроение членам кабинета, а на самом деле он изначально цинично не предполагал совершать этот шаг? Как я могу далее служить премьер-министру, который столь легкомысленно воспринимает пустые угрозы в адрес наиболее могущественного финансового института в мире?
Когда автомобиль тронулся, я понял, что нужно как-то утихомирить какофонию голосов в моей голове. В данный момент все равно не выяснить, что конкретно произошло в Максимосе, так что с этим обождем. Кристин Лагард дожидается меня в своем офисе в пустой штаб-квартире МВФ. А мой премьер-министр велел пригрозить ей действиями, которые, по моему мнению, необходимы, но которых, как он сам сказал, мы предпринимать не будем. Вот моя главная головная боль.