Сотрудничая с врагом
В воскресенье Йоргос Хулиаракис вернулся из Брюсселя с новостями. Он провел переговоры с ключевым представителем «Тройки», Декланом Костелло из Европейской комиссии, и тот, похоже, был настроен позитивно и намеревался помочь нам выдержать «экзамен» во вторник. Я спросил, показал ли Йоргос мой черновик Костелло. Да, ответил он, и в целом Костелло одобрил, но намекнул, что стоит изменить формулировки с учетом предпочтений и принятой в «Тройке» стилистики.
– Они довольны содержанием, но желают видеть список в привычном для них формате. Если не возражаете, я пойду к себе, немного передохну и переведу наш список на их язык, – предложил Хулиаракис.
Звучало неплохо. Придется изъясняться косноязычно, зато на содержание никто не покушается; это меня вполне устраивало.
Увы, Йоргос позднее явился ко мне с совершенно неприемлемым документом. Да, стилистика МВ тщательно соблюдалась, но мои правки, которые призваны были отражать нашу позицию, либо исчезли, либо оказались чудовищно искаженными. Я указал Йоргосу на стул и предложил посидеть рядом, пока я редактирую его текст. Сотрудничество давалось нелегко. Мы честно старались и даже достигли некоторого понимания, но становилось очевидным, что мы различаемся – аналитически, политически и культурно. Для Хулиаракиса составление этого документа было самоцелью. Для меня же сей текст являлся ступенькой к новому миру после согласования списка реформ, то есть к немедленной реструктуризации нашего долга. Без реструктуризации долга мой список реформ, вообще любая программа реформ, не имел смысла – с учетом предстоящих погашений. Греция оставалась бы в ловушке дефляционной спирали; такое государство, такое общество отвергает реформы и рано или поздно гибнет. На аналитическом уровне наши различия тоже проявлялись все сильнее. Чем дольше мы обсуждали налоговую и бюджетную политику, тем больше меня угнетала терпимость Хулиаракиса к нелепым экономическим моделям «Тройки», и за этой терпимостью я усматривал уныние и недостойное легкомыслие по отношению к этим мнимым финансовым показателям.
Министр финансов должен полностью доверять председателю Совета экономических консультантов при министерстве, который руководит группой экономических аналитиков, выполняющих для министра все расчеты, и который замещает министра на важнейших форумах. Я не мог настолько доверять Хулиаракису, но в этом не было его вины. Я сам не потрудился подыскать надежного и верного человека на эту ключевую должность и не настоял на своей кандидатуре вопреки воле вице-премьера. Тем не менее, у нас была работа, которую следовало выполнить поскорее. Много часов подряд, сидя бок о бок, мы правили многострадальный текст на моем ноутбуке.
Я менял формулировки в вордовском файле Хулиаракиса до тех пор, пока мы оба не остались удовлетворены. Сразу после 9 вечера мы отправили документ на просмотр Костелло. Ответ пришел примерно через три часа, даже чуть позднее. К счастью, лакмусовая бумажка не сработала: Костелло, к моему удивлению, не возразил против раздела с названием «Гуманитарный кризис». Более того, он даже не упомянул этот раздел, а вместо этого обратил мое внимание на два других вопроса, «способных вызвать серьезные проблемы». Речь шла о принудительном выселении и о приватизации.
Любой запрет на выселение семей-банкротов из основного места жительства жутко раздражал «Тройку». Она ведь сулила банкирам свободу выкупа и продажи всей недвижимости, большой и малой, на первичном и на вторичном рынке. Она требовала ликвидации предприятий и домашних хозяйств с долгами, компенсируя требование жалким пособием в несколько сотен евро в месяц, на которые людям предлагалось выбираться с той обочины истории, где уже очутились Ламброс и многие другие. Конечно, Костелло не мог знать о моей клятве Ламбросу (а если бы и знал, ему было бы на нее наплевать), но он был достаточно умен, чтобы понять, что я не соглашусь принять эти условия. Поэтому он предложил «изменить формулировку», цитируя его собственные слова: как насчет того, чтобы написать, что правительство обязуется «избегать» выселений без упоминания о запрете «на текущем этапе»? Хулиаракис сказал, что это будет разумной уступкой. Я согласился.
Что касается приватизации, Костелло наступал сразу на двух фронтах. Во-первых, он настаивал на том, чтобы мы не пересматривали результатов приватизации, проведенной предыдущими правительствами – и не останавливали те приватизационные процессы, которые уже запущены. Я признал необходимость уважать заключенные сделки, но предложил уточнение: пусть суд решает, следует или нет отменять результаты приватизации (я знал наверняка, что греческие судьи заинтересованы в восстановлении своих конституционных полномочий, дабы, впервые с 2010 года, получить возможность контролировать разграбление страны и отменять скандальные итоги поспешных распродаж)[226]. Во-вторых, «Тройка» наотрез отказалась принять мое предложение о создании нового государственного банка развития, который будет использовать государственные активы в качестве залога инвестиций и распределять полученную прибыль в пользу умирающих пенсионных фондов. Дипломатическое решение Костелло состояло в том, чтобы исключить это предложение из списка реформ, «поскольку для проработки этой идеи потребуется несколько месяцев, она не относится к числу тех, которые необходимо обсудить в ближайшем будущем». На эту уступку я также согласился, но мысленно пометил себе вернуться к данному вопросу в апреле.
После нескольких часов сна на красном диване в кабинете начался марафон встреч, в ходе которых я пытался заручиться поддержкой премьер-министра, коллег по «военному кабинету» и ключевых министров. У всех находилось что сказать по поводу того или иного пункта моего списка, а сильнее и ретивее всего мне оппонировали представители левой платформы и те, кто был близок к ним по убеждениям. С их точки зрения, переговоры с кредиторами вообще не следовало затевать, а составление списка реформ для передачи «Тройке» – и вовсе предательство. Они, напомню, считали «Грексит» единственной правильной целью; на мой взгляд, эта позиция была в корне ошибочной и противоречила тому мандату, которым нас наделили избиратели. Несмотря на перечисленные и прочие возражения, ко второй половине дня в понедельник, 23 февраля, мы достигли общего согласия.
Приблизительно тогда же я получил три письма от официальных лиц «Тройки», и в этих письмах каждый «рекомендовал» мне вернуть обратно те положения МВ, которые я вычеркнул. Каждый отправитель вдобавок, в отличие от Костелло, отмечал, что пишет как частное лицо, как «друг», желающий предотвратить «неизбежный тупик». Я сухо отписался всем, что не намерен «воскрешать» те поистине драконовские меры, которые вычеркнул из МВ и которых не требовал даже Костелло. Если угодно, добавил я, можете посоветовать вашим лидерам (Лагард, Московичи и Драги) отклонить мой список реформ в ходе телеконференции на следующий день.
В итоге еврочиновники сдались, неофициально согласились на мой список, отправленный в понедельник днем. Но без проволочек не обошлось. Зеленые отметки появились в электронной таблице голосования лишь ближе к полуночи. Была ли эта задержка тактической? Если даже нет, она изрядно помотала нам нервы. Я не хотел официально рассылать свой список до тех пор, пока мне не подтвердят, что его не отвергнут; поэтому приходилось ждать. Наступила полночь. Ничего. Затем, через десять минут, все трое чиновников вдруг откликнулись – с поразительной синхронностью. В 0:13 мой список ушел к Костелло и его коллегам в ЕЦБ и МВФ.
Можно подумать, что задержка в тринадцать минут никому не навредила. Но не стоит забывать о «шавках» пропагандистской войны, следящих за каждым твоим шагом. Во вторник утром мировые СМИ ссылались на эти тринадцать минут как на проявление моей некомпетентности, лености и неорганизованности. «Варуфакис опаздывает представить список реформ!» – таков был типичный заголовок того утра. Это обвинение я не мог оспорить, не объяснив, что тайно вел переговоры с кредиторами Греции, прежде чем официально передать список реформ Еврогруппе. Впрочем, поскольку обвинения в мой адрес в те дни сыпались косяком, это были мелочи. Зато брюссельская пропагандистская машина не замедлила выпустить другой заряд, потенциально куда более взрывоопасный.
Вскоре после того, как стало известно, что я опоздал с предъявлением наших предложений, Брюссель сам опубликовал этот список – за несколько часов до заседания греческого кабинета министров, созванного для официального утверждения предложений. Большинство моих коллег-министров еще не видели данный документ, и, по понятным причинам, их задело, что они ознакомились с его содержанием, просматривая новости на своих планшетах по пути в парламент. А уж заголовки сообщений и подавно превратили это обоснованное раздражение в политическую ярость, отчасти переросшую в личную неприязнь ко мне. «Список Костелло», – писали греческие СМИ, симпатизировавшие «Тройке»; «Варуфакис – последняя марионетка ЕС!» – кричала передовица левого сайта. Один из министров, входя в зал заседаний, одарил меня взглядом, в котором смешивались жалость и разочарование, и сказал, что и представить не мог, что я буду выполнять распоряжения Костелло.
Ошеломленный нелепым обвинением в том, что якобы Костелло являлся истинным автором моего списка реформ, я было хотел отмахнуться от этих сплетен как от очередной сфабрикованной лжи, вот только на сей раз у СМИ обнаружилась зацепка, на которой они и принялись строить кампанию против меня. Один умный журналист (позднее мы с ним подружились) выяснил, что, если открыть вкладку «Свойства» опубликованного в формате Microsoft Word документа, можно прочитать имя автора; программа считает автором того пользователя, на компьютере которого была создана первая версия текста. Услышав об этом, я схватил свой ноутбук, открыл документ со списком реформ, вошел в меню «Файл», щелкнул по вкладке «Свойства» – и увидел, что там написано «Деклан Костелло (ЭКОФИН)», а чуть ниже, в строке «Компания», стоят два слова, уничтожающие меня окончательно: «Европейская комиссия».
С началом заседания кабинета министров потребовалось привлечь всю силу воли, чтобы совладать с обуревавшей меня яростью и сосредоточиться на обсуждении. Едва добившись согласия всех министров, после двухчасовых дебатов, я вернулся в министерство и вызвал к себе Хулиаракиса. Да, признался он, документ, который мы с ним радикально отредактировали, изначально был создан Декланом Костелло в Брюсселе, а не им самим.
– Вы не посчитали нужным сообщить мне об этом? Не известили вашего министра о том, что документ, который вызвал мое недовольство, составлен нашим главным врагом? – спросил я. Ответом мне была тишина. – Допустим, сначала вы этого не заметили или вам было стыдно в этом признаваться. Но почему, когда мы с вами вместе работали над текстом, радикально изменяя содержание документа, созданного самым непримиримым функционером тройки, вам не пришло в голову меня предупредить? Хотя бы перед отправкой документа «Тройке»?
В манере, совершенно для него типичной, Хулиаракис пожал плечами; это показное легкомыслие и каменное лицо, по которому невозможно было что-либо прочитать, бесили неимоверно[227]. При иных обстоятельствах я бы уволил его прямо там и тогда, но, увы, о такой роскоши, как «нормальные» обстоятельства, мне за все время пребывания в должности оставалось лишь мечтать. Тут зазвонил городской телефон: начиналась телеконференция Еврогруппы. Я сел к аппарату, положил рядом свои заметки. Хулиаракис пристроился поблизости. Большая битва требовала полнейшего внимания.