Выборы против экономической политики

Драгасакис и Хулиаракис одобрительно закивали, когда я закончил. Луис де Гиндос, испанец справа от меня, казался обеспокоенным^[199]. Стоило мне умолкнуть, как Мишель Сапен, французский министр финансов, положил на бок табличку со своим именем (это стандартный способ просить слова). Йерун заметил и предложил французу высказаться.

Вскоре после заявления о моей готовности выполнить 70 % мероприятий по МВ в рамках нового партнерства я получил сообщение из Парижа: мол, французское правительство высоко оценило мой жест. А теперь Мишель пустился лирически осмыслять мою идею перекинуть мост от текущей греческой кредитной программы к планам нашего правительства и к заключению нового соглашения между Грецией и Еврогруппой. Прежде чем Сапен завершил выступление, Вольфганг Шойбле зловещим движением привел в боковое положение свою табличку. Позже я сообразил, что это был, наверное, первый и последний раз, когда Мишель Сапен осмелился выразить на заседании Еврогруппы недвусмысленную поддержку моим словам и идеям. Цепочка командования в рамках франко-германской оси должна была соблюдаться, как выяснилось, даже в первый час работы моего первого заседания.

Шойбле вперил в Сапена свой пронзительный взгляд и заговорил.

– Нельзя допускать, чтобы результаты выборов меняли экономическую политику страны, – начал он. – У Греции есть обязательства, которые не могут быть пересмотрены до завершения кредитной программы в соответствии с соглашениями между нашими предшественниками и «Тройкой». – Тот факт, что эта кредитная программа очевидно провалилась, его, по-видимому, не беспокоил.

Куда больше, чем уверенность Вольфганга Шойбле в том, что выборы не имеют значения, меня поразило его полное безразличие к отношению прочих к этой позиции. Его рассуждения были убийственно просты: если всякий раз, когда в каком-либо из девятнадцати государств-членов Еврогруппы сменится правительство, группе придется заново составлять общий план развития, совместная экономическая политика обречена на неудачу. Ну да, в чем-то он был прав: демократия действительно погибла в тот самый миг, когда Еврогруппа получила полномочия диктовать экономическую политику своим членам, не располагая при этом даже подобием федерального демократического суверенитета.

После выступления доктора Шойбле высказались и поддакнули несколько его чирлидеров, а их примеру последовали испанский, ирландский, даже бельгийский и австрийский министры финансов (хотя премьер-министры последних двух стран выразили поддержку нашему правительству на закрытых заседаниях)^[200]. Пускай многие участники заседания, в том числе министры финансов Литвы, Словакии и Словении, явно считали слова Шойбле по экономической политике истиной в последней инстанции, становилось очевидным, что даже противники мер жесткой экономии поддержат Германию (в случае Италии, Испании и Ирландии – из опасения, что «выскочка»-Греция сможет избежать того «наказания», которому они сами уже подверглись, а тогда их собственные народы, глядишь, захотят узнать, почему они согласились на пресловутую жесткую экономию). А небольшая, но сплоченная группа с Францией во главе боялась, видимо, что Шойбле припомнит им эту оппозицию в будущем, если они посмеют сказать «нет».

Когда мне предложили ответить, я попытался пролить свет на поистине платоновское презрение Вольфганга к демократии.

Рассуждения о том, будто нельзя допускать, чтобы выборы изменяли экономическую политику, вообще любую политику – настоящий подарок [основателю и лидеру Сингапура] Ли Куан Ю и его сторонникам, если не коммунистической партии Китая, которые придерживаются того же мнения. Конечно, существует давняя традиция сомневаться в эффективности демократического процесса. Но хотелось бы верить, что эта традиция давно забыта в сердце демократической Европы. Такое впечатление, что кризис евро повернул время вспять. Призываю вас объединиться и коллективно противостоять этому возвращению в прошлое. Демократия – не роскошь, доступная кредиторам и недоступная должникам. На мой взгляд, именно отсутствие подлинно демократического процесса в основе нашего валютного союза усугубляет кризис евро. Опять-таки, я могу ошибаться. Уважаемые коллеги, если вы считаете, что я ошибаюсь, если вы согласны с Вольфгангом, то приглашаю вас открыто сказать об этом. Давайте приостановим выборы в таких странах, как Греция, до завершения кредитных программ. Какой смысл тратить деньги на выборы и предлагать народам избирать правительства, которые все равно не смогут ничего изменить?

Драгасакис наклонился ко мне и вполголоса похвалил. Каковы бы ни были наши разногласия, он слушал меня с удовольствием. Но никто не успел ничего возразить или как-то прокомментировать – Дейсселблум объявил перерыв на десять минут, после которого заседание продолжится. Было уже 6 вечера, минуло полтора часа с начала встречи, но работа только начиналась: все понимали, что принципиальное значение имеет итоговое заявление, а не разговоры в процессе. Communique sans communication^[201]

До начала заседания я попросил секретариат раздать участникам заседания те три документа, которые мы подготовили, дабы все министры Еврогруппы могли ознакомиться с нашими предложениями на бумаге. Из секретариата сообщили, что возникли затруднения; Йерун Дейсселблум и Томас Визер подошли ко мне, чтобы объяснить, что распространить документы невозможно.

– Вы говорите, что не позволите раздать среди моих коллег несколько страниц с изложением наших идей по ключевым вопросам греческой кредитной программы, которую мы сегодня обсуждаем? – недоверчиво спросил я.

Да, именно так, ответили они. Но почему? В чем причина? Обоснуйте, пожалуйста, свой отказ, попросил я.

Ответ я получил уже в зале заседаний – от Вольфганга Шойбле. Он поведал, что, если бы ему вручили мои предложения, по закону следовало бы представить их в бундестаг, федеральный парламент Германии. А тогда, как говорится, весь ад вырвется на свободу, различные фракции и оппозиция примутся разбирать эти предложения под микроскопом. Как следствие, эти инициативы сгинут в бюрократической волоките, не получив даже шанса на рассмотрение в международных институтах. Вольфганг снова рекомендовал передать их напрямую в институты. (Упомяну здесь, что всякий раз, когда я пытался поделиться своими соображениями на бумаге с другими министрами на заседаниях Еврогруппы, мне препятствовали. Однажды Йерун сказал, что, вздумайся мне разослать свои предложения по электронной почте в другие министерства финансов, я нарушил бы протокол, а это означало, что предложения не подлежали бы рассмотрению.) Не желая конфликтовать сразу по всем вопросам – и дожидаясь черновика итогового заявления, – я предпочел промолчать.

Наконец раздали долгожданный черновик. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что для Греции документ неприемлем: по сути, этим документом Греция брала на себя обязательство завершить вторую кредитную программу в полном объеме и выполнить все требования «Меморандума о взаимопонимании» (хотя имелась оговорка насчет «максимального внимания и учета потребностей новых греческих властей в рамках программы»).

Эта «максимальное внимание» являлось современным вариантом правила, придуманного когда-то Генри Фордом для продаж модели T: вы можете получить автомобиль любого цвета при условии, что он будет черным. Из данной формулировки следовало, что общий уровень бюджетных поборов не подлежит обсуждению, но Афинам позволено самим решать, какая часть греческого населения пострадает сильнее. Словом, нам подсунули финансовый аналог выбора Софи^[202].

Я попросил слова и отметил, что проект Йеруна напрочь отвергает предложенное нами и поддержанное Францией стремление к наведению мостов между условиями МВ и мандатом нашего правительства. Впрочем, демонстрируя добрую волю, я готов принять этот проект за основу, если мы добавим к нему крохотное уточнение, имеющее важное значение.

– Нельзя ли поставить слово «исправленная» перед словом «программа»? – спросил я Йеруна.

Он заметно обрадовался моему предложению. Я и вправду сделал серьезную уступку, не потребовав вычеркнуть слово «программа».

– Вы соглашаетесь взять на себя обязательства по завершению исправленной программы? – уточнил он.

Я быстро переговорил с Драгасакисом и Хулиаракисом. Против этого варианта как такового выступили бы многие наши коллеги по кабинету министров, не говоря уже о парламентариях (справедливо вознегодовав по поводу любого упоминания о кредитной программе), но в конечном счете все зависело от толкования слова «исправленная». Мои товарищи по партии согласились со мной.

– Да, Йерун, мы готовы принять на себя обязательства по реализации исправленной программы, которая будет финансово обоснованной, финансово выполнимой, социально справедливой и будет подразумевать реформы, которые одобрит наш народ, – ответил я.

– Мы ненадолго прервемся, – заявил президент Еврогруппы.

В паузе я поболтал с моим испанским соседом Луисом де Гиндосом. Хотя я представлял правительство, которое олицетворяло смертельную угрозу для его собственного кабинета, личные отношения между нами были вполне теплыми.

– Знали бы вы, каково мне пришлось, когда я занял этот пост, а наши банки рушились один за другим! Это было ужасно! – сказал он и едва заметным кивком головы указал на Вольфганга.

Нет, трогательной дружбы у нас не сложилось, но несколько месяцев спустя в его офисе в Мадриде мы общались дружелюбно. С целым рядом европейских чиновников мне было легко и просто: они не делали гадостей, не проявляли мелочности и не выставляли себя глупцами. Мы могли расходиться в политических и идеологических пристрастиях, однако говорили на одном языке и разделяли желание докопаться до сути любой проблемы, которая перед нами вставала. Однажды я понял, что все эти чиновники имели опыт работы в «Голдман Сакс»!

Когда заседание возобновилось, Йерун хмуро сообщил, что Вольфганг Шойбле не может согласиться с добавлением определения «исправленная» к слову «программа». Тут Вольфганг включил микрофон и пояснил, что такое дополнение обяжет его передать документ на утверждение в бундестаг. Греческая кредитная программа, предусмотренная «Меморандумом о взаимопонимании», была одобрена парламентом Германии, напомнил он. Любая поправка требует дополнительного голосования. А поскольку срок действия программы истекает ровно через семнадцать дней, нет времени на согласование поправок, внесение их в бундестаг и рассмотрение. Следовательно, у греческого правительства нет выбора: оно должно взять на себя выполнение текущей программы или согласиться с тем, что греческие банки закроются 28 февраля. Внезапно обсуждение экономической политики Греции и программы реформ превратилось в конфликт двух парламентов. Вольфганг Шойбле ссылался на полномочия немецкого парламента, чтобы заставить греческий парламент отказаться от своих полномочий, но от меня вовсе не требовалось делать ему уступки – и я не собирался уступать. Судя по языку его тела, он это понимал.

Когда Вольфганг закончил говорить, Йерун уставился на меня с неприкрытой враждебностью.

– Янис, надеюсь, вы понимаете, что не можете себе позволить покинуть этот зал без согласованного заявления? Сроки вас поджимают. Любое продление программы подразумевает минимум две недели на рассмотрение в четырех парламентах, которые должны его одобрить, как полагается по конституции^[203]. Наш финский коллега известил меня, что их парламентский график весьма плотный, обсуждение вопроса о продлении вашей программы они должны начать не позже завтрашнего утра. Если сегодня вечером у нас на руках не будет общего итогового заявления, финский парламент попросту не успеет одобрить продление программы, и ЕЦБ придется закрыть ваши банки 28 февраля. Раздумывать некогда. Давайте примем заявление как есть, иначе поезд уйдет.

Глядя на них с Вольфгангом, я ответил:

– Сегодня печальный день для европейской демократии. При первом участии в заседании Еврогруппы недавно избранному министру финансов говорят, что все его доводы и идеи не имеют ни малейшего значения, а мандат его правительства никого не интересует. Ведь именно это вы пытаетесь до меня донести, Йерун. Вы утверждаете, что в силу технических ограничений на всевозможные парламентские процедуры, изменить условия программы невозможно, так? Даже принеси я сюда такие сумасшедшие предложения, которые всех привели бы в восторг, предложения, которые могли бы спасти мой народ от унижения и нищеты, – даже в этом случае никаких отклонений от согласованной программы не предусмотрено. Мой долг европейского демократа, мое бремя министра финансов страны-банкрота – ответить «нет» на этот ультиматум.

Тут вмешалась Кристин Лагард. Она напомнила о праве греческого правительства «быть услышанным» и вскользь затронула тему нашего долга, но аккуратно, чтобы не разозлить Шойбле.

Благодаря ее вмешательству в обсуждении всплыло новое определение в качестве возможной замены слову «исправленная».

– Вы примете скорректированную программу? – спросили меня.

Пришлось думать быстро. Я решил проявить гибкость. Новый вариант не внушал оптимизма – слово «скорректированная» подразумевало, что программа в целом обоснованная, хотя вследствие ее провала эту программу было невозможно завершить, и она нуждалась в исправлении. Однако мы могли бы согласиться на такое определение – если будет внесено уточнение в текст итогового заявления. Ради общеевропейского сотрудничества, сказал я, я буду рекомендовать премьер-министру Греции выполнить условия «скорректированной программы», если в заявление будет включено обязательство Еврогруппы содействовать нашему правительству в урегулировании гуманитарного кризиса, который обрушился на греческий народ в результате осуществления этой программы.

– Я не могу этого принять, – возразил Йерун. – Термин «гуманитарный кризис» слишком политический!

– Не больше политический, Йерун, чем попытка игнорировать гуманитарный кризис потому, что как раз политика мешает признать его разгул.

Было ясно, что мы зашли в тупик. Около 22:30 объявили еще один перерыв. В коридоре Кристин Лагард подошла ко мне и попыталась убедить в том, что слово «скорректированная» вполне приемлемо, в отличие от моего требования зафиксировать упоминание о гуманитарном кризисе в Греции.

– Вы же сознаете, что это зависит не только от меня? – спросил я. – У нас парламентская партия, которая встанет на дыбы, если я фактически дезавуирую наш мандат на первом же заседании Еврогруппы с нашим участием. А еще меня будет ждать выволочка от премьер-министра.

Далее я сказал, что разочарован ее и Поула Томсена молчанием: они ведь не пожелали сообщить Еврогруппе то, о чем говорили со мной в частном порядке. Кристин отмахнулась – мол, эти вопросы можно оставить на потом. Сейчас важнее всего опубликовать согласованное итоговое заявление и не допустить коллективного падения с обрыва. Я попросил подождать, пока проконсультируюсь с Алексисом.

Кристин Лагард толкала меня в объятия Вольфганга Шойбле, а еврокомиссар Московичи и французский министр финансов Сапен держали дистанцию; лишь единственный француз оказал мне моральную поддержку – Эммануэль Макрон, министр экономики Франции. Не будучи участником Еврогруппы, он, тем не менее, позвонил перед заседанием и пожелал мне успеха. Пока шли переговоры по итоговому заявлению, он засыпал меня эсэмэсками, интересуясь, как обстоят дела. Какие впечатления? Удалось ли найти взаимопонимание? Я отвечал, что готов уступить, чтобы не сорвать подготовку заявления. «Черновик вышел кошмарным. Будем надеяться, что они не проявят нелепого упрямства», – написал я. В 22:43 Эммануэль посоветовал мне сохранять спокойствие и искать компромисс, но только если к нам начнут прислушиваться. В 23:02 я написал ему: «Нас выгоняют… Навязывают условия, которые не принял бы даже Самарас».

Настала пора снова пообщаться с Драгасакисом. Я сказал ему, что мы могли бы выиграть немного времени, приняв «скорректированную программу», иначе рискуем тем, что наши банки закроются раньше, чем мы получим возможность подготовить страну к такому шоку. Он выглядел измученным и спросил, что я рекомендую. Я ответил, что сам склоняюсь к компромиссу, поскольку так мы, не исключено, все же сможем реализовать те планы, которые наметили и в которых задействованы банки. Драгасакис согласился, Хулиаракис его поддержал. А Алексис с Паппасом все это время в соседнем гостиничном номере готовились к предстоящему саммиту ЕС. В ходе заседания Еврогруппы я регулярно отсылал им текстовые сообщения. Теперь же следовало пообщаться с премьер-министром лично, пускай по телефону.

Мы проговорили почти час, хотя Йерун укорил меня – дескать, не принято, чтобы министр связывался с премьер-министром в ходе заседания Еврогруппы. Я ответил, что вряд ли принято вынуждать упомянутого министра принимать скоропалительное решение, чреватое мгновенным распадом банковской системы его страны. Наш разговор с Алексисом вышел бурным, однако, поскольку вокруг находилось множество людей, державшихся кучками и косившихся на меня, пришлось сдерживать рвавшиеся наружу эмоции.

Когда я зачитал Алексису название документа, где фигурировало словосочетание «скорректированная программа», он перебил меня: такой текст не одобрит даже кабинет министров, не говоря уже о парламенте. Я процитировал угрозу Йеруна насчет того, что «поезд уходит». Алексис спросил, какова позиция Драги (это было важно, учитывая, что именно ЕЦБ предстояло дать сигнал об отправлении пресловутому поезду). Драги молчит, ответил я, и выглядит несчастным.

Разговор продолжался, мой мобильный телефон нагревался все сильнее, а негодование в груди нарастало, и я, насколько помню, менял свое мнение три, а то и четыре раза, колеблясь между «Пусть катятся к дьяволу!» и «Давайте согласимся на это треклятое заявление и будем сражаться уже по поводу того, каким окажется содержание скорректированной программы». Драгасакис тем временем махал руками, показывая, что надо убедить Алексиса уступить. Я признался, что сам ни в чем не уверен и что мне нужна вера Алексиса в правоту нашего дела, чтобы не ошибиться. После десяти часов непрерывной конфронтации и нахождения в чрезвычайно враждебной обстановке у меня внезапно возникла настоятельная необходимость выйти из этой освещенной флуоресцентным светом комнаты без окон. Никогда не думал, что буду тосковать по холодным, темным и пустым улицам Брюсселя февральской ночью, что испытаю неодолимое желание выбежать на улицу, вымокнуть под дождем и глотнуть свежего воздуха. Но именно так все и было. В тот миг я понял, почему предыдущие греческие министры финансов могли поддаться давлению и смириться с превращением Греции в Подкормистан. Чисто по-человечески я им сочувствовал. Когда все закончилось и я вернулся в отель, то сразу позвонил Данае, чтобы поделиться с нею своими чувствами; среди прочего я бросил: «Не стой за моей спиной миллионы греков, которые поверили в нас, которые ждали, что я не стану поддерживать ненавистную для них программу в Еврогруппе, я бы, скорее всего, не стал сопротивляться. Как могли Папаконстантину, Венизелос и Стурнарас^[204] противостоять этакому колоссальному давлению, когда дома их поддерживали разве что олигархи и банкиры?»

Алексис, с другой стороны, находился поодаль от эпицентра событий и колебался гораздо меньше моего; в конце концов он решил проявить непреклонность. Восстановив уверенность в себе и получив указания, я было хотел обратиться к аудитории, но тут заметил, что прямо на моих глазах разыгрывается неблаговидная игра: Шойбле и финский министр финансов покинули зал. Едва они ушли, Йерун подошел ко мне и объяснил: нашему финскому коллеге пора ехать в аэропорт, чтобы успеть на самолет. Вольфганг тоже уехал. «Теперь, когда их нет, никакие новые исправления заявления невозможны. Либо принимайте его как есть, либо все кончено».

Да ладно, ответил я Дейсселблуму. Пожалуй, даже к лучшему, что Вольфганг ушел, поскольку мы не согласны с текстом этого заявления. Дело не в каких-то личных обидах и амбициях – у нас просто нет мандата на подобные действия. Уверен, прибавил я, что сам Йерун тоже отказался бы от сделки, выдай ему голландский парламент такое предписание.

Как ни удивительно, от моих слов Йерун разозлился пуще прежнего.

Я снова сел на место и заговорил с Драгасакисом, вводя того в курс дела. Он сомневался в мудрости решения Алексиса, но я сказал, что, при всех своих сомнениях, одобряю решение премьер-министра. Очень хорошо, что Алексис оставался на связи, но за пределами этого зала, где пыл обсуждения и напряженность обстановки затуманивали наши суждения.