Анна Егоровна давала последний урок. И заметно волновалась, совсем как девчонка. Зачем-то шаркала тряпкой по чистой доске, стояла у окна и комкала в руках маленький носовой платок, вышитый гладью.

И такой нарядной давно не видали ее в школе. Пожалуй, с того памятного первого дня, еще в старой церковной сторожке. В каштановых волосах черепаховый гребень, белая кофточка с кружевами и широкая — в сборках — черная юбка до пят.

Кончился урок, стали вспоминать и хорошее, и смешное, и горькое за все три года. И поджидали благочинного. А когда он пришел, Анна Егоровна подняла платок к глазам.

— Будем прощаться, друзья!

И у всех запершило в горле.

Любили ребята свою строгую учительницу. И ей, видно, не сладко было расставаться с маленькой кучкой смышленых, неоперившихся мужичков, не ведавших, как жить дальше, и с двумя девицами — с Настей и с Полей, — которым отроду было определено: вековать в селе до глубокой старости, нянчить чумазых ребятишек и считать в избе каждый кусок хлеба, каждую ложку масла.

Анна Егоровна всех поцеловала в голову и всем подарила по книжке — в память о школе. Димке достался хороший томик «Бывальщина и сказки» Павла Владимировича Засодимского, который умер в тот самый год, когда Шумилиных перепугала шаровая молния и родился у них Сережка.

Благочинный допустил всех поцеловать его пухлую руку. От руки остро пахло простым мылом, которым и мать стирала белье, и это было смешно. И что-то говорил благочинный. Кажется, любите друг друга, но не прощайте врагам своим. И напомнил, что надо ходить на исповедь.

Но его слова вошли в одно ухо, мигом вышли из другого. Со школой все было покончено! А на дворе цвела весна, и у каждого было вволю всяких своих забот.

Дед Лукьян Аршавский Колькину судьбу решил в два счета. И — то ли с радостью, то ли с горькой обидой на все — сказал твердо:

— Кончил ты свою науку, сдал экзамент в пастухи! Отродясь так было: и отец твой пастух, и тебе с кнутом поигрывать, думать думушку в ненастье, лапти сушить в вёдро, по чужим избам шти хлебать! Рожок с кнутом от Антона остались, вот их и унаследуешь!

А с Димкой было похитрей. Дед Семен сказал о нем матери:

— Плачь не плачь, Анна, а про гимназию надо забыть: я прикинул — не потянем. Да и время, леший его дери, совсем бестолковое: не хочу отпускать мальца к чужим людям. Конешно, учить будем, только повременим. По крайности, просидит одну зиму дома, буду его к рукомеслу приучать. Плотник — всегда человек… И в каждой хате он нужен… Да не реви ты, дурья голова! Сказал тебе ясно: поглядим!

— А с Колькой как? В подпаски? — Мать сидела на конике и, как впотьмах, перебирала на коленях складки у фартука. — Такой смышленый мальчик, и — сирота. Не чужой ведь?

— И он пущай с Димкой за рубанок берется: на па́ру-то веселей! Я кой-как свою жизнь прожил, под чужими окнами клюкой не гремел. Будет и ему кусок хлеба!..

Неделю после школы Димка с Колькой вволю наслаждались свободой: гоняли лапту, кидали черные зулусские ассагаи, шумно играли в войну.

А однажды вечером дед Семен сказал:

— Не время, Димитрий, баклуши бить. Ты свое отбегал. Завтра я тебя с Колькой буду к делу приучать. Вы про самострел гуторили? Вот с него и начнем.

Дед Семен выбрал подходящую еловую тесину, показал, как остругать ее рубанком, как сделать стамеской желобок для стрелы и прожечь старым шкворнем от телеги дырку для лука. А дверной крючок, чтоб держать тетиву перед выстрелом, сам укрепил на винте. И даже прошелся ножом по ложе, отделал ее, как у ружья, чтоб удобней было прижимать самострел к плечу.

Стрелы делал Димка из сосновой лучины. А Колька разбивал молотком шляпки у конских копытных гвоздей, загибал края на круглом железном клевце и помогал насаживать наконечники на тонкий конец стрелы.

Лук был из молодого дубка, а тетива из десяти суровых ниток, сплетенных в косу и натертых воском. Натянутая на крючок, она звенела, как басовитая гитарная струна.

На сорок шагов били из этого самострела в бегущего немца, нарисованного мелом на воротах сарая. Самострел вздрагивал, когда опускали крючок, тетива щелкала, как хлыст, и стрела так далеко уходила в дерево, что ее хоть клещами вынимай!

Потом немец приелся: он был убит сто раз. Рядом с ним нарисовали благочинного — в высокой камилавке, как ведро, и барина, схожего бородой на царя. И в них метко шли стрелы, да дед Семен осерчал не в меру и велел барина с благочинным заменить свиньей. И Колька нарисовал свинью, хотя Димка бился об заклад, что это не свинья, а бегемот.

Иногда стреляли без всякой цели: на дальность, и стрелу приходилось долго искать то в кустах, то в лопухах. Однажды сбили даже ворону, которая изловчилась под носом у наседки ухватить цыпленка.

Но самострел пришлось отдать Кольке.

С вечера, в пятницу, мать собрала вещи в корзинку и замкнула ее маленьким висячим замком. Потом истопила печь не ко времени, напекла пирогов с капустой. В старую Димкину тетрадь завернула кусок сала, насыпала соль в пустую спичечную коробку и все это увязала в белый платок.

Дед Семен повел Димку в баню, вымыл, как под праздник, пропарил на горячем полке и хорошо отстегал березовым веником.

— Завтра — в дорогу, — сказал дед.

Да Димка и сам видел, что Калуга теперь не за горами.

Рано утром въехали в обширный Брынский лес. И такой лесной красы Димка не видел еще ни разу: дерево к дереву, гущина, синяя еловая темень, бересклет в цвету, и высокими свечками — стройный можжевельник!

Белые колокольчики ландышей так и подступали к обочине. Лихо распевали соловьи, а на соловьиный лад — дрозды. Сидели они черными шишками на высоких маковках елей. Зяблики пролетали над дорогой и высвистывали: «Митю-Витю видел?»

— Вишь, какие пичуги, — усмехнулся дед Семен. — Все им надо. Про тебя, Димка, спрашивают!

Глухо, тоскливо ворковали горлинки. И наперебой перекликались кукушки. Одна еще не закончит свое ку-ку, а уже подает голос другая, третья.

Часа два ехали лесом, миновали Жиздру, деревушку Чернышино. И вдруг, заглушая согласный лесной хор птиц, заревел гудок и словно загудела земля.

— Чугунка, — сказала мать. — Скоро и станция! Билетик возьмем, сядем и поедем.

— Ты ему, Анна, полбилета бери, не промахнись. Не велик мужик, в угол забьется, и совсем его не видать промеж людей. А то накладно выйдет: полный-то билет, — сказал дед Семен.

— Возьму, батя. Я и сама так думала.

— Высадят с полбилетом! Куда я денусь? — забеспокоился Димка.

— Не бойся! Все так норовят ехать! — успокоил его дед Семен.

На станции не было людно, а шум стоял большой. По стальным ниткам путей бегали туда-сюда паровозики с широкой трубой, с номерком на боку и кричали, как кукушки, только куда громче. И земля под ногами тряслась.

Потом пронесся длинный красный поезд с большими дверями, а в дверях полным-полно солдат, и лошадей, и сена, сложенного тюками.

И откуда-то слева выскочил поезд на Калугу: загремел, запыхтел, лязгнул железом и встал как вкопанный.

Перед Димкой лезла в вагон старушка. У нее зябко дрожали ноги в новых лаптях и в чистых суконных онучах. И Димке передался страх, когда дед Семен подтолкнул его на высокую ступеньку и следом сунул корзину. И впрямь было страшно: дядька в красном картузе схватился за веревку и три раза ударил в набатный колокол. Кто-то свистнул так, что резануло по ушам. Поезд дернулся, как живой, и так шибко побежал от деда Семена, что Димка не успел ему крикнуть ни слова.

Пых-пых-пых! — мчался паровичок, дымя, как на пожаре и раскидывая искры. И Димка как раскрыл рот от удивления, так и стоял, пока мать не запихнула его в угол у окна. Все бежало за окном. А Димка сидел на месте. Здорово!

Сидели на месте и соседи. Им, видать, было не в диковинку. Они что-то жевали и переговаривались. Только старушка, у которой тряслись ноги, сидела, закрыв глаза, и придерживала рукой небольшой узелок.

Димка подумал, что если он теперь встанет, то оторвется от пола и полетит, как летят за окном перелески, овраги, деревушки, ручьи. И он крепко держался за лавку, хоть и хотелось ему пройти по вагону, поглядеть, что к чему: кто едет за стенкой, как держатся полки и зачем между окнами красная ручка, привязанная бечевкой к длинной тонкой трубе.

— Сколь ехать-то будем? — деловито спросил он у матери, когда немного освоился.

— Скоро Сухиничи. А часа через три Тихонова пустынь. Там пересядем на другой поезд, рано утром будем у бабушки.

— Ночью-то спать ляжем или как?

— Это, брат, богатеи спят. И не на голой лавке, а на матрасике: простынку берут с одеялом. А ты едешь в четвертом классе — и так хорош будешь! — засмеялся мужик, что сидел напротив и старательно обсасывал селедочный хвост.

— Понятно, — в тон мужику по-взрослому ответил Димка. — А у меня и вовсе полбилета! Просижу как-нибудь, как в ночном, у костра. Не кажин день езжу.

— Ну и помалкивай со своим полбилетом! Сиди, как мышка, вроде тебя и нет тут. Небось проголодался? В дороге всегда жрать охота. На вот голову от селедки, погрызи. Я досыта наелся. Теперь обопьюсь, — сказал мужик и вытер губы клочком бумаги.

Мать хотела достать сало, но селедка была интересней.

— Обойдусь! — Димка уже грыз соленую голову. — Харчи и дальше сгодятся, сама говоришь: всю ночь сидеть будем.

Но не успел Димка разобраться в селедочной голове, как на горушке справа промелькнули Сухиничи, и паровик подбежал к вокзалу.

Мужик опустил раму, и с перрона послышался шум, как на базаре: оживленные голоса разодетых женщин, прижимавших к груди букеты цветов, приглушенный смех и чья-то команда. И вдруг засуетились жандармы с медной бляхой на картузе: им дал приказ пожилой офицер в голубом мундире и блестящих лаковых сапогах.

По деревянному полу вагона загрохотал подковами на каблуках толстый жандарм с бакенбардами, как у деда Лукьяна Аршавского. Он бежал от двери к двери, расталкивая людей в проходе, придерживая левой рукой длинную саблю в чехле, и зычно кричал скороговоркой:

— Закрыть! Закрыть окна, господа!

— Душно ведь, — сказала мать, обмахиваясь платком.

— Не рассуждать! Приказ, господа, приказ! — И жандарм умчался в другой вагон.

На перроне оглушительно загремел духовой оркестр. Десять солдат дунули в медные трубы, перебирая пальцами круглые клапаны, а какой-то дядька стоял перед ними и красиво махал помелом на длинной медной ручке.

Сначала выдули какой-то веселый марш, и под него выстроилась на перроне шеренга солдат с винтовками на плече. А потом грянули без передышки российский гимн «Боже, царя храни!». И к вокзалу подошел на диво красивый поезд: вагоны деревянные, под ореховый цвет, окна широкие — как распахнутая дверь, занавески — как чистый снег по первопутку. И все кругом блестит, блестит — и ручки, и какие-то крючки, и зеркала.

Кто-то в том поезде раздвинул занавеску длинными тонкими пальцами с большим золотым перстнем, и показались какие-то сказочные господа, сплошь обвешанные золотыми бляхами: и на груди и на плечах. И замелькали широкие ленты на мундирах — красные, синие, голубые, и красивые бороды, холеные усы, и совсем удивительные лысины — во все темя и блестящие, как зрелый боб.

Вдруг все эти господа вытянулись в струнку, прижали руки к штанам. И к окну — прямо против Димки — подошел совсем знакомый мужчина — ростом с отца, с рыжеватой бородкой, как у Вади Булгакова, в зеленом мундире без всякого золота. Он курил длинную папиросу, улыбался и щурился, и под глазами у него висели большие мешки с морщинками. И лицо было не чистое: то ли в веснушках, то ли в следах оспы.

Не таким представлял себе Димка великого государя всея Руси: на портретах он всегда внушал ему какой-то безотчетный страх. Но Димка был почти уверен, что за окном стоит государь, и сказал матери, еще боясь своей догадки:

— Мама, уж не царь ли?

И эти его слова послужили сигналом. Кто-то крикнул «ура», и все навалились на Димку горячими потными телами и придавили куда крепче, чем в детской игре куча мала.

Он ничего не видел в своем углу, а видеть хотел, и крутил головой, кричал и отбивался ногами, и всем тыкал в нос селедочной головой.

Селедка мешала тянуться к окну, он сунул ее в карман и одним глазом все же успел еще глянуть на царя. Но царь уже отошел к окну напротив, и Димка увидел только спину, на которой складками морщилось сукно, когда государь махал кому-то рукой на перроне.

Да и это видение исчезло: паровичок дернул состав и быстро побежал к Тихоновой пустыни.

Димка выскочил из своего угла и заорал на пассажиров из соседних купе:

— Вот черти! И откуда вас нанесло! Не разглядел я толком царя!

Все схватились за животы. Давясь смехом, мать сказала:

— Да нельзя же так, Димушка!

— Можно, можно! Царь к моему окну подъехал. А они меня в угол зажали, дух не могу перевести!..

Так в разговорах о царе и доехали до Тихоновой пустыни. А когда стали выбираться из вагона, мужик, что угощал селедкой, помог вынести корзину и, прощаясь, сказал Димке:

— Эк тебя царь поддел: совсем про селедку забыл! Выкинь ее из кармана, а то штаны протухнут. Зачем из-за царя штаны грязнить?

Димка выкинул. Но пока жил в Калуге, от его новых штанов так и несло селедочным рассолом.