– И ты считаешь, что это будет правильно? – спросил президент.

– Считаю, Дэниел, – ответил Хосайя Брэнсон, с удовольствием, как всегда, называя президента по имени. Это удовольствие ему никогда не приедалось. – Прочти еще раз вот это, про Нигер, – попросил он.

Пауза, и потом голос президента в телефоне, низкий и густой. Насчет управленческого таланта Дэниела Грина могут быть разные мнения, но оратор он потрясающий.

– Наша приверженность свободе не может и не должна останавливаться на наших границах. Нарушениям прав человека, творимым войсками «Соджо Габа» и их предводителем, Идриссом Юсуфом, следует положить конец. Он берет детей Нигера и сгоняет их в свою армию, заставляя убивать своих соотечественников ради захвата власти. Нигер – одна из беднейших стран планеты – веками страдал под гнетом диктаторских режимов, и его народ не мог не отстать от других стран региона, несмотря на обильные природные ресурсы и живую культуру. Более того, отсутствие стабильного правительства создает трудности для поддержания порядка и способствует росту агрессивных террористических организаций, таких как «Соджо Габа». Кажется, что Нигер далеко от нас, но события в этой стране могут сильно затронуть безопасность и защищенность американского народа. Расцветающие в своем тайном убежище семена зла…

– Прорастающие, – перебил Брэнсон.

– Что такое? – спросил Грин.

– Семена прорастают или пускают корни, а не расцветают. И звучит лучше. Корни врастают – их нужно выкорчевывать. А цветы – кто их боится?

– Хм, – сказал президент.

Минутная пауза – Брэнсон решил, что это президент корректирует свою речь.

– Ага, – сказал Грин. – Я думаю, так правильно. Не то чтобы это сильно помогло. У этого гада Юсуфа армии детей. Даже если мы пошлем в Нигер войска, представить себе, как большие страшные солдаты США расстреливают девятилетних… в любом случае хреново. Могу тогда просто отдать выборы Уилсону.

– Дэниел, брось, – твердо сказал Брэнсон. – Ты знаешь, что это игра долгая. А день выборов еще пока далеко.

– Я это понимаю, Хосайя, – ответил президент. – И вижу не меньше сотни путей, как может стать еще хуже. Существенно меньше, как может стать лучше. У нас войска в Афганистане и в Сирии, и сейчас мы серьезно говорим о том, чтобы войти еще в одну страну. Доу падает каждый день на сто пунктов, другие индикаторы немногим лучше. Китай едва справляется с поддержанием порядка у себя дома, а мы с ним так сильно связаны, что любая волна у них на рынках гонит к нам рябь и через день уже у нас. Вот честно скажу, не понимаю: зачем человеку рваться к этой работе?

– Всегда можешь уйти в отставку, – ответил Брэнсон. – Нет закона, что ты должен выдвигаться на второй срок.

– М-да, – сказал президент задумчиво. – Но мне будет не хватать бесплатного самолета.

Он кашлянул, что, как знал Брэнсон, предшествовало сворачиванию разговора.

– Спасибо, Хосайя, – сказал Грин. – Благодарен, что ты находишь для меня время. Ты знаешь, как мне важна твоя точка зрения.

– Как же иначе, Дэниел. Всегда в твоем распоряжении, в любой момент, когда тебе будет нужно. Но если мы все уже обсудили, у меня тут…

– Кое-что все же осталось, – сказал президент. – Оракул.

Брэнсон стиснул телефон:

– Да? А что там с ним?

– Я видел тебя, Хосайя. В каждом ток-шоу, в каждой статье… ты этого Оракула истребляешь огнем и мечом. Все время называешь его антихристом.

– Дэниел, я верю своей интуиции. Я верю во все, что говорю. Народ про этого Оракула думает – так, прикол какой-то. Другие считают его спасителем. А я вижу, что очень мало кто понимает: он опасен. Меня Господь благословил трибуной, и я чувствую свой долг ею воспользоваться.

– Я понимаю, Хосайя. Но мне нужно, чтобы ты сдал назад.

Брэнсона бросило в жар.

Президент никогда – ни разу за все годы, что Хосайя был у него духовным наставником, почти за десять лет, как он появился в окрестностях Белого дома, – не пытался влиять на церковь Брэнсона. Никогда не просил об услуге, никогда не просил за него агитировать, и даже в тех штатах, где несколько слов во время проповеди могли сыграть существенную роль. И это, чувствовал Брэнсон, и было причиной столь крепкой дружбы. Никто из них ничего никогда не просил у другого, кроме дружбы и совета.

До этой минуты. Богом проклятый Оракул снова влезает в дела Брэнсона.

– Сдал назад? – переспросил он. – В каком смысле?

– Смягчил тон. Дело в том, что мы все еще мало знаем об Оракуле, но если он действительно может то, что вроде бы может…

– Не может, – перебил Брэнсон ровным уверенным голосом.

Президент помолчал.

– Я был бы благодарен, если бы меня больше не перебивали. Мне понятно, что у вашего преподобия есть своя точка зрения. Но все знают о нашей тесной дружбе, и если Оракул окажется тем… чем кажется, то я хочу иметь его своим союзником. Точка. У нас есть планы, как вступить с ним в контакт, – этим занимается Тони Лейхтен, и я не хочу, чтобы что-нибудь мешало его работе. – Президент заговорил совсем другим тоном: – Мы очень давно с тобой дружим, Хосайя. Ничего не было бы мне больнее, чем необходимость эту дружбу разорвать. Это мне меньше всего хочется делать.

Разорвать… дружбу? – подумал Брэнсон.

Он представил себе, какие круги разойдутся по воде, когда президент не захочет больше общаться с преподобным Хосайей Брэнсоном. Грин будет только первым, но весть разойдется – сначала к политикам, потом к бизнесменам, потом ко всем прочим. И ему конец. Конец.

А Оракул тогда – победит. Нет. Этого допустить нельзя.

– Дэниел, я сделаю, как ты сказал. Я сдам назад… но недавно я запустил небольшую рекламную кампанию, и там… ну… есть сильные выражения в адрес Оракула. Мы уже за нее заплатили и забрать деньги не сможем. Но я сделаю что могу, чтобы моя церковь от этой кампании дистанцировалась. – Молчание в телефоне. Брэнсон проглотил слюну, но продолжал: – И я не отменю передачу в прямом эфире, когда должно сбыться предсказание, которое этот гад про меня сделал. Это моя жизнь, Дэниел. Моя. Он меня взял на слабо́. И я съем этот стейк весь до крошки, без самой малейшей перчинки. На глазах у всего мира.

На другом конце провода молчали. Прошло пять секунд. Десять. И наконец президент заговорил:

– Хосайя, прости, я прослушал. Тут ко мне обратился помощник… мне нужно идти.

Телефон смолк. Брэнсон медленно отнял его от уха, опустил. Поставил на стойку перед собой, посмотрел на свое отражение в большом трехстворчатом зеркале на стене.

– Можете войти, – сказал он.

В гардеробную вошли трое – стилистка, ее помощница-гример и брат Джонас в темном костюме и при галстуке. Он держал в руке телефон и смотрел на него с таким видом, будто ему только что нагадила в руку дрессированная мышка.

Гример взяла с косметической палитры небольшой марлевый тампон и начала, ни слова не говоря, пудрить Брэнсону лоб.

Она как раз этим занималась, когда позвонил президент, и Брэнсон велел всем выйти.

– Джонас, – сказал Брэнсон. – Я решил развернуть ту рекламную кампанию, про которую мы говорили. Давай переведи агентству начальную плату и скажи, чтобы начинали сразу.

Кампания была по всем СМИ – Интернет, радио, печать, даже несколько тщательно выбранных каналов ТВ, и целью ее было посеять сомнения насчет происхождения Оракула, его намерений и возможностей. В презентации рекламное агентство сфокусировалось на одной ключевой концепции: превратить всю паству в сыщиков Христовых, чтобы всматривались в своих друзей и соседей, нет ли среди них Оракула.

Джонас не шевельнулся. Он все с той же недовольной физиономией глядел на телефон.

– Джонас, ты меня слышал? – спросил Брэнсон.

– Да, ваше преподобие, – ответил тот пустым голосом. – Но посмотрите вот на это.

Он протянул Брэнсону свой телефон.

На экране был Сайт – знакомые строки черного текста, двадцать с чем-то предсказаний, которые Брэнсон уже столько раз читал, что они стали ему знакомы как Писание. Под ними должен был быть почтовый адрес Оракула с дразнящей надписью: «Это не все, что я знаю», но сейчас адрес и надпись были ниже. Под прежними предсказаниями появились новые предложения – двадцать три, перенумерованные, как и первый набор. И формат казался идентичным: будущая дата и несколько слов, описывающих назначенное на этот день событие. Но новые предсказания были не совсем как старые.

Каждое было написано красным, и цвет этот горел на белом фоне. Кровь на снегу.

Брэнсон стал переваривать двадцать три новых предсказания, быстро глянув сперва, нет ли там его имени, потом второй раз, их содержание, и третий раз – очень медленно, вдумываясь в значение текста.

– Вон, – сказал он. – Все вон, кроме Джонаса.

Стилист и гример положили инструменты и вышли, не говоря ни слова. Брэнсон поднял телефон, показывая Джонасу экран.

– Сайт… изменился, – сказал он.

– Может быть, не так все плохо, как кажется, – заговорил Джонас в некотором отчаянии. – Можем добавить финансирование нашим программам поиска. Наши священники помогают людям по всему миру, нужно только объяснить, что…

– Хватит, Джонас, – перебил Брэнсон. – Мы предвидеть будущее не умеем, поэтому с Оракулом конкурировать не можем. А раз не можем, значит, либо его не будет, либо нас. Вот так все просто.

– Это что-то меняет насчет встречи в Дубае? – спросил Джонас.

– Да. Назначь ее пораньше. На самое раннее время, когда мы сможем там всех собрать.

Он встал, отдал Джонасу телефон. Снял с шеи бумажный воротник, расправил ярко-синий галстук. Посмотрел на свое отражение в зеркале.

Сильный, подумал он. Такой сильный с виду. Никто даже не догадается, что ты только что получил по яйцам.

Он вышел из гардеробной и направился к паперти, слыша усиливающуюся музыку, восторженные крики активистов, разогревающих паству, радостные возгласы собравшейся публики. Брэнсон прибавил шагу, желая оказаться там, набраться энергии от своего народа, перезарядить аккумуляторы толикой старой доброй Иисусовой любви.

Он прошел через кулисы к краю паперти, взял у юной стажерки микрофон и улыбнулся в ответ на ее улыбку. Встал перед собравшейся публикой, услышал рев, когда его увидели. Приятный звук, что ни говори.

Ему трудно было смотреть в публику – прожектора светили прямо на него, и ясно были видны только первые ряды.

А в этих рядах у каждого третьего, если не больше, был в руках телефон, и каждый смотрел на экран, ничего вокруг не видя. Экран размером с колоду карт, с красными строчками на белом фоне.