Русская эскадра уже два месяца как отчалила из Севастополя и шла к испанскому острову Тальма. Там предполагалось встретить французскую эскадру, которой командовал адмирал Того. Русской эскадрой командовал адмирал Рождественский. Война с Францией шла уже три года… Более месяца простояли в итальянском городе Кильяре. Там все научились матерно ругаться. К тому же произошло много происшествий. Часто на флагманском броненосце появлялись такие приказы…
«Может, — думал Андрей, — в Алешке и в самом деле есть что-то незаурядное? Наверняка. И в аэропорту он сказал такое, что до сих пор не забывается: «Разве можно привести другого отца? Я считаю, отец, как и жизнь, только в единственном числе. То же самое я думаю про мать. Приедешь ты насовсем или не приедешь, но я твердо решил написать рассказ про маму, про ее трудную жизнь. Я знаю ее жизнь, хотя она об этом и не догадывается. Тем лучше для нее».
«Вот ведь как! — удивлялся Андрей. — А мы первоклашек всегда считали детьми. Малышами. А эти малыши себе на уме. Они все видят. И видят, получается, даже глубже иного взрослого. В жизни всегда так — дети, которым пришлось пережить нелегкое детство, раньше становятся взрослыми. А порой действительно и незаурядными людьми. Где ты теперь, мой необыкновенный Алешек? Что ты теперь пишешь? А писать тебе надо. Обязательно надо. И я верю, что ты будешь большим человеком. Больше, чем сын моего соседа. Надежды на него возлагались тоже немалые, и в чем-то он их оправдал. Работает теперь в знаменитом отделе главного конструктора по судам на подводных крыльях. Правда, работает рядовым конструктором. Ну и что, может, и это совсем неплохо! Быть в большом деле рядовым — это почетно. Даже в великой войне, такой, например, как Отечественная, в победе нашего народа над фашистами рядовые были главной силой. Старайся, сынок, стать главной силой. Дай-то тебе бог счастья».
— Андрей, ты что? Заснул, что ли? — вывел его из раздумий брат. — Твой ход.
«Правильно, брательник, мой ход. Но я еще не знаю, каким он будет». — Андрей встрепенулся и хотел оценить ситуацию на доске, но сделать ему этого не удалось: в проеме двери показалась сестра и энергично замахала рукой, приглашая братьев к столу.
В большой комнате, пусть и не так резво, как прежде, но радостно-нетерпеливо суетилась, накрывая на стол, мать. Она с видимой гордостью выставила приберегаемую для такого случая бутылку хорошей московской водки и, довольная, улыбнулась, приговаривая:
— Выпейте, дорогие мои, сегодня не грех. Давно не собирались вместе.
Андрей дружно чокнулся со всеми и опрокинул рюмку одним глотком, как в лучшие годы, закусил, но от следующей наотрез отказался, объяснив это тем, что завтра ему предстоит большое совещание и вообще предполагается очень нелегкий день. От чая, правда, не отнекивался. За чаем, с удовольствием пробуя разные сорта варений, проговорили допоздна. Мать, глядя на Андрея, который вроде бы и не торопился уходить, предложила:
— Может, переночуешь? Вместе с Сергеем. Его девчонки у свахи остались.
Это в планы Андрея не входило, и он стал собираться: надел плащ, шляпу. Брат и сестра вышли проводить его. У подъезда постояли, поговорили, потом обнялись, поцеловались. Андрей долго держал их в объятиях не отпуская, с болью думая о том, что у них тоже одни девчонки. Хорошо, что где-то там, далеко, живет его сын Алешка! Пока стояли на улице, брат и сестра продрогли, и Андрей, заметив это, велел им возвращаться, а сам, сделав несколько шагов, повернулся, увидев своих, приподнял шляпу и помахал ей, отходя от них все дальше и дальше, и вскоре совсем исчез в густом сумраке осенней ночи.
Он не стал дожидаться дежурного трамвая и намеренно неторопливо отправился пешком, глубоко, всей грудью вдыхая прохладный и влажный воздух. И думал, думал о предстоящем обсуждении на парткоме. В том, что придется несладко, он не сомневался. Кое-кто наверняка попытается свести старые счеты, топтать будут, прикрываясь как щитом моральным кодексом, правилами общежития, нормами и обязанностями… Неужели же он и в самом деле морально разложившийся человек? Преступник, которого нужно без пощады загнать в угол? Неужели за то, что есть у него сын Алешка, требуется уничтожать, давить, мять, чтобы больше уже никогда не поднялся? А дома, потом, после заседания, когда молва поползет изо всех углов как едкий дым, — что тогда скажут дома? Что решат? Им ведь тоже отмахнуться от него не так-то просто: сколько вместе прожито, выстрадано. Наверное, все взвесят, обсудят. Свои все-таки люди. Хотя, конечно, и взрослые. Дело их, как решать. Одно ясно: все решения о нем, определение линии поведения по отношению к нему на будущее, все акты о делах и жизни Андрея Лопатьева — это будет завтра. Потом. И еще потом. «Глупые люди, — подумал Андрей с неожиданным спокойствием, смешанным с тихой печалью, — они забыли об одном — о главном судье Лопатьева, о самом Андрее Лопатьеве. Если всевышний судья — бог, то на земле человек — сам главный судья себе. И я могу сейчас опередить всех. Вот и мост, который устал от людей, одряхлел от времени. До середины его всего полтысячи с небольшим шагов, полтысячи. Пятьсот шестьдесят, точнее. И на мосту почти безлюдно. А пройду разок-другой — вообще никого не будет».
В голове у Андрея зашумело, застучало, сдавило больно виски. Он понимал, что снисхождения, тем более прощения, ему завтра не будет, и был готов к этому. Но не мог смириться с тем, что его чувства, его отношения с Полиной, его радость и гордость за сына Алешку выставят на всеобщее обозрение, будут обсуждать и осуждать, планомерно, расчетливо, а потом столкнут под ноги и растопчут то, что ему так дорого, незаменимо и уже, быть может, невозвратно потеряно…
На мосту — никого. Еще тысяча сто двадцать шесть шагов позади. Андрей прошел взад-вперед уже раз пять. И все думал, думал, напряженно и лихорадочно, словно в исступлении, и с жутким чувством, аж волосы вставали дыбом, глядел туда, вниз, где текла Ока, неся свои воды великой реке России — Волге. Там, в черном отблеске фонарей. Андрей видел конец своих страданий.
С реки тянуло холодом. На мосту гулял ветер, рычал, свистел, злобно ударял в перила. А когда он затихал, река тоже успокаивалась, лишь покачивались на воде отражения огней, да небо смеялось звездами над людской суетой. Но человек не звезда. Он песчинка, которую отшлифовывают и природа и общество, сформированное природой, борьбой с ней. Человека всю жизнь шлифуют. Обтачивают. Создают из него этакий идеал разумного существа на планете, идеал личности, которая всегда что-то должна. А зачем? Зачем вся эта суета? Хочу быть просто человеком. Без красной книжки в кармане.
Андрей продрог. Его трясло как в лихорадке. «И вода холодная, — подумал он. — Это даже хорошо. Сразу судорогой сведет ноги — и все. Конец». Он нагнулся и посмотрел вниз: свет фонарей, растворяясь в воде, колыхался, словно подмигивая ему, манил его туда, в холод и тьму. И тут Андрею показалось, что его все время кто-то подталкивает вниз, словно подсказывает решение. Этот кто-то постоянно был рядом, но чуть в сторонке и гнусно нашептывал, гнул свое, дурманил Андрею голову, мутил сознание. Он даже обернулся невольно, но никого не обнаружил рядом, хотя смотрел внимательно. А мысль продолжала звать настойчиво: туда, вниз, туда, вниз — и все. Все кончится. Будто кто, оставаясь невидимым, нашептывал ее Андрею.
Всю жизнь Лопатьев не выносил, когда на него пытались давить: решения он всегда старался принимать самостоятельно, по собственной воле. И теперь все в нем воспротивилось этому навязчивому, услужливо-настойчивому воздействию. Он решил еще раз пройти по мосту, сделать еще тысячу сто двадцать шесть шагов. В шестой раз. Вот опять середина моста. Самое высокое место, около тринадцатого столба. Чертова дюжина. И вокруг никого. И транспорт не ходит. Безлюдно и гулко. Все в гуле. Тишина всегда гулкая, звенящая, до боли в голове. Материя ни на минуту не прекращает своего существования, она всегда в движении.
Андрей решился и содрогнулся от своего решения. Он встал у ограждения и наклонился, и сразу шляпа слетела с головы и беззвучно скрылась под мостом, отнесенная ветром. «А где шляпа?» — спросят дома. «Разве дело в шляпе?» — как-то отстраненно скаламбурил он, глядя вниз и с ужасом представляя себе полет и удар о воду… А тот, невидимый, что был рядом, нагнетал жаркого шума в голову — и все в ней звенело. Но среди этого звона в сознании Андрея, затуманенном и поколебленном, всплыла вдруг неожиданная мысль — даже не мысль, а образ, четкий и зримый. Он словно наяву увидел перед собой ту самую сберкнижку, которую оставил сестре Полины, чтобы она передала Алешке. В ней значилась жалкая сумма — восемьсот шестьдесят девять рублей. Андрея будто отбросило от перил. Он выбежал, спасаясь от мнимого подстрекателя, на середину моста. Шум и звон в голове разом прекратились, мысли стали ясными и отчетливыми. «Восемьсот шестьдесят девять рублей? И это на всю жизнь? Неужели твоя помощь Алешке, кровному сыну, этим и закончилась? Стыдно! А как злорадно упрекнут тебя, Андрей, там, в другом городе, когда узнают обо всем! А что подумает сам Алешка? Вот это, скажет, отец, родил и бросил как звереныша на произвол судьбы. А дочь, которая, готовясь замуж, все еще играет в куклы? А что скажут друзья, родные, знакомые? Все осудят. И правильно. Скажут, за что оставил, бросил детей одних, сиротами? Живите, боритесь как знаете, а он, видите ли, устал, измучился. И нашел же, дурак, выход из положения!‥»
Андрей словно протрезвел. Он увидел мокрый, темный асфальт под ногами и две стальные светлые ленты рельсов. По мосту громыхая прокатил дежурный трамвай, и Андрей с теплотой, как живому, близкому существу, посмотрел ему вслед. «Нет, нельзя мне уходить из жизни. Зачем укорачивать ее, единственную и без того такую непродолжительную? И стоит ли так пугаться завтрашнего дня? Ведь не звери, люди с тобой говорить будут. Пусть разговор будет строгим и даже жестким. Ну и что? Будь добр, найти в себе смелость и мужество, чтобы достойно ответить на все, о чем тебя спросят. Нечего бояться спроса. Надо всегда быть готовым к тому, чтобы ответить за себя, за свои дела… Милая Полина, — подумал он, — разве я был не прав, когда говорил, что если родишь мне сына, то это вызовет столько осложнений в моей жизни, так круто ее изменит, повлечет столько самых неожиданных, самых невероятных последствий!‥ И что же? Да, я еще не знаю, как удастся мне все выдержать, но я готов идти на все, готов отвечать за все!»
Андрей взбодрился. И тут, затарахтев, в нескольких метрах от него резко сбавила скорость патрульно-постовая машина. Высунувшись из кабины, милиционер внимательно и подозрительно наблюдал за ним. А когда увидел, что человек твердо зашагал в сторону нагорной части, резко нажал на газ — машина звучно, будто довольно, чихнула и, набирая скорость, покатила вперед.
«Сегодня же, — решил Андрей, — еще до заседания парткома расскажу обо всем Анне». Ему было холодно, он поднял воротник плаща, втянул голову в плечи и, постепенно ускоряя шаг, двинулся вслед за машиной.
Домой Андрей вернулся — это было впервые в жизни — в три часа ночи. Жена и дочь не спали; увидев его, заплакали не сговариваясь одновременно. Лопатьев был неузнаваем: лицо побледнело, осунулось, в волосах заметно прибавилось седины, но особенно резкой белизной выделялись виски.
Сам он не видел этого, думая о другом: «Они меня ждали, они, мои родные, обе плачут». Это вконец растрогало Андрея, и он решил ничего Анне не говорить и никуда не уезжать — оставить все, как сложилось за долгие годы. А если все же возникнет необходимость сделать какой-то шаг, то сделает его после решения бюро, в зависимости от того, каким оно будет и как поведет себя Анна, когда узнает всю правду.