Кабинет партийного бюро находился на втором этаже, в большой, метров двадцати пяти, комнате, соседствующей с красным уголком, за черной, обшитой дерматином дверью с никелированной табличкой «Партбюро». Андрей бывал здесь не раз то в связи с выборами, то по делам общества «Знание», в котором он числился лектором по вопросам научно-технического прогресса. И беседовали с ним здесь всегда как с равным. Сегодня другое дело: сегодня моральный облик Андрея Лопатьева — второй вопрос повестки дня заседания бюро. Своего рода подсудимый. Как ни крутись — назвать иначе нельзя. Весь день до начала заседания Андрей пытался представить себе его ход. Вот дожил, достукался. И хотя в объявлении по второму вопросу написано лишь два слова — «Персональное дело», все в коллективе уже знали, что обсуждать будут Лопатьева за аморалку, за то, что завел на стороне любовницу и заимел от нее сына. Одним словом, у человека появилось две семьи. «И не подумаешь, — рассуждали иные, — что этот тихоня Лопатьев докатился до такого. Две жены. Две семьи. Два ребенка». Весь день эта тема занимала главное место в любых возникавших по поводу и без повода разговорах. Андрей знал, догадывался об этом и старался не выходить лишний раз из своего кабинета. Сотрудники отдела сочувствовали ему и пытались с пустяковыми вопросами ему не надоедать, а если он сам за чем-либо обращался к ним, то умело вовлекали его в решение массы наболевших проблем. Андрей заметил это и оценил. И все же весь этот ужасный день он чувствовал, как предательски горят щеки, как при обращении к нему коллеги избегают смотреть ему в глаза. Были среди шапочно знакомых в основном по общественным делам и такие, кто с интересом заводил разговор о бюро, бесхитростно спрашивал: «Андрей, ты что, и в самом деле завел две семьи?» — «А тебе это важно?» — вспыхивал в ответ Лопатьев. «Нет. Но все-таки. Такое в наше время не часто встретишь. Смелый ты человек…»

А что пришлось выдержать перед бюро дома, когда он вернулся под утро поседевший, осунувшийся, с желанием наконец-то честно и откровенно рассказать обо всем Анне! Она, как показалось ему, была готова к этому: встретила его тихая, убитая горем, его душевными переживаниями, хотя наверняка еще не знала существа дела. Выждав, когда ушла на практику Светланка. Лопатьев, сидя на диване и обхватив голову руками, сказал:

— Анна, я хочу тебе кое-что сообщить.

Такое чуть ли не официальное обращение, а не привычное Аня, Анюта насторожило жену, и моментально, на глазах, из притихшей, родной и близкой она превратилась в подобравшуюся, словно зверек перед прыжком, неприступную, колючую и чужую.

— Ну говори, что там у тебя? — В глазах ее была напряженная настороженность и даже больше — злость. Конечно же, она предполагала, что за этим «кое-что сообщить» хорошего ожидать не следует. И еще раз напомнила: — Я слушаю. Говори.

— У меня… Я… Понимаешь, сын растет… Алешка…

— Где это у тебя? — нереально буднично уточнила Анна.

— Там… Ну, понимаешь, в отпуске… Встретил женщину… И вот — Алешка…

— Давно? — зачем-то спросила она.

— Да. Восемь лет назад.

— Господи, за что мне такое… — не выдержала Анна. — Я давно чувствовала, что у тебя кто-то есть. «Что-то ты, Аня, похудела»… — с гневом передразнила она мужа.

— Ну разве в этом дело? — виновато перебил ее Андрей.

— И в этом тоже. Значит, тощая жена надоела. К другой пошел, к полной. Я тебе жизнь отдала, негодяй! Забыл, видимо, благодаря кому аспирантуру кончил. Ведь бросил бы, бросил. И только я, дура, была категорически против. Успокаивала тебя. Уговаривала как путного не делать этого. Дескать, пока молодые, перебьемся, выдюжим как-нибудь. Зато потом легче станет. Вот чем мои страдания обернулись: для нее учила. Рук своих не жалела. Здоровьем своим не дорожила. И вот получила за все благодарность: сын, видите ли, у него растет. — Анна передохнула и резко бросила, как отрезала: — Ну и катись к ней! Лети к сыну, а дочь бросай. Куда память подевалась. Вспомни, как сам рос без отца?

Лицо Анны покраснело от гнева, глаза лихорадочно блестели. Она быстро осмотрелась по сторонам, словно что-то отыскивая. И вдруг, распахнув дверки книжного шкафа, начала швырять в мужа книгами, крушить заведенный им на полках порядок, приговаривая:

— На, предатель! Иуда! За все мои муки. За все страдания. Иуда… скотина!

Андрей не знал, как воспримет его сообщение об Алешке Анна, однако, что она поведет себя так, не предполагал. Увертываясь от летящих в него книг, он вскочил с дивана, схватил Анну за руку.

— Перестань! Книги-то тут при чем?

Анна пыталась вырваться, дергалась, кусалась, пинала его ногами. Андрей крепко держал жену, и ему было стыдно и до боли жалко ее.

А распалившаяся Анна продолжала кричать зло, негодующе:

— Пусти, предатель! Оборотень! Не прикасайся ко мне! — Она заплакала. И уже сквозь слезы причитала: — Уйди с глаз моих долой! Видеть тебя, иуда, не могу! Уезжай, чтобы духа твоего здесь не было. Отольются тебе еще мои слезы…

Андрей, понимая, что говорить с Анной в таком состоянии бесполезно, накинул плащ, надел старую шляпу вместо той, что упала в реку, и отправился на работу. Неужели все? Конец и здесь? Нет, пока еще рано так думать. Анна в горячке, бывало, наговорит, накричит. Потом недели две, месяц даже ходит, не разговаривая, не замечая, будто и нет у нее мужа. А потом, когда все взвесит, отойдет, успокоится, снова начинает обращаться, готовить еду на троих. И постепенно все становится на свои места. Понимает, строить новую жизнь, семью ей тоже уже поздно. С другой стороны, зачем ей новая семья? Зачем новый огород городить на склоне лет? Анна еще отойдет, успокоится. И потом уже не так зло, как сегодня, скажет: «Куда от него денешься. Вот, идол, на мою голову навязался». Отойдет не отойдет, размышлял Андрей, а хорошего мало. Что делать? Как быть? И сразу возник непростой вопрос: где жить? Наверное, снова на даче. Холодно там теперь. Хорошо еще, что дров успел привезти. Месяц на даче прожить можно. Но если до других каких-то лучших времен, пожалуй, дача — не выход из положения. Дача — это на худой случай. Тогда где же? Где работать? Хотя по работе с Травкиным давно договорились. Выходит, где работать — там пока и жить буду. Перспектива связать свою судьбу с «дикой» бригадой, конечно, не из лучших, но все же выход из положения. А там, может, что-то более подходящее подвернется. А жить можно у матери. Голова шла кругом, и Андрей другого решения не находил.

С этими нелегкими думами он поднялся на второй этаж, где находилось партбюро, неприкаянно опустился на стул и с тяжелым чувством стыда и душевной усталости стал ожидать своего вызова. Теперь мысли его были только об этом. Первое, на что он обратил внимание: это пустующие рядом с ним стулья. Значит, одного его обсуждать будут. Обстоятельно. Не торопясь. Интересно, как поведет себя шеф? От него, что и говорить, многое зависит. Петрова, как всегда, раскрутит вопрос на полную катушку. Неужели все девять человек выступать захотят?

Мучительно медленно тянулись минуты. Андрею было холодно до дрожи, лицо его заметно побледнело. Проходившие мимо него люди с любопытством поглядывали на Лопатьева, но он, обхватив голову руками, отрешенно разглядывая паркет под ногами, порядком подыстершийся и давно нелаченый, внимания на них не обращал.

Наконец дверь открылась, и Андрей услышал свою фамилию. Сердце его сжалось, сразу стало трудно дышать, и, как от огня, вспыхнули уши. Когда он вошел в помещение, почувствовал себя еще хуже и ранимее от устремленных на него взглядов членов бюро, от которых и защититься-то было нечем.

Секретарь партбюро зачитал анонимное письмо. Затем выступил проверяющий, с подробностями, с деталями доложивший обстоятельства дела. И сразу посыпались вопросы.

— У мальчика чья фамилия? — первой, как и ожидал Андрей, в диалог с ним вступила Петрова, неизменно прямая и резкая в суждениях.

— Не моя.

— Может, и сын не твой? — не унималась она.

Андрей мог согласиться с ней, и тогда никакого формального спроса с него у бюро бы не было, но вместо этого сказал:

— Он похож на меня.

— Ты хоть кого-то любишь? — Петрова пытливо смотрела в лицо Лопатьеву.

— Зачем об этом сейчас? Думаю, меня пригласили сюда не для исповеди о моих чувствах.

— Давайте, товарищи, по существу! — призвал Лучинкин, секретарь партбюро, нервно поправляя массивные очки на носу. — Кто желает выступить?

Первой, как всегда, поднялась опять Петрова.

— Я, Аким Александрович, вопросы задаю по существу. Думаю, нам всем важно выяснить, а что же есть хорошего в душе Лопатьева? Может, у него там сплошная пустота? Кто он: человек или, извините за грубость, обычный кобелино? Я, товарищи, буду говорить как мать двоих детей. Меня возмутил поступок Лопатьева. Столько лет прожить с Анной и заиметь где-то на курорте, за тысячу верст, любовницу — это в голове не укладывается. Как можно, Лопатьев? Ведь семья — это святыня. Ее оберегать, хранить надо. А ты, коммунист, грубо говоря, наплевал на эту святыню! А если ты, товарищ Лопатьев, поедешь, допустим, на Алтай, в Сибирь, на Север, куда-нибудь в другое место, — там что, у тебя еще одна семья появится? Почему? Да потому что не исключено, что там можешь встретить еще лучше, еще красивее женщину, чем твоя Анна или Полина. И эта новая красавица родит тебе дочь. Что ж, будешь ездить уже на три адреса? Твой поступок, Лопатьев, ни в какие рамки не укладывается. И я считаю: не место тебе в партии. Таково мое предложение. Хотя, может, я и не права? Все в жизни, конечно, гораздо сложнее. Может быть, я ошибаюсь? Тогда члены бюро пусть поправят меня. Но мне лично никогда в жизни не приходилось встречаться с подобным. А если все так будут поступать? К чему мы придем?

От накала страстей в помещении стало жарко. Лучинкин вышел из-за своего стола, покрытого зеленым материалом, поверх которого лежало толстое органическое стекло, и открыл форточку.

«И чего сам вышел, — неприязненно подумал Андрей, — мог бы и другого кого-нибудь попросить. Да, Петрова дала крутой настрой. Теперь разнесут в пух и прах. Интересно, будет ли выступать шеф? Сидит так, будто и не слушает, лишь записи какие-то на листочке делает. От его выступления будет зависеть немало».

Поднял руку и, после того как Лучинкин согласно кивнул головой, начал выступать начальник отдела кадров Кирсанов, пришедший на эту должность уже больше десятка лет назад, сразу после демобилизации из армии. Всегда подтянутый, сохранивший неплохую военную выправку, он пользовался в коллективе авторитетом человека объективного, не делающего скоропалительных выводов.

Расстегнув верхнюю пуговицу рубашки и чуть ослабив галстук. Кирсанов начал спокойно и тихо:

— Лопатьева мы знаем с наилучшей стороны. Знаем давно. И когда мне сказали, что будет рассматриваться его персональное дело, я, честно признаюсь, не поверил. Сейчас, когда мы заслушали письмо, поступившее с места события, пусть и анонимное, познакомились с результатами проверки, — сейчас перед нами открылась, я не побоюсь этого слова, ужасающая картина! Это, товарищи, картина морального падения человека, в кармане которого партийный билет. Он повел себя недостойно. Безнравственно. У человека должно быть одно лицо. Я так понимаю: уж если полюбил другую — тогда и уезжай к ней. И весь коленкор! Зачем обманывать Анну? Неужели не стыдно смотреть в глаза дочери! Вина Лопатьева не вызывает сомнений. И теперь, к какому бы берегу он ни пристал, чистым уже не будет. Он попрал все каноны советской нравственности. И за это должен отвечать, как и положено, по всей строгости Устава. Я поддерживаю предложение Петровой.

Андрей, до боли сжимая и разжимая руки, в волнении ожидал, что будет дальше.

Выступили еще двое. Они тоже говорили о долге, об ответственности, об Уставе, который, дескать, Лопатьев забыл, и оба поддержали предложение Петровой.

За окном уже стемнело, когда, включив свет, Лучинкин, обращаясь к остальным, предложил:

— Может, достаточно прений? Других предложений не будет? Может, пора послушать самого Лопатьева?

— Не возражаем, — подала голос Петрова. — Пусть поделится своими планами на будущее.

— Вам слово, Лопатьев. — Лучинкин не сказал «товарищ», наверняка сделав это умышленно.

«А что говорить? Мне говорить нечего! — мучился душевными сомнениями Андрей. — Да и вообще ничего хорошего, определенного сказать пока не могу. Как жить, что делать — не знаю! Что и о чем говорить — тоже не знаю. Да и зачем оправдываться? Ведь в сущности все уже определено. Правда, не выступили еще несколько человек. В том числе и шеф. Он нынче что-то тихий. Но если на то пошло, то и им нечего выступать. Проголосуют — и бывай здоров».

Андрей стоял и молчал. Он не мог найти нужного тона, нужного первого слова, с которого можно начать свое выступление. «Пожалуй, — решил он наконец, — нечего голову ломать. Надо просто признать, что в оценке моих действий члены бюро были объективны и справедливы. Я и сам рассуждал бы так же на их месте».

— Вам что, Лопатьев, нечего сказать? — повторил вопрос Лучинкин.

— Здесь все сказано, — согласился Андрей. — И добавить мне нечего. А переливать из пустого в порожнее не вижу смысла. Я согласен с той оценкой, которую дали моему поведению члены бюро. Все.

— А как вы дальше жить думаете?

— Думаю, тунеядцем не стану. Если с работы не выгонят, буду работать. Как и прежде. Жить.

— С семьей? — попыталась уточнить Петрова.

— Ничего конкретного сказать не могу. Нет решения. И каким оно будет, пока не знаю. Не все от меня зависит. Теперь ваше дело, решайте.

— Мы два часа о нем говорим, а ему сказать нечего! — опять возмутилась Петрова. — Видимо, Андрей Васильевич Лопатьев ничего не понял.

— Может, достаточно прений? — поинтересовался Лучинкин. — Да и других предложений пока не поступало. По-моему, дело ясное. За моральное разложение, а многоженство — это, без сомнения, моральное разложение, Лопатьев заслуживает самой строгой меры наказания. Я думаю, целесообразно будет рассмотреть вопрос о возможности пребывания Лопатьева Андрея Васильевича на руководящей должности. Решить его мы поручим директору института. Думаю, все члены бюро согласны с оценкой поступка Лопатьева. А поскольку других предложений нет, прошу голосовать.

— А у меня есть другое предложение! — неожиданно привлек к себе внимание лучший токарь института Абрамов. В темно-синем поношенном костюме, в серой фланелевой рубашке, подтянутый и опрятный, он на любой вопрос всегда имел свою, иногда в корне отличную от других точку зрения. Абрамов не торопился, внимательно посмотрел на Кирсанова, потом на Петрову и продолжил: — Я тоже отец двоих детей. И знаю, как нелегко их вырастить. Поэтому мордовать, тем более выбрасывать человека за борт — я не согласен категорически. Это негуманно. Разве такое большое преступление, что у Лопатьева родился сын? Пусть на стороне. А если подумать? Лопатьев не один такой. Однако, скажу вам откровенно, он восемь лет поступал по-человечески. Такое встречается тоже редко. Я к чему, товарищи? А вот к чему: вина Лопатьева есть. Но не такая уж она аморальная, как мы говорим. И он пережил ее глубоко. Седой стал. Предлагаю объявить ему строгий выговор. И поддерживаю предложение секретаря партбюро Лучинкина о невозможности пребывания Лопатьева на руководящей должности. Это большое наказание. А в остальном он уже наказан. Жизнью. Еще неизвестно, чем все кончится. Главный вопрос — с кем быть? — решать будет он сам. Это не наше дело.

«Вот и защитник нашелся, — с горькой иронией слушал Абрамова Андрей. — Даже не ожидал. А шеф скажет что-нибудь или нет? Лучинкин уже сказал. Он всегда, не только сегодня, старается все подвести под букву устава. Его педантичность не знает предела. Однажды Петрова опоздала на заседание бюро: у нее был отгул, и пока она добиралась на трамвае, который пришлось прождать гораздо больше, чем по расписанию, да на автобусе, у которого лопнул баллон, задержалась в общей сложности на четыре минуты. Лучинкин к этому времени уже объявил повестку заседания и выступал с информацией по первому вопросу. Увидев Петрову, запыхавшуюся, извинившуюся, все же предложил указать ей на недисциплинированность. Так что от Лучинкина ждать другого было нечего. И только шеф, как старый лис, пока выжидает. Мудрый мужик. Но обязательно что-нибудь скажет. Просто выжидает, когда силы разделятся на два лагеря, когда не говорить уже нельзя. Что-то дальше будет?»

И в этот момент взоры всех устремились на правый край стола, где сидел директор института Булатов. Мощный, статный, хотя года у него были преклонные, с большой седой головой, твердым взглядом и волевым подбородком, он уже своим видом внушал уважение. И Лучинкину не потребовалось даже представлять его, Булатов практически сам дал себе слово.

Все притихли, насторожились, не скрывая искреннего интереса.

— Я согласен с выступающими, — начал Иван Сергеевич. — Но в одном: в оценке сути проступка Лопатьева. Действительно, случай неординарный. Не укладывается в сложившиеся у нас понятия о нравственности. Противоречит всем нормам нашего бытия, тем более Устава партии. За это следует наказать. Но как? Вопрос очень сложный. Поэтому наша задача в том и состоит, чтобы обстоятельно все обсудить, взвесить и принять такое же неординарное решение. Два предложения уже поступили. Что я могу сказать про первое? Исключить из партии, вероятно, можно было тогда, когда Лопатьев стал отцом незаконнорожденного сына. Но у палки всегда два конца. С тех пор прошло восемь лет. И сегодня нам стало известно, что избранница Лопатьева — а по всему чувствуется, что это порядочная женщина, — куда-то уехала. И никому, кроме родителей, адреса своего не оставила. Учитывая, что Лопатьев к ним уже ездил, можно считать, что он все-таки хотел в той семье остаться. Но попытка его оказалась неудачной. Однако факт остается фактом: женщина сама, не дожидаясь инициативы со стороны Лопатьева, хотя в душе наверняка надеялась на это, приняла решение. Нашла выход из тупиковых с Андреем отношений.

Булатов поправил гривастые волосы, окинул взглядом членов бюро и задержал его на Лопатьеве.

— У каждого из нас своя река жизни. С порогами и мелями, приливами и отливами. Она никогда спокойной не бывает. Сегодня в реке жизни Лопатьева заштормило. И он сам еще не определил, где ему находиться. То ли на старом берегу, где он вырос, где у него семья, где трудовой коллектив, в котором он стал уважаемым человеком, ученым, то ли перебираться на новый берег, путь куда, прямо скажем, сопряжен с большими потерями. И сделать это непросто: хватит ли у него сил все начинать почти с нуля? Да, Лопатьев неправильно поступил. Ошибся. А кто не ошибается? В жизни, не помню, кто это сказал, нет такого человека, который был бы мудр каждую минуту. Жаль, что Лопатьев заимел ребенка не в семье. Это безнравственно. Но он мог и скрыть рождение сына. Мог махнуть на все рукой и не появляться там никогда. И тогда бы не было никакого персонального дела. Вот ведь парадокс. Но он не отказался от ребенка. Не испугался. Не бросил его. Разве это безнравственно? Андрею и его жене нужно немало времени, чтобы определить свои отношения друг к другу. Почему же, спрашивается, партийное бюро должно решать за них? Пусть Андрей сам осудит себя. Это самое сложное в жизни. И не партийная забота судить человека за любовь. И нет чести партийному бюро разбирать подробности того, кто и с кем переспал. Лопатьев уже наказан: одна женщина от него уехала, вторая — лишила его доверия. Ему предстоит еще пережить очень нелегкое время. Как к руководителю отдела у меня нет замечаний к Лопатьеву. Он может руководить и с партийным взысканием. Я поддерживаю предложение Абрамова — объявить Лопатьеву строгий выговор с занесением в учетную карточку.

С перевесом в один голос было принято первое предложение: исключить Лопатьева из партии, директору института Булатову решить вопрос о невозможности пребывания Лопатьева Андрея Васильевича на руководящей должности.

…После заседания партийного бюро, о котором впоследствии говорили и спорили еще долго, прошло немало времени, но наладить свои отношения с Анной Андрею так и не удалось. Все это время он жил на даче, ездить куда ежедневно он порядком устал. К сожалению, другого выхода Андрей пока не видел, а вернее, и не искал. Его волновало другое: есть ли у него берег, к которому он может прибиться? В любом случае ему опять надо было все начинать сначала — и с работой, и с Анной, и с Полиной. И пока еще неизвестно, каким окажется это начало. А главное — с кем. Все чаще думалось ему о том, что Анна не простит его. И хотя Светланка, пользуясь каждой возможностью, пыталась выступить в роли посредника, Анна всегда отвергала эти попытки, просила не лезть в их с отцом отношения, кричала на нее и на Андрея, если он оказывался дома. Встречи же его наедине с женой всякий раз заканчивались безобразным скандалом.

Андрей вспомнил свой последний приезд домой за сменой белья. Поднявшись пешком на этаж, он неторопливо принялся открывать замок, но ничего не получалось: ключ вошел в прорезь, но ни в ту, ни в другую сторону не поворачивался. Вначале Андрей подумал, что взял не тот ключ, но, осмотрев связку, убедился, что других, аналогичных, в ней не было. И тогда до его сознания дошло: Анна сменила замок.

Нажав на кнопку звонка, Андрей в неприятном волнении замер, думая о том, кто есть дома и как его встретят, понимая, что объятий, конечно же, ждать не приходится, но на человеческое отношение или что-то подобное он все-таки рассчитывал.

Дверь открыла Анна. И едва он вошел в прихожую, обрушила на него лавину вопросов, обидных, жестких, безжалостных.

— Ты зачем пришел? Тебе что здесь нужно? Что ты здесь оставил?

— Имею право прийти: ордер на меня выписан. Квартира моя.

— Это мы еще посмотрим чья. Суд решать будет. Я на развод подала. — Анна зыркнула на мужа испепеляющим взглядом. — Не только жить с тобой, видеть тебя не могу. И не хочу. Забирай свои вещи и выметайся.

— И где мне жить прикажешь? — спросил Андрей просто.

— Об этом раньше следовало думать. Хотя тебе не до этого было: голова твоя была забита другими мыслями. — Лицо и шея Анны покрылись красными пятнами.

— А может, обойдемся без суда? — не желая лишней огласки, предложил Андрей.

— Я думала об этом и предлагаю такой вариант: квартира нам со Светланкой. Сад — в общее пользование. Тебе гараж и машину. — Анна замолчала, должно быть, мысленно пытаясь предугадать реакцию Андрея на ее предложение.

— А где мне жить? — снова спросил Андрей, пытливо всматриваясь в лицо Анны. Она знала про его нежелание жить у матери.

— Не прибедняйся. Поживешь у матери. А Светланка не нынче завтра выйдет замуж. Куда ей идти прикажешь? Будь выше, чем я о тебе думаю, — сказала Анна, не без надежды ожидая ответа мужа.

Представив, сколько неприятных процедур повлечет за собой судебное разбирательство, а главное, сколько забот и хлопот вызовет предполагаемое в скором будущем замужество единственной дочери, Андрей согласился.

— Выходит, мы, каждый самостоятельно, будем жить без развода? — уходя, спросил он.

— Какое-то время — да. А потом, когда поделим имущество, с разводом задержки не будет, — отрезала Анна.

— Можно и так. Я не возражаю.

И они разошлись с этим обоюдно принятым соглашением.

Вскоре, пригласив Травкина на помощь, Андрей перевез свои вещи к матери, прописался у нее и отправился в институт за расчетом и трудовой книжкой, решив, что из этических соображений в прежнем коллективе оставаться ему не следует, тем более на рядовой, менее оплачиваемой должности. Впереди его ждала работа в «дикой» бригаде друга, который обещал платить в четыре раза больше, чем он получал как начальник отдела.

Получив расчет и трудовую книжку, Андрей простился с сотрудниками своего отдела и вышел из здания института, остановившись, оглянулся на него с грустью, прощаясь. И тут же заметил возле цветочной клумбы двух женщин, посматривающих в его сторону. Не придав этому большого значения, Андрей направился к автобусной остановке, чтобы завезти трудовую книжку Травкину, который уже выписал ему аванс на предстоящие и, судя по всему, немалые расходы для полета в Лисентуки, а оттуда в Сибирь. И тут его неожиданно окликнули.

— Андрей! Подождите минуточку! — Одна из женщин спешила к нему.

Это была Тамара. Узнав от жены брата, которая работала в том же институте, что и Лопатьев, столько нового о нем, она была немало удивлена. И в который раз с сожалением подумала о том, как опрометчиво поступила когда-то, отказавшись родить от него ребенка. Теперь она знала: Андрей слову своему верен. И, можно не сомневаться, ее он не бросил бы. «Хотя из партии, — рассуждала Тамара, — его все равно бы выгнали. А разве жизнь только в партии? Вот теперь, оба беспартийные, мы и попробуем устроить нашу жизнь. Должно получиться, если он не останется у той, которая где-то далеко и с ребенком от него».

С этими твердыми намерениями Тамара и появилась в институте, где работал Лопатьев. Она предусмотрела все — жена брата по ее просьбе заранее узнала в отделе кадров, в какое время Андрей придет за документами и расчетом, — и точно выбрала место встречи.

Тамара окликнула Лопатьева снова. Андрей узнал ее, лишь когда она подошла к нему совсем близко. Искренне обрадовавшись, поздоровался.

— Здравствуй, Тамара! — сказал он, с нескрываемым удовольствием разглядывая ее.

На ней было светло-серое пальто и красноватый шарфик. Волосы, как и прежде, она коротко стригла. На точеных ножках Тамары красовались осенние полусапожки на высоком каблуке, в руках модная сумочка бордового цвета. Выглядела Тамара очень эффектно.

— Здравствуй, Андрей! — ответила она, прибавляя шагу, чтобы успеть за ним. — Ты, случаем, не спортивной ходьбой занимаешься? Куда торопишься, если не секрет?

— Никакого секрета — к Травкину. Трудовую книжку должен занести. Он просил не задерживаться. Сегодня уезжает в район. — И пояснил: — Хочу опять у него поработать. Аванс уже получил. У меня большие расходы ожидаются.

— Полетишь к даме сердца? — с пониманием спросила Тамара, не без труда продолжая удерживать Лопатьева от быстрой ходьбы.

— Откуда тебе все известно? — удивился Андрей и замедлил шаг.

— Я же тебе говорила, когда мы виделись в последний раз, что жена брата работает у вас. От нее все подробности и узнала. Это она со мной была сейчас, — пояснила Тамара. И тут же повторила свой вопрос: — Так ты полетишь?

— Полечу. И все определится при встрече, — ответил Андрей.

— Я понимаю тебя. И не осуждаю. Мне даже приятно слышать, что ты решился на такое.

— А у тебя как дела? Ты надолго прилетела?

— Насовсем.

— Что так?

— Муж, как и обещал, решил показать меня врачам, чтобы выяснить, могу я рожать или нет, — рассказывала Тамара. — Как могла, затягивала все предварительные осмотры, анализы, а потом по возможности и курс лечения.

— И что из этого вышло? — Андрей мог и не задавать этот вопрос, он вырвался непроизвольно.

— В конце концов врачи еще раз подтвердили, что детей у меня не будет. Узнав об этом, муж, как и первый мой супруг, предложил мне вернуться в Союз. Развод оформил очень быстро… Вот и вся история. В общем, насмотрелась на Европу. Теперь вот здесь, — подвела итог Тамара.

— Да, хорошего мало, — согласился Андрей. Увидев подруливший к остановке автобус, сказал: — Заедем к Травкину, я отдам ему трудовую книжку. А там посмотрим по обстоятельствам.

— Можно и к Травкину. Все равно мне торопиться некуда. Я человек пока свободный. Через неделю начну работать тренером. Опять беру две группы. — Помолчав, спросила: — Ты когда вылетаешь?

— Послезавтра.

— Я тебя понимаю: хочется быстрее все выяснить. Но в случае чего… может, это нетактично с моей стороны, ну и пусть, я все равно скажу: возьми опять этот ключ с русалкой.

Ей было искренне жаль Андрея. Обошлись с ним уж очень круто: из партии турнули, с работы выгнали. Спрашивается, за что? Специалист он хороший. А развод, семейные проблемы — это гражданское, а не партийное дело.

Андрей, минуту поколебавшись, положил ключ в карман, поблагодарил Тамару и замолчал. В автобусе было не до таких разговоров.

Травкина дома не оказалось. Передав его сыну конверт с трудовой книжкой, Андрей вопросительно посмотрел на Тамару. Однако дожидаться их общего друга не стоило: неизвестно, когда он вернется. Вышли на улицу, подошли к автобусной остановке. Пора было расставаться, но, видимо, никому из них этого не хотелось.

— Тебе куда сейчас? — спросила Тамара.

— К матери. Я у нее прописан.

— Это где?

— На той стороне. За рекой.

— А может, ко мне? — Она понимала, что в мыслях и сердце Андрея сейчас другая и другое у него на уме, но удержаться от этого предложения не смогла.

Андрей слегка растерялся. Потом посмотрел в глаза Тамары и увидел в них столько тоски и надежды, что сердце его екнуло. Он подумал, что судьба их в чем-то схожа: в их жизни наступили не лучшие дни, и каждый ожидает чего-то нового, еще неизвестного. Да и вообще они все же не чужие друг другу люди, и, наверное, у них есть право побыть вместе, поговорить обо всем, что наболело, что было между ними когда-то. Вспомнив невольно и о том, какая лихая наездница Тамара. Андрей не стал рушить ее надежды, а возможно, и свои. Он кивнул головой и согласился, про себя подумав, что если они опять встретились случайно, значит, видимо, это судьба.

* * *

Через день Андрей полетел в Лисентуки, в тот город, где находился известный санаторий с красивым названием «Голубая Русь». Оказавшись в этом дорогом его сердцу городе, он сразу заволновался. Ему стало жарко, и одновременно неприятный холодок обволакивал сердце, оно то замирало, то начинало бешено колотиться. Особенно когда он вышел на их любимый с Полиной маршрут — от скульптуры лучника, мимо источника номер четыре и наверх, в парк, где обычно гуляли отдыхающие и горожане.

Как и в прежние годы, людей в городском парке оказалось множество. Довольные жизнью, умиротворенные, они неторопливо шествовали по широким и ухоженным аллеям. Но Андрей не смотрел на них. В тяжелом, грустном раздумье он и не заметил, как вышел на Театральную площадь, постоял возле простого, без вычурных украшений фонтана. Хотел было бросить туда монетку, но передумал, решив кинуть ее в тот небольшой водоемчик рядом со скульптурой лучника, куда он по обыкновению каждый раз, когда приезжал, кидал их на счастье.

Андрей миновал универмаг, вышел на глухую улочку и уныло поплелся дальше. Ноги словно сами несли его. Хотя он знал, что Полина замужем, живет где-то в Сибири или на Севере, но его неодолимо тянуло к ее дому, к школе, в которой его сын, русоголовый Алешка, начинал свою учебу, начинал играть в шахматы, рисовать, писать свои рассказы… «Интересно, — подумал Андрей, — где же они теперь? На Севере или в Сибири? А может, где-то в здешних краях? Что делает Полина? Какой стал Алешка? Что он пишет? И пишет ли? Наверное, пишет. Ведь говорил, дескать, как только допишу окончание «Таинственного острова», то сразу возьмусь писать про трудную жизнь матери. Она и не знает, что я вижу, как ей нелегко…»

Неподалеку от дома, в котором раньше жили Полина с Алешкой, Андрей посидел на скамейке, посмотрел на окна их квартиры, понаблюдал за жильцами. Никто не обращал на него никакого внимания.

Трехэтажное здание школы мало изменилось, разве что стало чуть потемнее да перед входом более пышно разрослись цветочные клумбы, аккуратно обложенные прямоугольниками кирпичей. Во дворе, как всегда, шумно носилась ребятня. Эта знакомая картина несколько успокоила Андрея, согрела душу. Он решил подождать, пока в школе закончатся занятия и мимо него пройдут все ученики, и медленно расхаживал перед главным входом. Внезапно внимание его привлек русоголовый, загорелый и худощавый мальчик. В стареньких, видимо, немало поношенных джинсах, в кроссовках, с небольшим портфельчиком в руках, он с серьезным видом спустился со ступенек и неторопливо шел, о чем-то напряженно думая, прямо на Андрея. «Неужели Алешка?» Андрей с надеждой приостановился. Но когда мальчик подошел ближе, понял, что ошибся.

Задерживаться в городе Андрей долго не стал. Сразу после безуспешной попытки узнать у родителей Полины ее адрес он отправился к ее школьной подруге в Киреевск, где однажды они побывали все вместе. Получив у нее адрес Полины. Андрей отправился в Сибирь. Там, при встрече, все и решится окончательно.

…Самолет то плавно кренился, то слегка проваливался. Глядя в иллюминатор, Андрей мечтал о том, что если все образуется, то они все вместе — Полина, Алешка и он — смогут вернуться в его родной город. Город на великой русской реке. И пожить пока у матери. Чем не выход? Андрею казалось, что если он будет жить с ними, то великая река даст его сыну великую силу, ум и способности. Он думал о Полине, и сердце его содрогалось от воображаемых сцен предстоящей встречи.

Устав, он пытался заснуть, — не получалось: когда самолет проваливался, он открывал глаза и вновь смотрел в окно, словно там, за бортом, в клубах облаков можно было найти не только причину этой небольшой встряски, но и что-то другое, более важное. В один из таких моментов Андрея окликнули. Прямо перед ним стояла стюардесса с подносом в руках, предлагая ему обед. В темно-синей форме, в белой кофточке, она была похожа на ту Анну, что в молодости носила темно-синий сатиновый халат с белым воротничком навыпуск и убирала пятнадцать комнат в химической лаборатории. Сходство было таким разительным, что Андрей от неожиданности какое-то время не мог сообразить, чего от него хотят. «Пожалуй, — подумал он, приходя в себя, — шеф прав. Пора, давно настала пора решить все бесповоротно: переправляться на новый берег или оставаться на старом». И все должно было определиться при встрече с Полиной.

Не без труда устроившись в гостиницу, Андрей побрился, умылся, надел утепленный плащ и сразу отправился на поиски нужной ему улицы, которая находилась почти на самой окраине города. Дома ее показались до боли знакомыми: он где-то видел такие. Где же? И Андрей вспомнил, что, демобилизовавшись из армии, он вместе со своим товарищем Виктором Шаругой, парнем из Белоруссии, поехал устраиваться на одну из шахт подмосковного угольного бассейна, где работал другой их армейский приятель. Он, отец двоих детей, демобилизовался несколько раньше и теперь у себя на шахте был уже бригадиром комплексной комсомольско-молодежной бригады. В нее-то он и обещал Лопатьева с Шаругой устроить. Однако им крепко не повезло. Приехав на шахту, они узнали, что друг их день назад вместе с семьей улетел на юг.

Они решили попытать счастья самостоятельно. Но когда на другой день, встав по армейской привычке рано, пришли в отдел кадров, их ожидало полное разочарование: шахтеры не требуются. Но позарез нужны разнорабочие на стройку. Андрей и Виктор, штукатурами и малярами заработавшие себе ускоренную демобилизацию и до сих пор еще не залечившие глубокие трещины на изъеденных цементным раствором руках, переглянувшись, наотрез отказались. И в тот же день разъехались по родным местам, оставив своему другу письмо.

Именно в том шахтерском городке, как, впрочем, и по всей стране в хрущевские времена, и стояли такие же однотипные двух‑, пятиэтажные дома, окрашенные в желтый цвет, как и на той улице, где теперь жила Полина.

Из телефонной будки Андрей позвонил Полине на работу и почувствовал, как удивлена она его звонком. Предложил встретиться у него в номере. И тут его ожидало первое разочарование: в гостинице встречаться с ним она категорически отказалась.

— Только на нейтральной территории.

— Почему? — удивился Андрей

— По телефону долго объяснять. Если мой вариант вас не устраивает — вообще никакой встречи не будет. — Полина говорила твердо и уверенно, называя его на «вы». В лучшие их времена так бывало тогда, когда она сердилась на него за что-то или нервничала.

— Где же? — спросил Андрей, с болью чувствуя, каким холодом отозвались слова Полины даже на расстоянии.

— На главпочтамте.

Назначив время и объяснив, как добраться, она тут же положила трубку.

Андрей пришел на почтамт немного раньше срока и ждал Полину, все больше невничая, чувствуя, как трещит и рушится все задуманное. Чтобы не показаться праздношатающимся, он взял бланк телеграммы и, заняв свободное место за одним из столов, принялся было писать поздравление брату с днем рождения. Но ничего не получалось: из головы не выходил разговор с Полиной, ожидание встречи с ней. Несмотря на выказанную ею холодность, он мысленно представлял эту встречу так: он сразу обнимет ее, поцелует, а уж потом начнется выяснение отношений, и он скажет ей о цели своего приезда…

Мучительно волнуясь перед встречей с любимой женщиной. Андрей больше смотрел не на телеграмму, а в сторону входа. У него появились и все усиливались сомнения: вдруг все произойдет не так, как он воображал, а по-другому? Не выпуская из рук бланк, он еще раз взглянул на часы: время, названное Полиной, уже прошло. Опаздывает. А может быть, не придет совсем? «Нет, нет, — уверял он себя, — такого не должно случиться». И тут Андрей быстро поднялся, моментально сунул бланк телеграммы в карман — в дверях появилась Полина. Сердце его забилось чаще. На ней было свободного покроя темно-серое драповое пальто с пушистым воротником, на голове — пышная песцовая шапка. Щеки ее ярко алели — видимо, от быстрой ходьбы.

Выйдя из-за стола и шагнув навстречу ей, Андрей хотел было обнять Полину, но она не позволила — лишь подставила щеку для поцелуя, и едва Андрей коснулся ее, сразу опустилась на свободный стул.

Совершенно подавленный происходящим. Андрей не сел, а рухнул на свое прежнее место. Перед ним на столе лежала сумка с подарками Алешке и Полине. Обескураженный, он не знал, с чего и как начать. Ее тон при разговоре по телефону и этот невинный поцелуй в щеку говорили о том, что, видно, беседа их будет недолгой. Поэтому он решил сразу сообщить, зачем приехал, а там видно будет.

— Я приехал, — начал Андрей, — потому что решил забрать вас с собой. Жить будем у моей матери, у нее двухкомнатная квартира. Ты как на это смотришь?

— Никак! Слишком много времени вам потребовалось, чтобы принять такое решение. Слишком долго вы раздумывали, прежде чем сделать выбор. — Она расстегнула верхние пуговицы пальто. — Мне надоело ждать. Поэтому я здесь. Так что ваше приглашение запоздало. О том, чтобы поехать с вами, не может быть и речи. И прошу больше не говорить на эту тему. Неужели непонятно: я ведь не одна сюда приехала, а с мужем. С законным притом.

— У тебя с ним серьезно?

— Если бы несерьезно — я бы здесь не оказалась. — Полина чуть повернулась, и Андрей увидел ее округлившийся живот. — Серьезнее не бывает, — добавила она.

Увидев, что Полина беременна, Андрей понял — это конец. Осекшимся голосом спросил:

— А как же Алешка? Я хочу увидеть его! Имею на это полное право. Уж в этом-то ты не откажешь? — Он с надеждой смотрел в глаза любимой женщины, но ни отклика, ни участия в них не находил.

Полина отвела взгляд, хотя в глубине души она и сама не хотела препятствовать встрече отца и сына. Невольно думала об этом еще с момента телефонного разговора. Однако, поразмыслив, пришла к выводу, что никаких близких встреч с Алешкой у Андрея не будет. Пусть увидит мальчика издали, и все. К чему расстраивать сына? Он уже смирился с тем, что отец его вместе с группой специалистов уехал куда-то в одну из стран Ближнего Востока. Пусть так и думает. И Полина жестко сказала:

— Встречи не будет! Надеюсь, вы понимаете почему: не стоит нервировать мальчика. Вы должны думать не только о своем желании, но и о том, чтобы не травмировать психику родного сына. И, пожалуйста, не настаивайте. — Она резко выпрямилась и строго добавила. — Я не могу допустить этого.

И хотя для Андрея ее слова были равноценны краху всего, он был вынужден согласиться с доводами Полины. Но как же можно уехать, расстаться навсегда, даже не посмотрев на Алешку — может быть, в последний раз? Помолчав несколько секунд, он попросил:

— Я понимаю: насчет психики ты, пожалуй, права. Но прошу, хотя бы пройди с Алешкой мимо почтамта. Пожалуйста! Не отказывай мне хоть в этом! — Он вновь с ужасом подумал, что, может быть, никогда в жизни больше не увидит сына. Понимая, как близко это к реальности. Андрей настойчиво-умоляюще повторил: — Ради бога, Полина, сделай, как прошу! — Глаза его повлажнели.

— Хорошо, я согласна, — ответила Полина и, может быть, в первый раз за всю эту встречу внимательным взглядом посмотрела на Андрея.

Она только теперь заметила, что он совершенно седой, а на глазах у него слезы. Полине стало жаль его, но она постаралась побыстрее избавиться от этой жалости, мгновенно пробудив в себе новую волну ожесточения и обиды, скопившихся за многие годы их близости. И тут же мысленно отругала себя за это. Ведь сколько всего было и хорошего тоже. А теперь не будет. Завтрашнего дня у нее с Андреем не будет. Она вдруг успокоилась: вспомнила, что завтра они всей семьей едут на два дня к родным, и обрадовалась этому — ей больше не придется бороться с собой, не придется выбирать между мужем и Андреем, не придется видеть его. Все в прошлом, он ее больше никогда не увидит, она его тоже. И снова в груди ее что-то похолодело и дрогнуло, а на глаза упорно набегали слезы. С трудом справившись с собой, она сказала:

— Ну что же, пойду за Алешей. Вставайте у окна и смотрите. Сейчас он подойдет. Все. Прощайте, Андрей Васильевич! — И, отвернувшись, чтобы он не увидел ее слез, Полина быстро вышла из здания.

На улице она украдкой вытерла слезы, потом помахала рукой, подзывая к себе сына, игравшего в скверике с приятелем, и про себя подумала, как хорошо, что она догадалась взять с собой Алешку: была уверена, что отец будет настаивать на встрече с ним.

Из радиоприемника, укрепленного на стене чуть повыше витрины с образцами почтовых открыток, доносились слова популярной в свое время песни о дружбе: «…Уйду с дороги, таков закон: третий должен уйти». Андрей с горечью подумал, что и он теперь третий лишний и должен уйти из жизни Полины уже не на одиннадцать месяцев, как было в прежние годы, а навсегда.

С этими мыслями он быстро поднялся и подошел к окну, внимательно наблюдая за происходящим на улице. Через минуту-другую к зданию почтамта подбежали два мальчика. Один остановился чуть в стороне, другой уткнулся Полине в грудь. Она поправила на нем сбившуюся набок шапку и, поворачивая его, принялась стряхивать с одежды снег. Потом, взмахнув руками, дескать, совсем забыла, вынула из сумки конверт и протянула его сыну, сказав:

— Вон, у окна, почтовый ящик, видишь?

— Вижу! — ответил Алешка. — Ну и что?

— Сходи опусти письмо. Это бабушке. Забыла отправить. Совсем у меня память плохая стала, — пожаловалась Полина.

Алешка резво подошел к окну, немного повозился с закрышкой щели ящика, потом опустил в него послание бабушке. Андрей увидел сынишку совсем близко. На нем было добротное зимнее пальтишко, из карманов которого торчали варежки, на голове кроликовая черная шапка, обувка была тоже надежной — войлочные зимние сапожки на толстой подошве. Щечки его зарумянились, на лице светилась радостная улыбка. Андрей, прижимаясь лбом к стеклу, про себя отметил: «Похож на мать. Глаза ее. Большие. А ростом в меня — высокий».

Не догадываясь, что за ним наблюдает отец, Алешка стукнул по ящику, чтобы письмо не застряло потом, лихо помчался к матери, взял у нее сумку, и они втроем повернули на соседнюю улицу, все дальше и дальше удаляясь от здания почтамта. Андрей вышел на улицу и глядел им вслед до тех пор, пока они не растворились в толпе прохожих. Из глаз его сами собой текли слезы. Не замечая этого, он негромко говорил:

— Прощай, мой дорогой Алешенька! Сынок любимый! Неизвестно, придется ли когда-либо встретиться. Прости меня, сынок, ради бога, что все так получилось…

Он не помнил, сколько он стоял так, и не сразу пришел в себя, вытер платком слезы. Пора было возвращаться в гостиницу, чтобы отдохнуть хоть немного перед завтрашним перелетом домой.

…Самолет слегка встряхнуло, и он плавно покатил по посадочной полосе. За оградой аэропорта толпились встречающие, одетые еще по-осеннему — в плащи, куртки, шляпы или кепки, а то и вовсе без головных уборов. Здесь, дома, в родном городе, было гораздо теплее, чем там, в Сибири, где уже выпало немало снегу и люди ходили в зимней одежде. И все же, несмотря на то что ярко светило солнце. Андрея знобило. Он подумал, что неплохо бы выпить. Вопрос в том, где и с кем. К кому бы поехать? А может, отправиться прямо на дачу? Нет, одному не хотелось. Придется к матери. Там, может быть, гостит брат, у которого вчера был день рождения. Это как будто немного радовало, но в то же время не утишило тоски Андрея, тяжелой, подавляющей, лишающей сил и уверенности даже в том, чего же ему действительно хочется. Он решил все же поехать в сад. Побыть там в одиночестве, все обдумать и попробовать пережить отчаяние, если это удастся. Неожиданно пришло сомнение: а взял ли он ключи от дачи? Может, они остались у матери? Раскрыл портфель, вынул из него связку ключей. Ключ от дачи был здесь. А кроме связки Андрей увидел в своей руке еще один ключ — с амулетом в виде русалки, от квартиры Тамары. Надо, пожалуй, позвонить ей, узнать, дома ли она и нельзя ли приехать к ней. Нет, не стоит этого делать. А собственно, почему? Ведь одному так плохо, и в груди ноет, а в душе еще все бурлит, клокочет…

Андрей зашел в кабину и набрал номер. Послышался гудок. Третий… Седьмой… И наконец знакомый голос:

— Алло, слушаю.

— Тамара, здравствуй. Это Лопатьев. Андрей.

— Здравствуй, Лопатьев! Рада тебя слышать.

— Почему долго не брала трубку? Ты не одна? Может, с лыжником?

— Да нет! Я душ приняла и заснула. Ты же знаешь — у нас с ним ничего не получилось. Я обречена на одиночество.

— Почему?

— Потому что по твоей милости аборт сделала, — просто ответила она.

— Я тоже одинок, — вздохнул Андрей. И, чуть помедлив, спросил: — А когда можно к тебе приехать?

— Приезжай хоть сегодня. Я жду.

— Сейчас не могу. — Андрей вдруг душой ощутил, что ему сегодня действительно лучше побыть одному. — Не будешь возражать, если приеду завтра? — Сердце его екнуло: а вдруг не согласится, обидится, откажет?

Но этого не случилось.

— Приезжай завтра. Даже лучше — я что-нибудь приготовлю. Если меня не застанешь — располагайся сам, будь как дома. У тебя же есть ключ?

— С русалкой?

— Да-да! И знай, русалка ждет. Кроме тебя, она теперь никому не нужна. До завтра, дорогой! — И она положила трубку.

Андрей повеселел. Он неторопливо вышел на площадь, зашел в магазин, купил хлеба, других продуктов и, остановив свободное такси, поехал в сад. Хотелось в одиночестве еще раз все взвесить и пережить отчаяние, охватившее его после прощания с мечтой о Полине и Алешке. По собственному опыту он знал, что ничто так не помогает в этом, как одиночество.

Уже подъезжая к даче, Андрей вдруг вспомнил свой разговор с Тамарой и предстоящую встречу с ней завтра. И, хотя печаль еще не отпустила его, невольно улыбнулся и подумал: «Хорошо, если у тебя есть завтра и человек, которому ты нужен».

Нижний Новгород,

октябрь 1984 г — апрель 1985 г.

октябрь 1986 г — февраль 1987 г.

октябрь — декабрь 1988 г.

декабрь 1999 г.