Начало недели ничего хорошего Андрею не сулило. В понедельник ему предстоял — непонятно о чем — разговор с шефом. А на душе и без него камнем лежала тревога после вылета в Лисентуки и неудачных поисков Полины.

В родном отделе Андрея встретили радостно. Окружили, искренне интересовались, почему выглядит не на «о’кей». Андрей сослался на болезнь матери, дяди, дочери, тети, свои еще не прошедшие боли, в ответ ему сочувственно кивали, успокаивали, приговаривая, что, дескать, ничего не поделаешь, год нынче тяжелый, високосный. Всего одним днем в нем больше, а бед и болезней, неудач и напастей — сразу и не перечтешь.

Поговорив о планах на месяц и неотложных делах на текущую неделю, Андрей проверил работу прибора в лаборатории и, взглянув на часы — подарок жены ко дню рождения, отправился к директору института.

Поздоровались.

«На этот раз, — отметил про себя Андрей, — Булатов не говорит, что хорошо выгляжу. Вообще ничего не говорит, подозрительно затаился, молчит насупившись. С чего бы это? Нет, неспроста. Какие-нибудь претензии ко мне или к отделу. Может, за прибор сердится? И в самом деле, долго возимся. Но ничего, нажмем. Сам я сейчас могу днями и ночами не уходить с работы, а если потребуется — и отпуск отложу до лучших времен. Но с чем же так затаился Иван Сергеевич? Все сидит, молчит. Поневоле занервничаешь». По опыту Андрей знал, молчание шефа — это нехорошо. Недобрый знак. И тут наконец-то Булатов подал голос. Глухо, словно с трудом преодолевая себя, он заговорил:

— Андрей Васильевич, мы люди взрослые. И я не буду играть в прятки. — Он откинулся на спинку кресла и глядел на Лопатьева не то с сожалением, не то с неприязнью, словно осуждая за что-то. — Так вот. Андрей Васильевич, из горкома переслали жалобу. На вас. Она из другого города. Анонимная. В ней много такого, что мне до сих пор не верится, что это про того Лопатьева, которого я знаю. Мое отношение к вам известно. Но сейчас, говоря откровенно, я вам не завидую и вряд ли чем помогу. Партком создал комиссию для проверки, и время поджимает — надо давать ответ в горком. Хотя причина для задержки есть: вы в больнице лежали. Но не это главное. Сама жалоба у секретаря. Расскажу вкратце, что в ней.

Андрей чувствовал, как все сильнее с каждым словом шефа он начинает гореть, словно после укола никотинки. С волнением он выслушал суть жалобы и только теперь оценил поведение начальника. Булатов давал ему возможность подготовиться к защите и сам был на стороне Андрея.

— В принципе, что и говорить, государству ваша связь вреда не наносит. «Есть вещи, делать которые вполне пристойно, непристойно лишь ими хвалиться». Так кто-то из великих говорил. Но вы, надеюсь, ни перед кем и не хвалились? — поинтересовался Булатов.

— Нет! Даже самому близкому другу ни разу про сына не сказал, — подтвердил Андрей, имея в виду Травкина.

— И тем не менее. Как видите, персональное дело. Комиссия уже работает. Кстати, займитесь-ка прибором. И подумайте, как вести себя на парткоме. Что я могу посоветовать? У каждого своя совесть. И советчики в этом вопросе ни к чему. Всё, — закончил разговор Булатов.

Выходя из кабинета шефа, Андрей вспомнил, что недавно жена как бы вскользь обронила: «Приходили тут с твоей работы двое. Спрашивали, как мы живем. Нашими отношениями интересовались. И вообще семейными делами. Сколько денег приносишь в зарплату. Ну, я, конечно, сказала: нам делить нечего. Все, говорю, сколько зарабатывает, отдает семье. У меня претензий нет. „А чем объясните его молчаливость, раздражительность?“ Я ответила, что устаешь на работе…»

«Комиссия уже работает, — подумал Андрей. — Теперь понятно, почему на меня так странно смотрел шеф в тот день, когда я больничный приходил сдавать. Но кто же это сделал? Какой подлец, предатель? Кто-то оттуда, из Лисентуков. Может, мать Полины или подруга? А вдруг Обозов? Он тоже меня видел, когда в прошлом году я приезжал туда в командировку. Теперь что толку: гадай не гадай — все равно не узнаешь кто, подписи нет. А тут еще зуб этот недолеченный снова покоя не дает!» — Андрей прижал ладонь к щеке.

Зуб заныл с новой силой, боль перешла в ухо, добралась до глаза. Хоть стой хоть падай. «Вот значит, что мне хотел сообщить шеф в тот раз. Вижу, что присматривается как-то по-особому. „В некотором роде. В некотором роде…“»

Несмотря на сильную боль, Андрей целый день не вылезал из лаборатории. Он основательно изучил все данные о работе прибора и увидел, что опасения шефа небезосновательны: дел здесь еще предостаточно. «Ну ничего, — бодрился он. — С этим как-нибудь прорвемся. А вот как быть с самим собой?»

Черные тучи с каждым днем все более сгущались над жизненным горизонтом Лопатьева. Особенно остро он почувствовал это после предварительной беседы в парткоме, когда, решив ничего не скрывать, откровенно рассказал все как было. И услышал в ответ слова совершенно другие, чем были сказаны ему шефом: «Все мы смертны. Все подвластны греху. Но докатиться до такого?! Ни в какие рамки не укладывается!» Со звоном в ушах унес Андрей эту фразу из парткома. Персональное дело разбухало. «А что будет при обсуждении, когда соберутся все? Даже жутко представить. Как тут защищаться? Да и зачем? Что я, украл, что ли? Я же не отказываюсь от Алешки. Как можно? От такого сына? А интересно, что он теперь пишет? Наверное, окончание „Таинственного острова“… А может, что-то другое. Главное — пишет. К тому же и сам иллюстрирует. Незаурядный парнишка. Какие у него разные склонности — к сочинительству, рисованию, математике. Еще первоклассник, а уже участник всех олимпиад города. Такими сыновьями не бросают. И почему я только теперь стал им так дорожить и гордиться? Может, сомневался в большом будущем Алешки? Бывает, что люди ошибаются. Бывает, что таланты гибнут или их губят…»

А колесо персонального дела раскручивалось, с каждым днем и часом набирая все бо́льшие обороты. В течение недели Лопатьева то и дело вызывали, к нему приходили, выясняли что-то, сочувственно предупреждали, что разговор на заседании будет нелицеприятным… В пятницу его известили, что заседание парткома назначено на следующий понедельник.

С некоторых пор Лопатьев стал главным объектом всех сплетен и слухов, которые ходили по институту. Это не давало Андрею нормально работать, мешало сосредоточиться. К тому же резко усилилась боль, распространившаяся на ухо и глаз. И Андрей, совершенно измученный, пытаясь от нее избавиться, регулярно, в обеденный перерыв и по вечерам, в назначенное в талончике время, ездил к стоматологу, которого порекомендовал ему шеф. Женшина-врач оказалась и в самом деле стоящим специалистом, действовала по-хорошему настырно и решительно: вначале все скрупулезно проверила, потом попросила сделать снимок зуба, пока наконец не отыскала в нем трещину. Она обрадовалась этому, наверное, больше, чем сам пациент, и говорила, говорила, довольная, что зуб, оказывается, и выдергивать не потребуется. Она его вылечила, и к концу недели боли в ухе и в глазу пропали. Хотя по-прежнему неизлечимой оставалась самая большая боль — душевная. Андрей не знал, чем все кончится, как воспримут все случившееся с ним дома, в семье, и это особенно тяготило его. И хотя мысль честно рассказать обо всем жене возникала, он так и не решился сделать это, и вообще ничего про дела в институте не говорил, на откровенность с женой не шел, а напротив, отгородился ото всех, замкнулся и часто, стараясь не задерживаться дома, забрав необходимое, с чувством облегчения уезжал ночевать на дачу.

В воскресенье к концу дня, вернувшись из сада, где он заканчивал осенние работы, Андрей умылся, поел, потом почитал, вернее, полистал газеты, обошел все комнаты, заглянул, что делал обычно редко, к дочери. Поинтересовался, чем она занимается, похвалил за вышивку. Увидев, как много лет назад, усаженных в кресло медведя и двух игрушечных песиков, которыми Светланка любила играть в детстве, подумал растроганно, что, по существу, хотя она и взрослая, дочь все еще остается ребенком, и он погладил ее по голове, прижал к себе, поцеловал. Потом в прихожей оделся и, бросив жене, что прогуляется, вышел.

Изредка, когда выкраивалось время или на душе было особенно тягостно, Андрей совершал такие прогулки. На днях во время подобной вылазки на улицы города Андрей случайно встретился с Травкиным, с которым, по совпадению, у них уже была телефонная договоренность увидеться и поговорить у него дома или где-нибудь еще на другой день.

— Знать, судьба, — пожимая Лопатьеву руку, сказал Травкин и, окинув друга пристальным взглядом, сразу заметил его обеспокоенность, поинтересовался, в чем дело, а услышав, что это долгий разговор, не раздумывая предложил зайти в кафе, рвануть граммов по двести и душевно поговорить.

В кафе было немноголюдно. Они без труда нашли свободный столик в углу под пальмой, сели и сделали заказ. И тут Андрей впервые рассказал Травкину всю многолетнюю историю, связанную с женщиной из санатория «Голубая Русь».

— Значит, ты не племяннику, а сыну своему покупал тогда форму? — внимательно выслушав откровения друга, спросил Травкин.

— Да, ему, дорогой мой! — с невольной гордостью подтвердил Андрей. И тут же нахмурился. — Но сейчас мне покоя не дает это персональное дело в партбюро. Один из его членов, который хорошо ко мне относится, сказал, что настрой самый суровый: исключить из партии и предложить директору института сделать соответствующие выводы о моем пребывании в занимаемой должности. Штаты в моем отделе укомплектованы. Да и вообще оставаться в институте я не хочу. Вопрос в другом: куда уходить? Ума не приложу.

— Да, ситуация не из легких. Давай договоримся так. — Травкин пытливо и сочувственно посмотрел другу в глаза. — Мы с тобой встретимся после того, как тебя попрут из партии и с работы. А что так и будет — в этом, пожалуй, можно не сомневаться, хотя трагедии я тут не вижу. Трагедия в другом: в твоих семейных и личных делах. Кстати, на днях я Тамару видел. Она вернулась из Германии, мужа бросила. Уже развелись. Ведь у тебя и с ней что-то было? С кем ты? Где ты? Когда решишь этот вопрос — приходи ко мне в «дикую». Бригада наша работает в Лавернинском районе. Село Песчаные Круты. Там в школе, она прямо на опушке леса находится, проводим отопление. Котельную почти закончили. Скоро начнем разводку труб по классам и помещениям. Деньгами не обижу. Сам знаешь. Договорились?

— Договорились! — улыбнулся Андрей впервые за время их разговора.

…Вспоминая об этой встрече, Андрей не торопясь дошел до площади Горького, постоял у памятника писателю, потом с центральной улицы повернул налево и, пройдя еще несколько кварталов, по старинной улочке спустился к известному в городе музею — домику деда Алеши Пешкова, где будущий писатель провел детство. Помедлил возле него, вспоминая то, что знал о трудных годах жизни великого земляка, и подумал, что, не будь их, возможно, и не состоялся бы Горький как писатель. Наверное, и в самом деле трудности — это фундамент для характера. Затем Андрей двинулся дальше, к речному вокзалу, вроде совсем недавно бывшему гордостью города, теперь же как-то осевшему, похиревшему, а от него поднялся на старый Окский мост. Сосчитал длину моста — тысяча сто двадцать шесть шагов. Миновал площадь Ленина, Канавино, родной завод. Наконец подошел к дому, в котором жила мать. Окна ее квартиры — первые два от угла, на третьем этаже — светились. «Значит, — подумал Андрей, — у нее кто-то есть. Иначе она бы не стала жечь свет в обеих комнатах. Пенсионеры — народ практичный, экономный».

Лопатьев, уже порядком вспотевший, не спеша поднялся на площадку и позвонил, с удивлением услышал, как загремел старый, но надежный звонок, менять который на современный, мелодичный и модный, мать не пожелала. Послышался шорох шагов, щелчок выключателя и лязг замка. Дверь Андрею открыла сестра. Как и он, обрадовалась и сразу, у порога, в прихожей, затараторила о том, что и Серега, их брательник, тоже здесь.

Андрей разделся, поздоровался с матерью и братом, потом прошел в другую комнату. Сергей пригласил его сыграть «партиешку» в шахматы. Пока брат расставлял фигуры, Андрей перелистал семейный альбом, нашел свою фотокарточку, когда ему было девять лет, вынул из кармана фото Алешки и сравнил: копия не копия, но общего было очень много. Он написал на обороте: «Дорогой бабушке от внука Алешки. На долгую память». Сунул фото в альбом и захлопнул его.

Первые ходы делали быстро, почти не думая: знали друг друга хорошо. Потом Андрей стал задумываться все дольше и дольше.

— Ну что ты так? Ведь не корову проигрываешь? — возмущался брат. Он не знал, что Андрей был захвачен не шахматами, а вспоминал свою последнюю встречу с Алешкой.

…Ободранный, весь в ссадинах и царапинах, густо смазанных зеленкой. Алешка, как сейчас брат, сидел за шахматной доской и учил отца играть. Сначала Андрей хотел было поставить ему известный детский мат, но Алешка улыбнулся и сказал:

— Играй по-настоящему. Это несерьезно. Я уже не мальчик в коротеньких штанишках.

Через несколько ходов он зажал отца, имевшего когда-то второй разряд по шахматам, так основательно и продуманно, что Андрей не видел выхода. И тогда, через много минут, обдумав все варианты защиты, — он поднял руки.

— Сдаюсь, Алексей Андреевич!

— Правильно делаешь! — согласился Алешка. — В любом случае мат через три хода. — И без тени хвастовства показал, как это было бы в самом деле.

Потом играли еще. И снова чисто побеждал сын. И только после четвертой его победы Полина показала Андрею фото: Алешке вручают диплом чемпиона города по шахматам в своей возрастной группе.

Андрей тогда даже покраснел. Вспомнил, что Полина еще в самом начале их встречи, когда они дома ожидали Алешку, предложила ему сыграть с сыном в шахматы и улыбнулась при этом. «А что, — обрадовался Андрей, — сюрприз получился». Но шахматами сюрпризы не ограничились. Затем последовали Алешкины тетради с рассказами, причем каждый из них был проиллюстрирован. В них, особенно в первых рассказах, чувствовалось влияние сказок, мультфильмов. И назывались они, например, так: «Кот и Лис — разбойники». Этим хитрым и смелым зверюшкам Алешка посвятил целую серию рассказов. «Жил на свете Кот. Он был пират. Он много кораблей похитил. Его друг Лис был тоже пират. Они решили наказать короля. Королевский замок стоял у реки…» Или: «Жил в одном лесу атаман Кот. Жил он со своим отрядом в сто человек. У них было сорок пушек с ядрами. А сами вооружены пистолетами и саблями. У Кота были большие усы, сам весь серый, в коричневой жилетке, в черных брюках с ремнем…» В последних рассказах Алешка стал правильно делать и переносы: «Кот месяц назад объявил вой‑ну мышам»…

Он говорил Андрею:

— Мне нравится про войну писать. Я хожу на выступления ветеранов, много всего узнал и думаю что-то написать. Один рассказ про летчика, нашего соседа, я уже начал. Вот послушай начало: «Шестерка „илов“ атаковала в районе Новороссийска эшелон с танками. Первый самолет в цель не попал. Зато второй и третий ударили без промаха, а четвертый, сбросив бомбы на железнодорожное полотно, на бреющем полете стал расстреливать из пулеметов охрану».

Потом Алешка поделился еще одной своей тайной: он начал новую работу: это была книга.