До первого мая високосного тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, который, как обычно, встретили у Травкина, в кругу друзей, все у Андрея складывалось хорошо: и на работе, и дома, и в отношениях с Полиной, которая по отработанной схеме изредка присылала ему письма. С большим нетерпением Андрей ожидал их, а когда они приходили, волнуясь, вскрывал, с замиранием сердца перечитывал и сразу уничтожал или прятал в один из ящиков своего стола на работе. Его несколько озадачили последние послания Полины: в них она была на удивление сдержанной, даже на расстоянии чувствовалось, что она сердита и на что-то обижена. Андрей сразу уловил это и не на шутку забеспокоился. А разве не забеспокоишься, если от любимого человека вместо обычных двух — четырех листов получаешь всего две — четыре строчки? Но как выяснить, что произошло или происходит в отношении Полины к нему, если приехать к ней нет возможности, — об отпуске пока идут одни разговоры.

Нехорошее началось сразу после первого мая, и Андрей подумал, что не иначе как злой рок преследует его. Сначала он потерял ключи от гаража; затем по ошибке изорвал чертеж последнего узла новой автоматической линии, хорошо, что успел вовремя копию снять, а то бы досталось на орехи; потом рубашку утюгом прожег, подошвы у почти неношеных ботинок отвалились; милиционер-гаишник сделал дырку в талоне; потерял деньги, предназначенные на новую обувь. Такое начало високосного года обескураживало и не сулило Андрею ничего хорошего. Последовавшие затем события подтвердили это.

На следующий день после праздника Победы, в самом конце рабочего дня, когда Андрей собрался ехать в техникум, где вновь ради подработки начал вести занятия, позвонила его родная тетка и сказала, что мать положили в больницу в реанимационное отделение — у нее глубокий инфаркт. Тетка, как и всегда в таких случаях, стопроцентно используя предоставившуюся ей возможность, в мельчайших подробностях принялась расписывать, как все произошло. Но Андрей ее плохо слушал. Сраженный новостью, он думал, что вот и его самым серьезным образом коснулся этот тяжелый високосный год. Но, как говорят в народе, беда не приходит одна. Из опыта прошлых лет Андрей помнил, что в жизни его знакомых и родных високосные годы всегда сопровождались большими несчастьями. «Неужели и для меня он готовит что-то такое? Может, пронесет?» — надеялся Андрей, входя в ординаторскую к лечащему врачу матери.

Три месяца врачи боролись за то, чтобы вылечить и поднять его мать на ноги. Но, когда она стала уже самостоятельно двигаться, — случился инфаркт легкого, и ее опять поместили в реанимационное отделение. Четвертый месяц она шла по краю пропасти; ее удерживали от падения только объединенные усилия врачей и детей, родных и близких. Они, не считаясь ни с чем, дежурили у постели больной дни и ночи. И отстояли ее жизнь. Едва облегченно вздохнул Андрей, когда мать привезли на такси домой, как через неделю лег под нож с язвой желудка, мучившей его еще с послевоенных лет, дядя Андрея. Вслед за тем, всего через каких-то три дня, в половине второго ночи, жутко закричала дочь, любимая Светланка. Андрей с Анной подумали, что ей приснился страшный сон, и поспешили к ней в комнату, но, увидев скорчившуюся и побледневшую от боли дочь, поняли — случилось что-то страшное. И тут же разрывающие душу резкие крики дочери повторились — снова начались приступы боли, сильной, до потери сознания.

— Это почки, — первой догадалась жена. — Вызывай скорую.

Через три недели дочь вернулась домой из больницы и привезла завернутый в бинт камешек, жесткий, с рваными краями, размером почти с горошину, который ей отдали на память.

«Ну вот, — подумал Андрей, — кажется, пронесло». С трудом выкраивая время, чтобы съездить в больницу к дяде, навестить дома поднимавшуюся на ноги мать, достать что-нибудь для дочери, он не замечал, как проходят дни, и порой уставал не меньше, чем там, в лесу, где «дикая» бригада Травкина возводила столовую для пионерского лагеря. Но постепенно все проходило и становилось на свои места, и Андрей начал понемногу успокаиваться, подумывая о том, что в конце концов он поедет в отпуск, как только на работе появится «окно».

И вдруг нежданно-негаданно, как снег на голову, появился лохматый Шурик. «Неизлечимая болезнь нашей семьи, — с постоянной горечью думал о нем Андрей. — А куда денешься — родня». Шурику с его семьей отвели самую большую комнату — зал. И вскоре от зала осталось одно название: Шурик превратил его в самый настоящий бедлам — ни проехать, ни пройти. Стулья, диван, телевизор, пианино — все было заставлено подрамниками с холстами, этюдами с воплощенным на них бессмертным сюжетом о погоне волка за нахальным зайцем. Ничего не скажешь, богатая, неистощимая фантазия била из Шурика и заполняла вокруг все свободное пространство и незанятые площади. С согласия Анны в кухне, на оставшихся не выложенными новой плиткой стенах, под самым потолком. Шурик в мгновение ока организовал четыре сюжета погони серого хищника за коварным косым. Андрей знал, что, пока он живет с женой, спасения от Шурика ему не найти, но в конце концов он врежет лохматику как следует по шее. Неужели придется дойти и до этого? Не к лицу кэну. А что поделаешь, если с тобой не считаются? И Андрей стал понемногу настраивать себя на отсидку или, в лучшем случае, обсуждение на товарищеском суде, где будут разбирать дело Лопатьева об оскорблении действием родственника. Желание вразумить Шурика у Андрея не пропадало, и он еле сдерживался, чтобы не сорваться. И вдруг, даже в невезучем для Андрея году, наступил небольшой, пока еще слабо различимый, но уже многое значащий просвет: наверху, над Лопатьевыми, одинокая старушка, схоронив деда, не пожелала жить в одиночестве и решила сдать одну из комнат в наем, поставив условием, что прописывать никого не будет, поскольку должен приехать сын с севера, куда он завербовался на три года. «Конечно, — думал не без ехидства Андрей, — пропиши такого Шурика — потом от него век не избавишься. Даже поить и кормить будешь, как любимого внука, на худой конец гораздо лучше, чем любого другого родственника. А без прописки — никакой мороки. Придет время, приедет сын с женой — и будьте добры, лохматый гений, освободите комнату. Иначе и в милицию недолго сходить. Куда же прописывать Шурика? Как ни крутись, а все-таки родной брат жены». Поэтому пришлось Андрею, хоть и против души, но согласиться на прописку Шурика с семьей. Оставалась небольшая формальность — сдать фотографии и паспорта в ЖЭК, заплатить какие-то копейки за оформление прописки и вся недолга. Без охоты, точно на смерть его посылали, Шурик самостоятельно отправился оформлять прописку, но заблудился и не смог найти паспортный отдел ЖЭКа. «Хорошо еще, что не потерял документы», — подумал Андрей и ушел в свою комнату, не желая слушать дурацкое объяснение брата сестре о своем путешествии по микрорайону. По всему выходило так, что Анне в конечном счете самой придется нести документы за этого остолопа. Так и случилось. «Вот ведь как заботится о своих. Не то что о моих, — сердился Андрей. — Небось, когда приехал из деревни мой дядя, сразу стала интересоваться: насколько, зачем. Ночевать даже не предложила. Пришлось самому укладывать дядю на раскладушке. А теперь, пока у нас этот Шурик, жизни спокойной не будет: каждый день только и жди, что еще отмочит».

Андрей и в этом не ошибся. Шурик выкинул новый фортель: выпил, как и всегда, почти без закуски со своими такими же лохматыми, как и он, дружками и захотел угостить их щами с кислой капустой, которые очень удачно варила Анна. Поставил кастрюлю на плиту, чтобы разогреть их и, конечно же, забыл про это. Постепенно жидкость в кастрюле выкипела и начали обугливаться картошка, капуста и мясо. Дымом заполнило всю кухню от пола до потолка — тяга не успевала срабатывать, и клубы дыма через форточку выплывали на улицу. Заметив это, жильцы дома забеспокоились: уж не пожар ли? Позвонили в квартиру — и только тогда Шурик сообразил, в чем дело.

После этого случая Андрей на кухню не мог входить без раздражения, всякий раз ощущая застоявшийся запах дыма и гари, которыми, казалось, теперь было пропитано все: пол, стены, шкафы, столы, потолок, банки-склянки — словом, вся кухня, самое любимое место, где обычно всей семьей они собирались вечерами. И вновь, как и после истории с потопом, Андрей отчетливо осознавал, как все более теряла для него былую ценность казавшаяся еще недавно такой надежной и непоколебимой его семейная жизнь.

В этой суматошной обстановке Андрей с каждым днем и все с большим нетерпением ожидал отпуска. «Вот только приму экзамены в техникуме, — думал он, — и отпрошусь в отпуск. Быстрей бы от всех этих передряг уехать к Полине и Алешке. Ох, как же я по ним соскучился! Пусть в сентябре или в октябре. Тоже неплохо. И вообще, видимо, придется ехать в зависимости от того, на какое время сестра жены Травкина достанет путевку в санаторий». Обратиться за помощью к ней, хотя ему и не хотелось этого делать, его заставила необходимость: в месткоме института Андрею уже давно вежливо объяснили, что так часто предоставлять путевку одному, пусть даже остро нуждающемуся и заслуженному человеку, — непозволительная роскошь: страдающих хроническими гастритами, холециститами больше, чем можно было ожидать, и ничего с этим не поделаешь — болезнь века.

Вспомнив об отпуске, Андрей решил зайти на почту, надеясь, что, быть может, Полина ему что-нибудь прислала: письмо или открытку. Но ни того ни другого для него не было. «Странно, — неприятно был поражен он. — Что бы это значило? Три месяца ни слуху ни духу. А в принципе, зачем она писать должна, — она ждет меня самого. Ведь я же говорил ей, когда звонил, чтобы поздравить их с праздником, что приеду. Об этом же сказал и когда звонил, чтобы узнать, как Алешка закончил первый класс. Сын молодец. С грамотой закончил».

Не дожидаясь, когда переберется на новое квартирантство Шурик, Андрей решил избавиться от него по-своему: он сам переехал жить в сад. Иногда вместе с подругой к нему приезжала ночевать дочь, которой тоже порядком надоела беспардонная неряшливость неудавшегося гения. В саду, за работой, которой тут всегда было достаточно, Андрей не замечал, как быстро летели дни, приближая его к долгожданному отпуску. Как-то в один из таких дней, воспользовавшись тем, что его навестила дочь с подругой, он решил немного приподнять и выровнять осевшую и накренившуюся на один бок теплицу, заодно и обернуть рубероидом заложенные в ее основание бревна, что позабыли сделать тогда, когда строили. «Хорошая мысля приходит опосля». И неторопливо, до скрупулезности аккуратно он откопал бревна, положил кругляк и брусом, подсунув его под основание, начал поднимать, напрягаясь изо всех сил, до потемнения в глазах, — в саду всегда работаешь до потемнения в глазах, до тех пор, пока руки держат инструмент. Теплица выровнялась, и девчонки успели подсунуть под нее два чурбака. Дело было сделано; но Андрей вдруг почувствовал, как на спине, внизу, под правой лопаткой, у позвонка, что-то кольнуло и хрустнуло, и он вяло, словно нехотя, присел, держа спину прямо и выронив брус из рук.

Дочь бросилась к нему, за ней и подруга, обе перепуганные, растерянные.

— Что с тобой, папочка? — Светланка опустилась рядом с ним на землю, осторожно потрогала его за рукав.

— Мышцу, наверное, растянул. Теперь отработал. Убери все в сарай. А меня отвези в больницу. Ключ от машины на холодильнике.

При малейшем неосторожном движении вправо или влево боль, как током, пронизывала спину, становилось жарко, и в глазах мелькали светлячки.

…С радикулитом Андрей пролежал три недели, приняв необходимое количество уколов, таблеток и десять сеансов лечения на миотоне, новом импортном аппарате. Излечение подходило к концу. Скучать ему не давали: теперь уже к нему стали приходить поправившийся после операции желудка дядя, тетка, и, конечно, не забывали Андрея жена и дочь, регулярно подпитывающие его неизвестно где добытыми деликатесами. «Все хорошо, прекрасная маркиза, — напевал Андрей в палате. — Скоро выпишут. Вот лишь щека и ухо стали неприятно беспокоить. С чего бы это?» Он сказал об этом лечащему врачу.

— Меня радикулит уже не тревожит. Но вот, — Андрей показал где, — видимо, зуб все время ноет, тукает. И эта боль передается на ухо и глаз.

— Это надо выяснить, — согласился лечащий врач. — Может, и зуб. Для начала сходите к зубному. А там увидим.

Андрей взял талон к стоматологу. Дождался указанного в нем времени и начал объяснять врачу, немного сутуловатой, лет пятидесяти женщине, что и как у него болит. Она попросила его открыть рот, чем-то ширкала по его зубам, что-то в них проталкивала, брызгала горячей, холодной водой — Андрей не реагировал.

— Идите проверьте ухо, горло, нос, — последовал ее совет.

Лопатьев послушно отправился в очередной кабинет, где бородатый врач внимательно осмотрел Андрея, точно отметив, что в детстве у него болело среднее ухо, об этом свидетельствует рубец, а остальное все нормально. Как и зубной врач, он, не будучи толком уверенным, осторожно высказал свой диагноз:

— У вас, вероятно, невралгия тройничного нерва.

Боли не проходили, а напротив, час за часом набирали силу. И Андрей, не выдержав, снова обратился к своему лечащему врачу.

— Таблетки выпил, а легче не становится, — пожаловался он, входя к нему в кабинет.

Отложив в сторону чью-то историю болезни, врач порылся в папке, отыскал лопатьевскую медицинскую карту.

— Давайте мы вас посмотрим. Может, что-то и найдем.

Он усадил Андрея на стул перед собой и, энергично работая пальцами, принялся усердно давить лоб, глаза, уши, щеки пациента, внимательно наблюдая за его реакцией, но ничего подозрительного не обнаружил.

— Может, и тройничный. Попробуем уколы. Они снимут боль. Но, все-таки, по-моему, у вас все идет от зуба. Зря она не послала вас на снимок, в рентгеновский кабинет.

Две недели Андрея кололи, два раза в день кормили таблетками, и дело вроде пошло на поправку: его выписали.

Сдав больничный в бухгалтерию, Андрей зашел к товарищам по работе, в свой отдел, объяснил им историю своих болезней, потом направился на доклад к шефу.

Пожали друг другу руки, и Булатов предложил присесть. Обменявшись с ним взглядами, Андрей невольно заметил, что в шефе произошла некоторая перемена, что-то несвойственное появилось в его облике. Хотя, на первый взгляд, то же спокойное лицо, годами отработанная непринужденная медлительность, степенная уравновешенность, но было и другое: немногословие и некоторая отчужденность во взгляде. Он почти не говорил, к тому же так смотрел на Андрея, словно впервые открывал его для себя. Это не укрылось от Лопатьева, и он спросил:

— Что, очень изменился после больницы?

— Да, в некотором роде. Но не в этом дело. У меня есть разговор к тебе. Хотел сейчас. Но вижу, не успеваю: надо ехать на заседание межведомственной комиссии. А вечером — в столицу. В главк. Давай встретимся в понедельник.

— Я готов! — ответил Андрей и, пытаясь догадаться, о чем предстоит разговор с шефом, вышел и направился на автобусную остановку, решив навестить мать, узнать, как она живет после болезни. У нее, встретив брата и сестру, Андрей просидел долго. Посмотрев на часы, заторопился на почту за письмом, боясь опоздать, взял такси.

Интересно, думал Андрей по дороге к старому, но внушительному зданию главпочтамта, есть ли мне письмо? Как они там? Наверное, тоже беспокоятся: все-таки больше месяца в больнице пролежал. А в нее, к сожалению, мы дорогу находим не в лучшие дни нашей жизни. Сейчас все выясним. Здорово кто-то придумал связь посредством писем. Интересно, кто именно и когда. Впрочем, важно и ценно другое: всего листочек, иногда совсем крохотный, а сколько он радости может доставить человеку! В войну, например, как их ожидали! Эти сложенные треугольником листочки были на вес золота, даже, наверняка, дороже сердцу каждого, у кого там, на фронте, находился родной или близкий человек. А ведь ко всему как практично придумано! Сколько бумаги экономили. Теперь море конвертов, открыток — только пиши! Но сейчас, видимо, столько и так уже не пишут. И не ожидают нетерпеливо, упорно, целыми семьями желанного треугольника.

Письмо — это своего рода зеркало души человека, хотя, конечно, нелегко высказать на нескольких листочках или в нескольких строчках все, что в душе человека таится. Но можно. Каких только писем не бывает!

Отписки. Это письма родным, в которых обычно сообщается, что живы, здоровы, купили то-то, живем и дышим при такой-то погоде, передавайте привет всем родным, приезжайте в гости. А мы бы приехали, но очень некогда. Такие семейные отписки — еще куда ни шло. За ними стоит всего лишь обыкновенная человеческая лень. Куда страшнее по своим нередко очень серьезным последствиям служебные отписки. О них говорить можно много…

Уведомиловки. Это письма знакомым, в которых полно банальных излияний благодарности, приветствий Ивану Кузьмичу, сообщений о Пете, о Коле, которые совсем стали нехорошими, отбились от семьи и т. д. И далее следуют рассказы о себе, о том, каким большим человеком стал, о дочери и сыне, которые — один в музыке, другой в спорте, — по словам педагогов, подают большие надежды; потом следует жалоба на занятость, на нехватку времени, — у каждого из нас его всегда в обрез, о том, что загружен до предела работой, и пожелание при случае, если будешь в наших краях, обязательно заходить в гости. Просьба передавать приветы жене, детям и особо какому-нибудь нужному человеку — Петру Ивановичу…

Письма-жалобы. Они чаще всего адресованы в высокие инстанции. В этих письмах всего может быть через край, с избытком. С одной стороны, это крик души, последняя надежда, ради которой стоит жить. С другой — что бывает очень и очень нередко, — это страшный поклеп, наговор, клевета, принесшие так много бед честным людям, что жутко становится. Иногда даже не верится, что такое могло быть!

Письма-откровения. Их пишут в большинстве случаев настоящим друзьям и любимым. В этих письмах ведется душевный разговор о том, что человека искренне волнует, чем он живет, чего ожидает в будущем: встречи, прощания, достижения, мечты, надежды…

Андрею больше всего нравились именно такие письма. Он считал, что в них, когда пишешь, то почти реально представляешь того, кому они адресованы: мысленно говоришь с ним, споришь, убеждаешь, доверчиво раскрываешь самое наболевшее, распахиваешь душу настежь. Настоящим письмом Андрей считал то, в котором есть душа, есть ее откровение. Пусть даже небольшое, как то, что привез ему Сидельников из «Голубой Руси».

Андрей с радостью вспоминал, как все произошло. Сидельников пришел к нему на работу в день своего отъезда в санаторий.

— Что передать от тебя? — поинтересовался он. — Да побыстрей кумекай. К врачу тороплюсь. Санаторную карту надо забрать.

Андрей возмутило такое поведение друга, и он с иронией заметил:

— Ты уж лучше бы прямо оттуда позвонил, а то как снег на голову свалился. — А про себя уже думал о том, что послать Полине: «Прежде всего деньги, что сберег для нее. Это главное. Как и в прошлый раз, вложу их в конверт. Далее, Алешке брючки и ботинки. Конфет подкуплю. Сейчас в буфет сбегаю. Ну, Сидельников, вечно ты так». Хорошо, что основное было припасено заранее. А вслух попросил друга: — Не забудь сказать, что я в больнице пролежал почти месяц.

— Можешь не волноваться: разрисую все в лучшем виде: и про твой радикулит, и про твой якобы больной тройничный нерв вместо больного зуба. — Сидельников иронически заулыбался при этих словах.

— Тебе бы эти двадцать уколов — не стал бы так улыбаться. А пока посмотри журналы, — Андрей указал на тумбочку. — Я в буфет сбегаю. Конфет куплю.

Вскоре, довольный, Лопатьев вернулся. Показывая две коробки конфет — одну большую, другую поменьше, сказал с удовлетворением:

— Теперь все в порядке. Осталось только записку черкнуть.

Стол у Лопатьева был завален разными чертежами, бумагами, а чистой, как назло, не оказалось ни листочка. Андрей, не раздумывая, отрезал уголок от ватмана и тут же написал: «Здравствуй, милая Полиночка! Я, наверное, скоро приеду. Очень соскучился. Так хочется увидеть вас. Ждешь ли, милая? Если ждешь, напиши на обороте. Целую, Андрей».

Менее чем через месяц Андрей получил ответ: «Жду. Очень жду. Приезжай в любое время. Главное — скорей. Целую. П. Е.». Андрей прочитал ответ еще раз, повертел в руках кусочек ватмана и подумал: совсем крохотный белый клочок бумаги. Говорят, белый цвет холодный. А этот греет. Да еще как согревает душу! И всего несколько слов. Много ли человеку надо? Всего несколько слов — и он чуть ли не на седьмом небе. Андрей запомнил фразу Полины, но кусочек ватмана с текстом положил подальше в стол, и когда ему становилось особенно грустно — вынимал его из ящика и перечитывал. И за этим твердым почерком он зримо представлял Полину, молодую, неповторимую, желанную.

Полина обычно писала ему небольшие, но всегда очень емкие, с глубоким подтекстом письма. И Андрей с волнением думал о том, что же она ему написала на этот раз.

Он быстро прошел в главный зал почтамта, проскочил мимо мирно столпившихся курсантов милицейского училища к знакомому окну №17, с правой стороны от входа, с надписью из трех красных строчек: «Выдача корреспонденции до востребования с 8 до 20 часов, в воскресенье — с 8 до 18 часов».

Письма ему не было. Андрей не мог поверить в это и еще раз, приложив руку к сердцу, попросил посмотреть более внимательно, назвал свое полное имя, отчество и фамилию, показал паспорт и отошел, ожидая с нетерпением ответа и то и дело нетерпеливо поглядывая на часы, — оставалось десять минут до закрытия. Этого было вполне достаточно, чтобы проверить всю корреспонденцию на «Л».

Когда он увидел, что женщина, работница связи, подняла голову, — то почти лег подбородком на барьер, и опять услышал три слова, равнодушные, холодные:

— Вам ничего нет.

«Вот так, дорогой товарищ Лопатьев, — растерялся от такого поворота событий Андрей. — «Вам ничего нет». Будто из ушата ледяной водой окатили. «Вам ничего нет». А почему? Странно. И непонятно. Что же такое с ней случилось? Может, болеет? Или с Алешкой что стряслось? А вдруг уехала в отпуск? Ну, этого не должно быть. За все годы не было такого случая, чтобы она не предупредила об уходе в отпуск. Она всегда сообщала. И вдруг вместо четырех, ну минимум двух писем за весь месяц, пока лежал в больнице, — «вам ничего нет». Ни одного письма хотя бы типа уведомиловки, жалобы или отписки. Это как раз то, что необходимо выяснить, и выяснить прямо здесь, не выходя из здания главпочтамта, — благо междугородное сообщение работает круглосуточно. Да и глупо уходить домой и оставаться в неведении, терзаться догадками. Уже достаточно того, что «вам ничего нет». Сейчас же закажу срочные переговоры с санаторием. Два номера помню точно. И попрошу с любым из них соединить. Наверняка кто-то будет на месте. Подруга ее или дежурный врач. Ермолину знают все».

Заказ Андрея на разговор был срочный. Но связи с санаторием не было долго: оказывается, исправляли линию. И неизвестно еще, к худшему это или наоборот?

…Из здания главпочтамта Андрей вышел как во сне, не чувствуя ног под собой, не обращая внимания на разразившийся ливень. Шесть минут времени, что им были заказаны, ему не потребовались: он успел все выяснить за три минуты с небольшим. А точнее, он ничего не выяснил. Ему показалось, что подруга Полины, которой передала трубку дежурная, тоже чего-то не договаривала, что-то скрывая от него. А что? Не хотела обидеть? Чем?

По лицу хлестал дождь, вода струйками стекала за ворот, хлюпала в полуботинках, да еще шофер, нахал с черной «Волги», махнувший рукой на правила, пролетел мимо со скоростью не меньше ста километров и из выбоины в асфальте обдал стеной брызг Андрея. Но не воспринял этого дорожного происшествия Андрей: он шел, как в тумане, не замечая тускло мерцавших где-то наверху, над площадью, одиноких фонарей, чем-то напоминавших журавлей, вытянувших шею перед опасностью; не слышал он и рокота и гудков автобусов и троллейбусов. Ему казалось, что всей массой на него навалилась густеющая тьма наступающей ночи, и эти глыбистые тучи зло низвергали на него потоки ледяной воды, которые старались размыть его на части, чтобы унести их куда-то в бескрайние просторы Вселенной.

«Все же, — думал Андрей, — рок есть. Хотим мы этого или не хотим. Да и год-то какой — високосный!» Он вспомнил, как однажды, уже перед тем, как выписаться из больницы, выйдя вечером на прогулку, он увидел народившийся рожок месяца, холодно и таинственно поблескивающий у него за левым плечом. А это, по словам бабушки, запавшим в память Андрея с детства, ничего хорошего не сулило. За годы жизни ему не раз приходилось лично убеждаться в этом. А уж в год Олимпиады тем более следовало ожидать какой-либо напасти.

У Андрея снова заныл зуб, и вдруг резкая боль рванула до самого глаза, словно хотела скрутить и вырвать его. Но и она вскоре отошла куда-то на задний план, едва он вспомнил свой разговор, на который возлагал такие большие надежды, обжигающую душу фразу дежурной санатория: «Ермолина у нас не работает. Говорят, куда-то уехала. В Сибирь или на Север». Вот ведь как! Была Полина Ермолина, а теперь ее нет. И никто не знает, где она. Ну и круговерть. А все, казалось, было хорошо. Даже слишком. И вдруг все кувырком. А может, перешла работать в другой санаторий? А вдруг вышла замуж и вообще нигде не работает? Алешка просил приехать насовсем. И говорил, что шофер звал их к себе. А с ним Алешка жить не хочет. Нет, тут не добром пахнет. Тут опять что-нибудь роковое: раз предназначено пережить — от этого не уйдешь. В жизни все может быть. В жизни бывает и не такое. Но как ни философствуй теперь, если не съездить туда, на место, в ставший родным санаторий, всю правду вряд ли узнаешь. Не зря говорят: лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать. Надо ехать. И не просто ехать, а лететь. Может, взять отпуск? А зачем, если ее там нет. Необходимо сначала удостовериться в том, что она куда-то уехала. А чем объяснить дома свою отлучку? Сказать, что командировка: на пятницу и субботу. В воскресенье ждите. Самолетом, наверное, дня за три получится.

Утром в пятницу Андрею позвонил брат и сказал, что у матери, предположительно, второй инфаркт. Ее снова положили в реанимационное отделение. Андрей объяснил брату обстановку, обещал по пути в аэропорт заехать в больницу, которая находилась почти на окраине города, где все ему было теперь уже хорошо знакомо, чтобы самому узнать подробности.

Так Андрей и поступил. И когда он поднялся на второй этаж, к знакомому главному врачу, тот, выслушав все его нетерпеливые вопросы, сказал буднично:

— Тяжелый случай. Уже не предположительно, а точно у вашей матери мелкоочаговый инфаркт. Но, учитывая, что это уже второй, надежд, скажу откровенно, совсем немного. Однако бороться будем до конца. И сделаем, как и в прошлый раз, все, что в наших силах, все, что сможем. И останетесь вы или уедете на три дня, делу вряд ли чем поможете.

Андрей вышел из больницы еще более расстроенный и снова невольно подумал о том, как это нехорошо — увидеть месяц через левое плечо в високосный год. Однако, взглянув на часы, тут же опомнился, понял, что время уже поджимает, и, чтобы не опоздать на самолет, решил поймать такси.

Ему повезло: машину удалось остановить с третьей попытки. Уже садясь в нее, Андрей заметил мальчика, который прыгал возле урны и чем-то очень напоминал Алешку. «Неужели Алешка?» — не веря своим глазам, испугался Андрей и даже вздрогнул от этой мысли. Но когда всмотрелся более внимательно, то увидел, что этот мальчик был чернявый. «А мой, — подумал он почти с гордостью, — белоголовый. Наверное, ждет меня. А как он спросил: „Пап, когда приедешь насовсем? Приезжай скорее, я очень хочу этого. А то мама грозится привести мне другого отца. Разве можно привести другого отца?“ Может, тогда и надо было остаться? Тогда не получилось. Зато теперь, если Полина в городе, я приеду и останусь насовсем. Им я нужнее всех. Ведь Алешке еще столько всего надо и надо. Мои первые, Анна и Светланка, устроены. Они выдюжат, хотя и им без меня несладко придется, но все же полегче, чем тем, кто в Лисентуках. Так и решим», — мысленно поставил точку Андрей.

…В полдень Лопатьев был в аэропорту. А через три часа — в южном городе. Как и всегда, устроившись в гостинице, где он стал уже своим человеком и где его знали все — от горничной до администратора, он привел себя в порядок и, не задерживаясь, отправился в санаторий.

Не в силах избавиться от нерадостных и нелегких дум, Андрей с волнением поднялся на третий этаж, к подруге Полины, и по тому, как она посмотрела на него — осуждающе и отчужденно, понял: ничего хорошего не услышит.

— Полина ничего не просила передать? — он постарался придать лицу и голосу выражение силы, уверенности, хотя получилось совсем другое: растерянность и безысходность, утрата всякой надежды на лучшее.

— Нет. Она не любила говорить о своей жизни. И вообще в последнее время была нервная, сердитая и неподступная.

Дальше разговор не клеился, словно невидимый барьер стоял между ними, который желания преодолевать у обоих не было; поэтому задерживаться в санатории Андрей не стал.

Пройдя по этажам, он вышел на улицу, глубоко вздохнул, окинул взглядом высотное здание, сверкающее, словно вымытое, белизной на фоне голубого неба, и пошел на «тропу здоровья» — маршрут, по которому они гуляли когда-то с Полиной. Вот аляповатый лучник, откуда они обычно начинали свой маршрут, вот источник номер четыре, где встречались у газетного киоска, вот скамейка под каштанами, где они целовались. А вот и ее улица, ее дом. Интересно, кто теперь живет в ее квартире? Ведь не пустует же она? Наверное, кому-нибудь сдала. Жилья нынче не хватает. И пожить, даже временно, в квартире со всеми удобствами желающих больше чем достаточно. А может, она дома? «Если дома, — подумал Андрей, — я теперь уже от нее ни за что не уеду». И его мысли снова лихорадочно завертелись по привычному кругу. «Здесь теперь я и в самом деле больше нужен, чем там, дома, где все устроены и обеспечены. Сад, словно чувствовал, перевел на жену, гараж — на дочь, которая вот-вот выйдет замуж за лейтенанта из училища тыла. А как же с Анной? Ведь столько лет прожито! И, если правде в глаза смотреть, она тоже мне дорога. Но она сама выбор сделала — пусть вот и занимается со своим кудлатым Шуриком, нянчит его. А без меня ему и к бабуле переходить не потребуется. Так все и устроится. Если даже Полины и нет дома, но она где-то здесь, в городе, я остаюсь. Я остаюсь! Конечно, придется вернуться за расчетом. Потом брать развод. Потом еще придется выдержать всего столько, что не приведи господь каждому. Однако волков бояться — в лес не ходить».

Дверь ему открыла молодая женщина, которая, судя по виду, лишь на немного была старше Полины и, что потрясло Андрея, необыкновенно похожа на нее: та же короткая стрижка, тот же темно-синий халат и рост.

— Вам кого? — выводя Андрея из недоуменного оцепенения, спросила она мягким голосом и сразу насторожилась, напряглась, чем выдала свое намерение защищаться от всяких расспросов.

— Мне Ермолину Полину Викторовну.

— Она не живет здесь, — ответила коротко, уверенно, однако с заметным интересом наблюдая за реакцией непрошеного гостя.

— Где же она? — не спросил, а, как показалось, выдохнул Андрей, терпеливо в ожидании ответа глядя на женщину.

— Уехала. В Сибирь. А вы, если не ошибаюсь. Андрей Васильевич Лопатьев?

— Да, Лопатьев. Откуда вы меня знаете?

— Племянник наш, Алешка, очень на вас похож. Заходите. Я двоюродная сестра Полины. Она просила передать вам кое-что. — И неприступная женщина, не оглядываясь, направилась в комнату.

— И Алеша с ней уехал? — поинтересовался с надеждой, с искренним и глубоким волнением Андрей, идя следом.

— Да, конечно! — холодно, словно удивившись, ответила родственница Полины.

«Так тебе и надо, — содрогнулся от ужаса Андрей. — А чего же еще было ждать!»

Сестра Полины неторопливо открыла стеклянную дверку шкафа и вынула откуда-то из-за книг пачку писем, без слов протянула их Андрею.

— Это ее последнее поручение, — сказала, словно ком земли в могилу бросила.

Андрей быстро, как-то особо не вникая, перебрал письма, потом стал медленно, одно за другим определять: пять моих, одно, с памятником, на котором сидит орел, от нее. «Сейчас все прояснится, — подумал все еще со слабой надеждой. — Зачем она такой, с орлом, конверт выбрала. Вроде как умышленно. Сейчас все узнаем и не от кого-то, а из первоисточника, от самой Полины». Читать стоя было не очень удобно. Но присесть Андрею не предложили. Значит, была такая установка, чтобы никаких сантиментов.

«Здравствуй, милый Андрей Васильевич! — писала Полина. — Я знаю, что ты меня все-таки по-настоящему любишь. Была уверена, что не выдержишь — приедешь, чтобы во всем удостовериться на месте. Да, это правда, — я уехала. Уехала далеко, гораздо дальше, чем ты ездил к своему другу в „дикую“ бригаду. Уехала, не дождавшись тебя, не ответив на твои письма. Не буду разочаровывать, мне хотелось увидеть тебя, хотелось дождаться. Очень хотелось. И тогда еще неизвестно, как бы все у нас сложилось. А теперь ты, наверное, меня уже никогда не встретишь там, где находишься, где привык всегда видеть. Но знай, мой дорогой, я по-прежнему люблю тебя и мысленно представляю, как мы ходим с тобою вместе по нашим местам, по нашему маршруту, как гуляем в соседнем городе.

Ты, вероятно, осуждаешь меня за это бегство. Дело твое. Но поступить иначе я уже не могу — настолько я измучилась, годами ожидая кратковременных встреч с тобой. Пойми меня: это очень нелегко. Это так же трудно, как и расставаться. Может, в кино или в книгах бывают и другие решения. Но без жертв таких решений все равно нет. А я устала жертвовать. Ох как устала! И поэтому иного выхода я не нашла. Может, плохо искала? Пожалуй, нет. Долгими ночами на дежурстве, дома я много думала о наших отношениях. Ты выполнил мое условие, мою просьбу. То же самое сделала и я. Мы были честны друг с другом. Когда-то я не смогла сдержать порыва чувств к тебе. И не жалею. Хотя я думала, что с рождением сына порыв этот пройдет. Ты испугаешься свалившейся на тебя обузы и притихнешь там, в своем городе, а мне такой трусливый ты будешь не нужен. Но получилось все иначе: с каждым годом потребность видеть тебя, владеть тобой не проходила, а напротив, все более возрастала, хотя об этом я тебе никогда не говорила. Зачем? Я понимала, что не имею права отнимать тебя у другой женщины и твоей дочери, которые были у тебя до меня. Это, видимо, и склонило меня к бегству. Может быть, и к позорному. Но жизнь, поверь, показывает, что на несчастье других свое счастье никогда не построишь. По-моему, ты над этим никогда глубоко не задумывался. Или я ошибаюсь? Но мне кажется, что жизнь у тебя построена по четкой схеме: одни с печалью и грустью провожают, другие с бурной радостью встречают; потом — наоборот. И так все время. Ты все для себя предусмотрел: приедешь в санаторий — молодая, красивая женщина к твоим услугам. Да к тому же такой необычный сын. Вернешься в родной город — любимая работа и надежная семья. А что было у меня? Сын! Мой дорогой, неповторимый и единственный сын, мой Алешка. Это, конечно, немало. Любимый сын от любимого человека — это очень даже много! Но, к сожалению, не все. А все я имела лишь раз в году, когда приезжал ты. И я думала: а почему? С какой стати я смирилась с этим? Неужели не могу быть счастливой? Пойми меня правильно: я не виню тебя. Зверя, как говорил ваш великий земляк, и ты любил его цитировать, надо искать в себе. Это здорово сказано. И я стала искать его в себе. Мне хотелось иметь сына от тебя, имею. И вот теперь, когда у меня диплом на руках и сын от любимого человека, которому по ряду обстоятельств нельзя всего себя отдать нам, да, к сожалению, и не хватит твоих сил на мою жизнь, а это тоже серьезное обстоятельство, именно поэтому я и решилась на следующее: вышла замуж за бывшего шофера, которого ты когда-то знал, который закончил техникум и уехал в Сибирь работать механиком. Возможно, это и не лучшее мое решение, не лучший выбор. Но что поделаешь, если лучшие все уже разобраны. И при дележе мне другого не досталось. Хотя был ты. А что, если бы… А без „если“, мне кажется, что наше счастье с тобой, и, пожалуй, ты в этом прав, было бы не очень продолжительным. Но все-таки надо было бы продолжать его. Не стоило отказываться от него. Хоть раз в году, но полное счастье. А там еще неизвестно, как бы все обернулось. Надо было и мне бороться за себя более решительно, а не ждать каких-то действий только с твоей стороны. Ведь именно теперь, в эти годы, нам с Алешкой ты наиболее нужен. Особенно ему. Ему ты всегда отец. Молодой или в годах, в старости, слабый или сильный.

Но теперь уже все решено. Возврата не будет. Спасибо тебе за все. Не знаю, встретимся ли еще? И уже трудно представить, как произойдет эта встреча. В это даже не верится! Вот ведь как. Неужели встретимся как чужие? Не знаю. Ничего не знаю. И боюсь этого. И не хочу знать. Но если у Алешки возникнет желание повидать отца, настоящего, родного, я дам ему твой адрес. Надеюсь, ты возражать не станешь? Ну и на том спасибо. Крепко целую и обнимаю тебя, как на второй год нашего знакомства. Полина Ермолина».

Андрей кончил читать. Никогда еще ему не было так плохо. Кровь ударила в голову, в глазах потемнело. Он качнулся, рукой придержался за стенку и тут же опустился на заботливо подставленный стул. Выпил воды и почувствовал, как ноющим холодком обложило сердце и долго не отпускало, словно удерживало тисками. «А что теперь, дальше? Куда девать Алешкину шубку, сифон с баллончиками? — невпопад пришли глупые, наивные вопросы. И Андрей механически задумался над ними. — Надо, пожалуй, оставить все это сестре. Схожу на рынок за ящиком, чтобы в нем она смогла отправить в Сибирь посылку. А что делать с деньгами? Положу в сберкассу на имя Алешки. До совершеннолетия. Как этот вклад называется? Кажется, условным. Именно так и сделаю».

Не желая больше обременять сестру Полины, он не без труда поднялся, еще раз осмотрелся и, уже выходя, попросил разрешения:

— Вы не обидитесь, если я зайду к вам еще раз, чтобы передать кое-что.

— Заходите, — пожала она плечами.

Сделав все, что наметил. Андрей зачем-то зашел еще в школу, где учился Алешка, потом к матери Полины, и лишь после этого, убедившись окончательно, что все случившееся — страшная правда, вернулся на скамейку под каштанами, на их с Полиной скамейку. «Вот ведь как все вышло. Не думал, не гадал, что так все обернется, что так полетит все и рухнет. И сына, белоголового Алешку, теперь неизвестно, придется ли когда еще увидеть. Алешка! В памяти он останется таким же, каким был в последний раз на проводах, в аэропорту: слегка прихрамывающий — это временно, теперь, наверное, уже не хромает: в царапинах и синяках, которые теперь, конечно же, тоже прошли… Милый, дорогой сын Алешка! Он, обнимая отца за шею, шептал тихо, но по-взрослому озабоченно: „Пап, ты когда приедешь насовсем? Я хочу, чтобы ты всегда был с нами. У всех папы ходят на собрания. На родительские. А у меня мама. Приезжай скорей. Ну прошу тебя! А то мама грозится, что приведет другого папку. Ходит тут один, как мячик гладкий. Он зовет маму жить к себе. А я не хочу к нему“. — „Откуда ты узнал про это?“ — „Они думали, что я сплю. А я не спал и все слышал“. Теперь будет у тебя, милый Алешек, другой папа и жизнь с ним через детское „не хочу“. И все из-за меня. И трудно что-либо изменить. Да и как изменишь, если не знаешь даже адреса. Надо было смелее думать о решительном шаге, когда жил с ними и знал, что ничто в жизни не повторяется и не продолжается вечно. А теперь, как это там, по философии, наступил прерыв непрерывности: скачок».

Андрей, не заметив как, снова оказался у знакомой скульптуры лучника. Сел на скамейку и, разглядывая лучника, вдруг обнаружил, что он тоже изменился: кто-то, должно быть, ударил по его руке, в которой он держал стрелу, и рука треснула. Теперь эта трещина чем-то напоминала черную траурную ленту. А стрела улетела. Стрела запущена. Эх, лучник, лучник! И зачем он здесь? С какой стати? Небольшой фонтан — и аляповатый лучник. Хотя почему аляповатый? И только издали он кажется молодым. Когда же подойдешь к нему ближе, видишь другое: лицо зрелого мужа, на теле которого рельефно выделяются мышцы. И вообще этот лучник Андрею представлялся лучшей скульптурой в мире. Было жаль, что теперь уже, видимо, никогда не будет встреч с Полиной возле него. Интересно, откуда этот сюжет? Впрочем, не все ли равно. Странно было, что Андрей только теперь увидел лежавшую у ног лучника убитую им птицу.

Потерянный, сраженный горем, Андрей сидел и беззвучно плакал, не стесняясь прохожих. Ему было жаль, что теперь уже ничто, кроме воспоминаний, не задерживало его больше в этом городе, где он встретил и пережил, пожалуй, самое лучшее, что у него было в жизни. И вот теперь ему предстояло улететь отсюда навсегда.

А судьба уже готовила ему новые испытания, и до них оставалось совсем немного. Ох уж этот високосный год! Он стал слишком тяжелым для Андрея.