Прошло шесть лет. И все эти годы Андрей ездил отдыхать в «Голубую Русь», каждый раз не без труда решая непростую задачу: как достать не только путевку, но и деньги для поездки. И действительно, поломать голову тут было над чем: зарплата вся до копейки шла в семью. И когда Андрей думал о том, что ему опять предстоит ехать к сыну, а с пустыми руками к нему не явишься, да и Полине требовалась материальная поддержка, у него голова шла кругом: где можно подработать?

В глубоком раздумье Андрей сидел в кабинете и не знал, что же сделать, как выкрутиться. «Надо написать те несколько статей, которые просили знакомые журналисты из областных газет и радио. Может, с этого и начнем? Тема модная: связь науки с производством. Для начала пойдет, а там видно будет», — решил он.

Целый месяц по вечерам Андрей работал над материалами. А потом, после выступления на радио и публикации статей в газетах, от всех редакций Андрей получил в целом почти месячный свой оклад. «Это уже кое-что, — радовался он, продолжая думать о том, как найти более существенный, а главное, постоянный дополнительный заработок. — А что, если взяться помочь двум-трем студентам в подготовке дипломных проектов? Глядишь, ребят выручу и сам подработаю. В самом деле, совсем не плохо. А как же докторская? Ну, сейчас главное не это. Да и поздно, видимо. И не стоит ломать голову, готовясь к будущим свершениям, когда все, что ты способен сделать, требуется сейчас, сегодня. С меня достаточно быть кандидатом. Ну ее к чертовой матери, эту докторскую! Она все мозги высушит. И вообще глаза бы не глядели на все эти монографии, брошюры, расчеты, чертежи и кальки. Устал! Наверное, и аллергия появилась от них. А с ней шутки плохи». И все же в глубине души бросать работу над докторской диссертацией Андрею не хотелось — столько уже сделано!

Несколько лет, работая, помимо основной должности, еще на полставки в техникуме, — он преподавал научную организацию труда и производства, — Андрей материальных трудностей не испытывал. Хватало средств, чтобы обеспечивать обе семьи. Но за год до того, как Алешке предстояло идти в школу. Андрею, к великому его сожалению, пришлось оставить техникум. В нем сменилось руководство, и новый директор сказал честно и откровенно: «Спасибо. У меня этот курс уже разработан. Буду вести сам».

И Андрей, не ожидавший такого поворота дел, забеспокоился: Алешку надо собирать в школу, а для этого нужны деньги. Он не знал, как найти выход, где еще можно подзаработать. Снова обращаться к заведующему кафедрой, который когда-то помог устроиться в техникум, — как-то несолидно. А если взять компенсацию за отпуск? Вроде и можно, но в то же время нельзя: жена удивится. Скажет: с каких это пор для тебя деньги стали дороже здоровья? И сразу — повод для размышлений. И без того сложностей с этой стороны предостаточно. Анна уверена, что у него кто-то есть, и оставляет за собой право поступать как считает нужным. Нет, это не решение: оно лишает главного — встречи с Полиной и Алешкой. Может, студенты? Нет. Не хочется смотреть на них! Надоело. Опостылело думать, считать и чертить за кого-то!

Андрею хотелось поработать физически, чтобы дать отдых голове, не напрягать ум ради чужих дипломов, чужих проектов, не тратить силы на чью-то леность или бездарность. При одной мысли об этом все в нем протестовало, возмущалось, а выхода не было. Все это действовало на него угнетающе и физически и психологически: он похудел и осунулся, стал раздражителен. И понимал, что зверя надо искать в первую очередь в себе и винить в сложностях, причина которых он сам, не следует никого, но все-таки не мог сдержаться и при малейшем поводе кричал на жену, на дочь зло и сердито.

В тот вечер после ужина, когда Андрей мирно поднялся, чтобы отправиться в свою комнату, где собирался немного позаниматься и подумать о навалившихся на него проблемах, жена, смущаясь, сунула ему в руки телеграмму.

— Шурик приезжает. Доволен ты или недоволен, он брат мой.

Андрей взорвался:

— Брат, семья! Измучили вы меня! Не даете спокойно поработать. Вечно у вас какие-то гости, шум, гам, музыка. Двери не закрываются, не квартира, а проходной двор. Когда будет этому конец? Надоело. Никакой возможности нет, чтобы хоть дома отключиться от всего и всех. Однако и моему терпению есть предел. Уеду! Даю слово: обязательно куда-нибудь завербуюсь и уеду, как только приедет этот шалопай и тунеядец, твой Шурик. Мало он все стены нам испортил? Пусть еще что-нибудь придумает! И он придумает! Он такой. А я… Не цените вы меня. Суете мне этого лохматого Шурика, пижона несчастного! — Он хлопнул дверью и вышел на улицу.

Андрей ходил по городу и долго еще не мог успокоиться. Имя Шурика, брата жены, действовало на него как красная тряпка на быка. Все началось несколько лет назад, когда Андрей с женой собирались ехать в санаторий «Голубая Русь». И вдруг нагрянул как снег на голову этот самый Шурик. И не один, а с женой и дочкой, которую быстренько спихнули на безотказную бабушку. Андрей сразу невзлюбил Шурика. И было за что. Официально он нигде не работал. Окончив художественное училище, возомнил о себе, что он непризнанный гений. «Меня не понимают! Меня зажимают! Но я еще скажу свое слово!» И двигал искусство вперед тем, что аккуратно, в срок, выполнял заказы детских учреждений, знакомых и прочих любителей кисти, которым особенно по душе пришлись герои детского мультфильма «Ну, заяц, погоди!». Шурик не только удовлетворял эстетические запросы своих знакомых и знакомых знакомых — в комнате, куда их поселила Анна, он все стены замалевал сюжетами из знаменитого сериала.

— Ну кто тебя просил об этом! — возмущался Андрей.

А Шурик без тени смущения спокойно и нагло отвечал:

— Все равно ремонт собираетесь делать.

Андрею и домой-то не хотелось приходить: у Шурика всегда собирались гости, разделяющие его взгляды на искусство, на жизнь, такие же кудлатые и развязные шалопаи. Все они курили, пили сухое вино, если не было денег на водку.

Летом, до отпуска, Андрей какое-то время спасался от этой братии на даче, где можно было отдыхать не хуже, чем в санатории. Рядом березовая роща, а за ней смешанный лес; в трехстах метрах от дачи, замысловато петляя среди кустарников и лугов, протекала неглубокая, но вполне пригодная для купания речушка; магазины и электричка — в двадцати минутах ходьбы. Что еще человеку надо? И до приезда Шурика бывало, что Андрей проводил на даче все лето: купался, ловил рыбу, загорал, работал в саду. Но в тот свой приезд, с молчаливого согласия Анны, и на даче одну из комнат вскоре оккупировал этот лохматый Шурик. Ничтоже сумняшеся, так же, как и в городской квартире, расплескался он своим неувядающим талантом по стенам, а сюжет все тот же: поединок храброго зайца и дубоватого волка… Иногда у Андрея возникало большое желание врезать кудлатому Шурику как следует, проучить нахального гения. «А может, и зря я так? — иной раз корил в раздумье себя Андрей. — Может, он талант в самом деле? Но где же тогда его картины, полотна, поражающие своей гениальностью, своей неповторимостью?» Таких картин вроде бы и не было. Правда, Андрей помнил одну: строится многоэтажный дом, занимающий целый квартал, а на переднем фоне, прямо в центре, — детально изображены большая бочка с мусором и куча всякого строительного хлама вокруг нее. Совершенно непонятно, что художник пытался этим сказать. Зачем этот беспорядок, зачем эта бочка? Хотя, конечно, на стройке всегда мусора хватает… Других работ Шурика Андрей не знал. Правда, кое в чем Шурик был действительно человек необычный: он как будто сознательно забывал и путал все важное, был крайне рассеян и беспомощен во всем, когда надо было куда-то ходить, что-то делать, обращаться за чем-то к людям. Сестра все это воспринимала как признак одаренности. Правда, гениальность нисколько не мешала Шурику за чужой счет есть и пить, никогда не упуская подвернувшейся возможности: на всякую выпивку, на каждый случай, когда без этого не обойдется, у него был нюх особый.

Не обращая внимания на то, нравится или не нравится его присутствие Андрею. Шурик продолжал преспокойно жить у сестры, не утруждая себя здравой мыслью устроиться на работу. И тут как раз подошло время ехать в санаторий. Андрей дождаться не мог, когда же наступит этот день. А вот жена, не желая оставлять братца без присмотра и без копейки денег, решила от путевки отказаться. Андрей, в душе обрадовавшись такому повороту событий, улетел в «Голубую Русь» один. И с тех пор это стало правилом.

«Собственно, что я его ругаю? — постепенно успокаиваясь, думал теперь Андрей. — Если бы не Шурик — не было бы Полины и Алешки. Пусть уж себе малюет своих зверьков этот кудлатик. Наверное, его счастье в этих зверьках. Каждому свое».

Немного успокоившись. Андрей решил зайти в кафе «Минутка», чтобы съесть мороженое и выпить стакан сока. Он любил это кафе. Здесь всегда было немноголюдно. Наверное, люди считали: раз в центре города — значит, забито, и обходили его.

И вдруг у входа в кафе Андрея окликнул Лева Травкин.

— Здорово, Андрюша! Дорогой мой! Сколько лет, сколько зим! — обнимая и целуя его, воскликнул он. — Ты чего как лунатик по улицам шастаешь? Пойдем лучше ко мне. Повод есть.

— Что за повод?

— Гости у меня. Из столицы. Центральная пресса. Что было, выпили, захотелось еще. Вот зашел купить.

Андрей с интересом рассматривал Травкина, который всегда был открытым и честным парнем, несмотря на известность в своих кругах, просто одетым, непринужденным и разговорчивым.

— Что-то, журналист, давно не видно твоих статей. Раньше целые полосы занимал, читать устанешь. А теперь ни в одной газете даже подвальчика с твоей подписью не встречаю. Где ты, Левик?

— Длинная история, — начал Травкин. — Я ведь раньше как думал: журналист — это так здорово! Почетно. Это все! Центр жизни. А после того, как поработал во всех газетах города, интерес к журналистике как-то поубавился. И крепко. Посоветовали уйти на телевидение, будто бы там можно больше заработать. Для меня это важно — семья пять человек. И хотя фамилия у меня «травоядная», но, как Льву, пища мне требуется более существенная. Однако и на телевидении вовсе не манна небесная: вкалывал как вол, а еле сводил концы с концами. И тут меня такое зло взяло, что готов был в грузчики уйти. Думаю: раз я, как журналист, не могу обеспечить достаток семье, значит, или я плохой газетчик, или что-то надо делать более существенное. Поработать на производстве, например, инженером. А тут случай подвернулся.

Травкин посмотрел на часы.

— Ждут меня. Да ладно, успеем. Как ни бьемся, к вечеру сойдемся. А тут, значит, случай подвернулся, — продолжил он, закуривая. — Ребята, художники и скульпторы, мои приятели, на помощь позвали. Они в сельских районах устанавливали памятники. Погибшим воинам. Все отработано, скажу тебе, до совершенства: сначала мы роем яму, потом закладываем ее щебенкой, заливаем жидким раствором цемента или бетоном, в зависимости от того, что имеется. Пока фундамент застывает, чтобы не терять времени, отправляемся в другое село. Конечно, сил не жалели, но зато я и получал за месяц в два-три раза больше, чем зарабатывал журналистом. Каково? То-то. А потом я и сам порядком поднаторел в этом деле и сколотил себе бригаду. Подобрал с помощью друзей объекты на селе. И ничего вроде получается. КЗС, мост, скотный двор, гараж и еще кое-что построили…

— А что такое КЗС? — спросил Андрей.

— Комплексный зерновой склад. А сейчас у нас новое задание — сдать под ключ столовую. Для летнего пионерского лагеря. Хочешь ко мне в бригаду? У нас кого только нет: инженеры, слесари, экономисты, сварщики. Кстати, самые ценные специалисты — каменщики, штукатуры, электроэнергетики. Ученых вот пока недостает. Пойдем, кэн, не прогадаешь.

— Пойдем! — будто не раздумывая, а на самом деле уже все быстро прикинув, согласился Андрей. — Пойдем, Лев. Мы не из пугливых. Меня волнует вот что: могу ли я за месяц заработать у тебя, к примеру, оклада два моих? Я ведь тоже бывший каменщик и штукатур.

— Не только можешь, — успокоил Травкин. — Гарантирую: получишь, без трепа, больше. И это чистыми. Не считая того, что проедим. Но скажу и другое: легко они, эти рублики, не дадутся. Это лишь те, кто не знает, как работают «дикие» бригады, наивно думают, что якобы деньги в них гребут лопатой, а работают так себе. Поработаешь, потом скажешь, когда на личном опыте узнаешь, что это такое.

Соглашение было заключено. Домой Андрей вернулся поздно, с удовлетворением думая, что теперь, пока он будет работать у Травкина, хоть какое-то время не увидит этого кудлатого Шурика. Хорошо все-таки, что есть «дикие» бригады…

Через неделю, оформив очередной отпуск, — благо, в институте не было ни аварийных ситуаций, ни особо срочных дел, касающихся лично Андрея и его отдела, — он приехал в бригаду Травкина и начал привыкать к новому распорядку, к новому для себя ритму жизни.

Увиденное Андрея поразило. Места были и в самом деле такие, о каких можно только мечтать: от горизонта до горизонта простирался хвойный, местами смешанный лес, за ближайшей опушкой его протекала река, хотя и неширокая, но глубокая и местами очень холодная; за ее поймой, метрах в трехстах, может, в полукилометре, на взгорке раскинулось затененное садами большое село, куда ходили, а чаще ездили на машине в магазин, чтобы запастись продуктами.

Бригаде предстояло построить здание столовой для пионерлагеря: двадцать на сорок пять метров, в два кирпича. Жили строители прямо в лесу, в деревянном, сбитом из необрезанных досок сарайчике. Спали на деревянных топчанах, готовили себе все сами, дежурство у плиты несли по очереди. Неподалеку от плиты, над столом, прямо к сосне был прибит квадратный лист фанеры, а на него наклеены распорядок дня и правила поведения членов бригады.

Андрея привлекла уже сама форма подачи главных принципов бригадной жизни. Текст был написан красивым каллиграфическим почерком, каждая буква старательно выведена и украшена нарядными завитушками, но без излишеств. «Как заглавные буквы в старинных книгах, — подумал Андрей. — Наверняка Лев придумал. Но писал не он. У него почерк — хуже не придумаешь. Значит, кто-то из бригады. Да, форма ничего, привлекает. Посмотрим, что в содержании этих бригадных правил».

«В коллективе объявлен „сухой закон“ и железный распорядок: подъем — в половине пятого, отбой — с наступлением темноты. Наш девиз: хватай больше, кидай дальше. Он древен, как материя, и актуален, как сама жизнь. Поэтому ни в нашем лексиконе, ни в нашем сознании не должно быть слов „сачок“, „волынщик“, „зануда“. Не сачковать, не отлынивать, а делать все с душой, с выдумкой, как лично себе или любимой женщине. Кто нарушит эти правила, тот изгоняется из бригады, получая при этом расчет по расценкам, принятым на обычных стройках.

Спасибо Вам, дорогой товарищ, за то, что у Вас хватило терпения прочитать эти правила. А теперь самое главное: мы надеемся, что Вы — настоящий мужчина и у Вас найдется мужество, чтобы выполнять их, не проявляя слабости и позорного малодушия. Распишитесь, товарищ, если Вы согласны с нами. Члены бригады». Далее следовали подписи.

«Неужели бутафория? — удивился, прочитав, Андрей. — На Травкина это непохоже. Однако формулировочка ничего себе: „надеемся, что Вы — настоящий мужчина“. Действует двояко: с одной стороны, успокаивает, с другой — настораживает. Ну что же, волков бояться — в лес не ходить», — подумал он и уверенно расписался внизу листа.

Началась его акклиматизация в бригаде. Первые дни Андрей работал, строго следуя девизу: хватал больше, кидал дальше, но все равно едва поспевал за другими, и ему всегда было жарко, хотя одет он был только в плавки. Самым тяжелым оказался четвертый день, когда, толком не понимая, зачем его так рано будят. Андрей с трудом поднялся и еле продрал глаза — ощущение было такое, словно в них кинули горсть песку. Хотел было выпить стакан приготовленного в настоящей русской печке топленого деревенского молока, которое хранилось в термосе, — его сготовила для строителей одинокая опрятная старушка, жившая на окраине села. Но, попросив кого-то налить этого чудесного молока в стакан, он не смог взять стакан в руки — пальцы не сгибались. Что делать? Ему было так стыдно своей беспомощности, что он чувствовал, как пот пробивает его с головы до пят. «Не скули, не ной, будь мужчиной!» — призывал он себя. Ему казалось, если он выпьет молока, все пойдет хорошо. Обеими ладонями неловко сжав стакан, Андрей с наслаждением, неторопливо, чтобы подольше потянуть время и хоть немного прийти в себя, мелкими глотками отхлебывал вкусное, горячее молоко, и с радостью и тревогой ощущал, как тепло, накатывая волнами, расходилось по телу, как полыхнуло жаром, больно ударило в голову, зажгло щеки, уши, и вскоре он весь стал мокрым, хоть белье выжимай. «Как же я буду работать? — с ужасом думал Андрей. Кости, все мышцы тупо и глухо ныли, пальцы по-прежнему не гнулись. — Как же вести кладку, если не смогу взять в руки мастерок и кирпич? Вот, скажут, хлюпик этот кэн, — а кто ж его принуждал? Но неужели ничего нельзя придумать, чтобы разработать пальцы? „Мы надеемся, что Вы — настоящий мужчина“. Видимо, это не бутафория, не бравада».

Все уже разошлись по рабочим местам. Каждый четко знал свое дело, свои обязанности. И никто не жаловался, не стоял истуканом около сосны с листом фанеры, на котором были наклеены бригадные правила. Насвистывая любимую песенку про капрала, который вечно отстает. Левик уже подготовил фронт работ — натянул шнурок, взял в руки мастерок и крикнул привычно бодро своим коллегам, которые проворно орудовали у растворомешалки:

— Раствор бар, раствор ек!

Лихо застучал мастерком по железному ящику ведер на двадцать, и резкие звуки разнеслись по лесу, грубо нарушив его сонную утреннюю тишину.

Андрей мучился и стыдился сказать, что не может согнуть пальцы, что спина как деревянная, шею повернуть тоже невыносимо больно. «Да, — подумал он с горечью, — отвыкли мы от настоящего физического труда. Гимнастика, бег, обтирание холодной и горячей водой — все это лишь запоздалая компенсация… И больше всего физические нагрузки необходимы именно нам, интеллигенции, чтобы поддержать жизненный тонус. Но тонус тонусом, а как же быть с руками? Ведь надо брать мастерок, кирпич — а пальцы не шевелятся. — Он рассердился на себя. — Тебя кто сюда тянул? Кто? И крайнего искать нечего. Сам изъявил желание, сам добровольно расписался под правилами. Сам захотел отдохнуть от лохматого гения Шурика. Сам погнался за длинным рублем. А теперь, когда все вокруг как муравьи бегают по стройке туда-сюда, ты в гордом одиночестве тихо поскуливаешь и расписываешься в своей беспомощности. Будь мужчиной. Вспомни, что сказал Лев, который сам давно прошел через это и не зря предупреждал: рубль легким не будет. Он знал, что говорил. На собственной шкуре испытал. Ну, ему-то теперь что, вон он поет про капрала, который вечно отстает. А ты до каких пор намерен столбом стоять? — подхлестнул себя Андрей. — Разве забыл, что жизнь — это движение? Жизнь в движении. Движение — это главное в жизни. Это закон. Но как тяжело начать двигаться. Надо найти точку опоры. Не зря говорил мудрый Архимед: дайте мне точку опоры, и я переверну весь мир. Хотя зачем мне переворачивать мир… На это немало любителей и без меня. Моя точка опоры — хорошо заработать. Чтобы ее получить, предстоит, конечно, повкалывать. Но главное нужно совершить сейчас, в этот момент. Не топтаться у сосны как неприкаянному, а сделать первый шаг. Потом второй. Потом подняться туда, на леса, а ноги, бывает же такое, не слушаются. И руки, особенно пальцы. Пальцы словно чужие. Они и в самом деле стали неузнаваемыми: скрюченные, сморщенные, с потрескавшейся кожей, покрытые кровоточащими ранками и царапинами… Хоть стой, хоть падай на этот самый милый и желанный в мире деревянный топчан. Хотя нельзя сделать ни то ни другое. И надо отбросить зреющую где-то в глубине сознания мысль — махнуть на все рукой и уехать. У меня должен быть только один ориентир: строительные леса. Иначе все мечты о заработке останутся мечтами.

Как же трудно перебороть себя! Мне это еще предстоит. А вот Травкин уже сделал это и теперь твердо стоит на лесах. Он нашел свою точку опоры. И не только здесь. За его плечами уже неплохой багаж: автопарк, КЗС, скотные дворы, дороги… Это, наверное, лучшие очерки в его жизни. Поэтому он и доволен. Поет. Все лучшее всегда делается с песней. Ну что ж, будем и мы надеяться… Конечно, пока наша песня впереди. Нам еще рано петь. Сейчас требуется другое: сдвинуться с места. Начать. Надо начать. И я сейчас начну. Сейчас, сейчас. Еще совсем, совсем немного. Ради Алешки я сделаю этот шаг, каким бы тяжелым он ни был…»

Андрей решил обмыть руки горячим молоком, чтобы хоть немного смягчить кожу, иссушенную и потрескавшуюся. Не помогло и это. Из ссадин и трещин по-прежнему сочилась кровь. Зря только молоко извел. И вновь с горечью подумал, что над ним, наверное, все смеются.

Но никто над Андреем не смеялся. Все в бригаде уже прошли через это и знали, что никто и ничто человеку не поможет, если он не переборет сам себя. Андрей понял, что значило участливое молчание «диких». И тогда, вспомнив русскую пословицу про то, что клин вышибают клином, он решил таскать кирпичи ведром. Превозмогая боль, брал негнущимися ладонями кирпичи, складывал их в ведро и, как ребенок, недавно научившийся ходить, робко и неумело ставя ноги, словно боясь упасть, рывками продвигался вперед, все ближе и ближе к лесам, к стене. Потом точно так же обратно, с каждым шагом все больше и больше обливаясь потом и все больше и больше обретая покинувшую было его уверенность. Он отнес третье, девятое, пятнадцатое ведро… И вдруг почувствовал, что пальцы да и все руки и ноги его стали горячими, ощущаемыми, а самое главное, послушными, зато одежда — вся мокрая.

Целый день и глубоким вечером, уже при свете мощных ламп, выкладывали углы и большую, без окон, глухую стену в два кирпича.

С трудом дождавшись окончания работы, Андрей, как и все, не торопясь переоделся, умылся и сразу после ужина, смазав руки сметаной, без лишних разговоров рухнул на свой топчан. Считать до двух тысяч, как делал обычно дома при нередко случавшейся бессоннице, ему не пришлось. Очнулся он только утром от удара кувалдой по рельсам — сигнала подъема, принятого в бригаде…

К концу второй недели, несмотря на то что Андрей работал в рукавицах — раствор все-таки просачивался через них, — руки его разъело, иссушило, и он не знал, что ему делать, как спасти, предохранить их, — кремы, масло и сметана уже не помогали. Руки потрескались не только у него. Беда стала общей. Кто-то предложил съездить в аптеку и купить резиновые перчатки. Однако и в них, как оказалось, хорошего было мало, да и не проработаешь долго: кожа на пальцах становилась такой дряблой, что казалось, будто из них кто-то высосал всю кровь: сморщенные, безжизненные, они представляли страшное зрелище. После эксперимента резиновые перчатки полетели в мусорную кучу, и все осталось по-старому: надевали простые, хэбэшные рукавицы, а вечером, после работы, руки саднило, драло и щипало так, что не знали куда их деть. И тут всех выручила та самая бабушка, у которой покупали топленое молоко. Она посоветовала строителям после работы протирать руки малиной. И помогло. Все радовались, как дети, показывая друг другу руки, наконец-то начавшие приходить в нормальное, естественное состояние.

Все дни, проведенные Андреем в бригаде, были изнурительными, тяжелыми. И только в конце второй недели, когда в воскресенье был объявлен девятичасовой рабочий день, он, проспав тринадцать часов подряд, с облегчением почувствовал, что боль, заполнившая все клеточки его тела после первых дней, теперь как бы растворилась, исчезла и перестала напоминать о себе. И лишь после борща, который варили из консервов, постоянно мучила изжога, что еще больше укрепляло его намерение ехать в Лисентуки.

Прошла еще неделя. Андрей вспомнил, что надо бы достать Алешке школьную форму. Но где ее взять? Он слышал, что приобрести форму сейчас проблема из острых. В каждом районе товары распределялись строго по разнарядке, под неустанным контролем партийного руководства.

Вспомнив, что здешний председатель райисполкома — хороший знакомый и даже больше — приятель Травкина. Андрей решился спросить:

— Лев, а твой предрик… не может ли нам, то есть мне, помочь приобрести кое-что для школьника? Конкретно, для первоклассника. Форму там и остальное, если, конечно, удобно.

— Для кого стараешься? Если не секрет.

— Для племянника, моего крестника. Надо же хоть раз в жизни показать, что я, как и положено по древнему русскому обычаю, — настоящий крестный отец. Вот и надумал купить ему форму…

— Ну, милый, чего захотел! — Травкин удивился непрактичности друга, вернее, его незнанию обстановки, и стал разъяснять: — Для села школьную форму поштучно отпускают. Дефицит страшный. Надо в городе доставать. Кстати, ты же знаешь, сестра моей жены завмагом работает. В продовольственном. Она же тебе путевки достает, книги. У нее связи — дай бог каждому. Есть-то все хотят. Поэтому она может многое. И не волнуйся, когда вернемся отсюда — поможем тебе приобрести все, что требуется твоему крестнику для школы.

— Надоедать неудобно, — попытался отказаться Андрей.

— Чего там надоедать. На высшем уровне организуем. Как поедем в город, возьму тебя с собой…

Месяц, начавшийся для Андрея невыносимо трудно, пролетел быстро. Ему не хотелось уезжать из бригады, где жили так дружно — единой семьей, общей целью. Кладка стен была закончена, начали устанавливать перекрытия. Но участвовать в новом деле Андрею уже не пришлось: кончился его отпуск и, получив обещанные ему Травкиным деньги, он уехал.

Жена и дочь встретили его с нескрываемым восторгом: целовали, разглядывали и обнимали. Он привез им, кроме денег, по вельветовой юбке. Третью, вместе с Алешкиной формой, учебниками и прочим, отослал Полине еще оттуда, из районного центра.

«Вот ведь какой он, — рассуждала про себя Анна. — Если уж что решил — все: трактором не остановишь. Сказал, поеду в бригаду, и поехал. И, видимо, неплохо получилось. Сам, чувствуется, доволен. Хотя похудел. Но это ему на пользу — моложе стал. И даже красивее. А еще говорят, что тяжелый физический труд вреден…» Анна заботливо суетилась возле мужа. Собрала ему смену белья, затем принялась старательно накрывать стол. Андрей смотрел на жену и чувствовал, как теплело у него в груди. Ему нравилось, что так радостно-смущенно суетилась Анна. И хотя импортный светло-синий халат с большим шалевым воротником, пожалуй, придавал ей солидности, она с новой силой напомнила ему ту далекую Анну в простом сатиновом халатике, какой она была в молодости, в первые годы их семейной жизни…

Приняв душ. Андрей неторопливо прошел в зал и вернулся оттуда в спальню сияя: там все оставалось, как и до его отъезда. Приезд лохматого Шурика задерживался. «Не хочет уезжать с юга, от тетки. Ну и пусть. Еще успеет надоесть и нам», — думал Андрей.

В эту минуту Анна позвала:

— Прошу к столу.

Окинув еще раз взглядом закуски, она осталась довольна и неторопливо опустилась на табурет, с гордостью покосившись на кастрюлю чебуреков, которые успела приготовить к приезду мужа.

Андрей прошел на свое место, сел, выключил радиоприемник. Приготовился ждать Светланку, но и она в этот раз пришла без промедления, что случалось нечасто. Когда дочь уселась, он взглянул на нее, потом на жену и, щелкнув себя по горлу, шутливо заметил:

— Хотя всего в достатке, но не вижу самого главного. Сегодня, думаю, не грех.

— Ой, совсем закружилась, — спохватилась Анна и, вынув из холодильника бутылку водки, уточнила: — «Столичная». Сегодня действительно можно. Там, наверное, совсем отвыкли? — И посмотрела на мужа ласково и доброжелательно.

— Почти. Я же говорил: в бригаде «сухой закон», — напомнил Андрей. — Но после окончания кладки стен Травкин устроил нам пир. Приехал с женой. Привез закуски и на каждого члена бригады по «мерзавчику»…

— Это что такое? — удивилась Анна.

— Четверка водки, — показал на бутылку Андрей и принялся рассказывать дальше: — Мы не пили три недели. И тут на тебе, Травкин самолично выдал каждому по «мерзавчику» со словами: можете выпить все вечером или оставить малость на похмелье. Дело, мол, ваше. Решайте. Сели за стол. Погода была хорошая. Настроение тоже. Мы, конечно, выпили все вечером. Зачем оставлять на завтра то, что можно сделать сегодня. И тут началось представление. Полюхин, наш лучший каменщик, стал плакать, бить себя в грудь и просить еще. «Командир, командир, Христом богом прошу: дай! Потом вычтешь с меня. Возьмешь из заработанного в тройном, пятерном размере. Будь человеком!» И как артист он прикладывал руку к сердцу. Травкина задела эта фраза: «Будь человеком». Характер Полюхина он знал хорошо и потому сказал как отрезал: «Твое желание меня не удивляет: ты не первый и не последний, кто, глотнув, не может остановиться. Поэтому прошу тебя: не скули и сам будь человеком». Махнул на него рукой и ушел в райцентр к своему другу — председателю райисполкома. А мы за день так устали, что вскоре все захмелели и сразу отправились в свой сарайчик спать. И только Полюхин до полуночи плакал и просил еще. Но так и не получив ничего, он уснул прямо за столом, под сосной. Потом Травкин рассказал мне, что заработанные Полюхиным деньги он отдает его жене сам. Иначе тот все пропивает. Такое уже бывало, и не раз. Вот почему в бригаде введен «сухой закон». А тех, кто его нарушал. Травкин по условиям договора рассчитывал в тот же день… Ну, хватит про «мерзавчик». Пора и нам заняться делом.

Андрей принялся разливать водку по рюмкам себе и жене. Светланке налил в фужер лимонада.

— Давайте выпьем за твое здоровье, за твое возвращение, — предложила Анна, глядя на мужа радостными, сияющими глазами.

Чокнулись. Анна выпила свою рюмку до конца и, чуть поморщившись, закусила соленым огурцом, которые очень любила.

Окинув взглядом стол. Андрей для начала попробовал овощной салат. Потом, улыбаясь, придвинул к себе кастрюлю и положил на тарелку два еще теплых чебурека. Взглянув с благодарностью на Анну, сказал:

— Под такой закус сам бог велел по второй.

Он наполнил свою рюмку и потянулся налить Анне, но она отказалась.

— Я буду боржоми.

— Можешь и боржоми. Но водочки тоже надо. Не одному же мне пить. Давай совсем немного. Чисто символически. За компанию.

Выпили. Поели. Когда Анна, выставив ассорти из варенья, начала разливать чай, — в прихожей раздался звонок.

— Это за мной. Подруга, — быстро поднявшись, пояснила Светланка и уточнила: — Мы договорились в кино сходить.

И пулей вылетела из-за стола.

— Пойдем и мы посмотрим телевизор, — предложила разрумянившаяся Анна, когда закрыла за дочерью двери. На одним им понятном языке это означало совсем другое.

Они вошли в спальню. Включили телевизор. Выбрав программу, убавили громкость так, чтобы она не мешала разговору, затем закрыли дверь на задвижку и только после этого полностью разделись.

Нырнув под одеяло, обнялись, поцеловались, лаская друг друга, Андрей, поглаживая Анне промежность, поднял ее левую ногу и, лежа на боку, начал неторопливые — так любила Анна — толчки, не прекращая гладить клитор. Вскоре, закрыв глаза, она застонала, лицо ее покраснело, не закрывая рта, Анна жадно хватала воздух. И Андрей, удерживаясь, чтобы не расслабиться, с удовольствием наблюдал за ней в эти секунды, старался как можно глубже и дольше входить в нее.

По очереди приняли душ. Затем снова легли и, обнявшись, стали тихо разговаривать о новостях, о семейных делах, до тех пор пока Андрей не уснул — он всегда засыпал первым.

Очнулся он глубокой ночью от испуга. Ему приснилось, будто в лесу, возле сарайчика «дикой» бригады, на него упала сломанная ель и придавила его. Безуспешно пытаясь выбраться из-под нее, он проснулся. Оказалось, это нога Анны давила ему на сердце. Он сдвинул ее чуть пониже, коснулся промежности и, ощутив там изобильную влагу, снова вошел в нее. Проснувшись, Анна затащила его на себя и, обхватив его бедра, стала помогать.

После любовной игры первой на этот раз уснула Анна. Отвернувшись от нее, Андрей молча лежал и думал, что где-то там, далеко-далеко, за тысячу километров от него, наверное, с такой же влажной промежностью лежит сейчас Полина. И с болью про себя отметил: нет ничего хуже на свете, чем лежать с одной, дорогой и близкой, и думать о другой — далекой и любимой…

Прошло несколько недель. Месяц жизни в лесу, который — Андрей знал это — ему не забыть никогда, чуть отодвинулся, заняв свое место в череде других дел и событий. Андрей пришел в себя, вернулся в привычную накатанную колею. И с тоской продолжал думать о той, которая так далеко и с которой в этом году вряд ли удастся встретиться.

И тут его неожиданно вызвал директор института.

Войдя в кабинет Булатова, Андрей подошел к массивному столу директора.

— Здравствуйте, Иван Сергеевич!

— Здравствуйте, Андрей Васильевич! — Поднявшись с кресла, директор пожал ему руку. — Рад видеть вас, молодого, подтянутого, как вьюноша. Поделитесь секретом, как достичь этого?

— Долго рассказывать. Иван Сергеевич.

— Не хотите поделиться? Бережете свои тайны? А я о вас лучше думал. — Посерьезнев, объяснил причину вызова: — Готовьтесь в командировку. Опять на Кавказ, дней на семь. Едете вместе с директором завода «Вымпел». У них там филиал, и в одном из его цехов обнаружились какие-то дефекты нашего прибора. Да смотрите, не болеть там!

— Я всегда там, где вы желаете меня видеть! — не отвечая на последнюю фразу, живо откликнулся Андрей, готовый за эту командировку расцеловать шефа.

Какая приятная неожиданность: семь дней рядом с Полиной и Алешкой! «А насчет „не болеть“, — думал Андрей, — это, дорогой Иван Сергеевич, не ваше дело. Безусловно, еще недельку поболеть не откажусь, если Полина поможет достать больничный. А она это сумеет. Алешка уже не карапуз — в первый класс пошел. Интересно, как они там?»

Все эти годы Андрей ездил отдыхать в «Голубую Русь», где его уже считали старожилом. И хотя выглядел он еще совсем молодо — никто не мог определить точно его возраст, обычно давали на десять, пятнадцать лет меньше, не зря же шеф хвалил его, — но сам-то Андрей чувствовал и видел, что годы уходят и возраст все заметнее и заметнее накладывает на него свой отпечаток. Еще лет шесть назад, утром, в день отлета в санаторий, когда Андрей стал бриться и, посмотрев в зеркало, заметил у себя два лучика морщинок под правым глазом, он огорчился и даже испугался, подумав: может, это после сна? Перележал, наверно… И стал усиленно массировать лицо пальцами, потом, после бритья, контрастным душем, но не помогло и это: морщинки тонкими ниточками пробивались к виску.

И вот опять, после гимнастики и бега по стадиону, Андрей прошел в ванную, чтобы побриться и принять контрастный душ, посмотрел в зеркало и огорченно вздохнул: три тонких, как паутинки, лучика морщинок появились и под другим глазом. Со стороны их, конечно, сразу и не заметишь, но когда знаешь о них, они видны отчетливо. Что же делать? И почему все мы смертны? А что было бы, если бы человек мог не стареть, жить до тех пор, пока не надоест? Жаль, что все это наивные мечты. Природу не одолеешь. Попробуй, если знаешь средство… А что ты будешь делать теперь, когда старость накладывает свою печать на твое лицо? Надо бороться с ней. Для начала — побриться. И не нужно так волноваться, что поделаешь — всему свое время. Не зря говорят, что «с заходом солнца следует мириться»… Сказать нетрудно, но в душе совсем другое желание: не хочется мириться!

Андрей старательно намылил лицо полностью, оставив только глаза, помассировал его помазком, затем побрился и снова намылил все лицо густым слоем пышно взбитой «Флорены». Потом приготовил себе поесть, почистил ботинки и только после этого стал принимать, как всегда, душ. Мышцы после этого становились жесткими, упругими, и лицо заметно свежело, разглаживалось. И все-таки годы брали свое: три лучика морщинок, хотя и уменьшились, но совсем не пропали.

Почувствовал Андрей и другое: у него заметно поубавился интерес к женщинам. Он хотел сказать о своем открытии Анне, но не стал, не зная, обрадуется она этому или огорчится. И без того неодолимого желания к ней он в последние годы не испытывал.

Андрей все чаще стал цитировать Есенина:

Его удивляло: откуда поэт узнал об этом? Неужели и в тридцать лет это возможно? Видимо, да, если так правдиво, по-жизненному точно смог написать. Природа держит человека в своих руках очень крепко. Сколько ни борись — ее не одолеешь. Но разве хочется сдаваться без боя, без борьбы? Сдаваться Андрею было нельзя: он должен поставить на ноги дочь, помочь Полине вырастить Алешку. Дочь и сын! И оттого, что они есть у него, он был счастлив. Считал, что в них — вся его жизнь, все самое главное из сделанного им на земле, ради чего стоит действовать и бороться. А бороться требовалось. Даже с этим лохматым Шуриком, который опять свалился как снег на голову. И едва прожил несколько дней, как успел начудить снова всем на удивление.

К обеду, что случалось нередко, к нему нагрянули приятели — два таких же лохматика в засаленных джинсах, в потертых куртках. Они, как впоследствии выяснилось, принесли две бутылки сухого вина. Посидели, пообедали. Чтобы скрыть от родственников, что угощал друзей, Шурик решил вымыть за собой посуду. Торопясь побыстрее вернуться к своим гостям, мирно восседавшим на любимом диване Андрея, он вымыл лишь то, что брал сам — три тарелки, три вилки, три стакана, — а сковородку, оставленную в мойке, не тронул — пусть отмокает от пригоревшей картошки. Включил воду, вытер со стола и, небрежно бросив тряпку за сковородку, поспешил к приятелям.

Беседовали они долго, несколько часов, до тех пор, пока в дверь не позвонили настойчиво и долго. Это были жильцы с нижнего этажа.

— В чем дело? Что за тревога? — выйдя открывать, спросил, недовольно нахмурив брови, Шурик.

— Это мы хотим вас спросить: в чем дело? У нас с потолка ручьи потекли. Обои со стен поползли.

Шурик обернулся назад — и вмиг изменился в лице: он увидел, что уже и в прихожей ковровая дорожка в воде, вода поблескивала на полу и в комнате Светланки.

— Что там у вас? Давайте посмотрим. — И вслед за Шуриком, опрометью рванувшим к мойке, прошли на кухню.

Впечатление было такое, будто они попали в баню: булькала вода, переливаясь через края раковины, растекалась по полу, просачивалась через дверь на балкон. Стены и стекла запотели, потолок потемнел.

Шурик только теперь понял, что он натворил: тряпкой, которую впопыхах бросил в раковину, закрыло сток. Вода была включена горячая.

— Какая безответственность! Мы этого так не оставим! — возмущались соседи.

Шурик, представляя, как ему достанется от Андрея и сестры, торопливо собирал тряпкой воду в ведро.

Вечером, когда Андрей пришел с работы, умылся и прошел на кухню — глазам своим не поверил: стены и потолок, недавно покрашенные, были в потеках, паркет местами отклеился.

— Что случилось? В чем дело? — строго спросил он Анну и тут же почувствовал, как у него пропал аппетит.

У Анны, как всегда при волнении, лицо покрылось пятнами. Она медлила с ответом, и Андрей, уже более раздраженно, повторил вопрос:

— Это что же, братец твой натворил?

— Да, Шурик… — ответила наконец Анна. — А с кем не случается? Кран забыл закрыть. Горячий… Ты тоже можешь забыть. Вон сколько раз свет включенным оставлял.

— Я?! Что-то не припомню, чтобы я что-то подобное забывал!

— Ну а он вот забыл. Что он может поделать, если память такая? И вообще… Он художник. Не от мира сего.

«Вот сукин сын!» — мысленно ругнулся Андрей. Очередная проделка лохматого Шурика вывела его из себя. Он махнул рукой на Анну, быстро вышел из кухни и чуть ли не ворвался в зал, который оккупировал со своим семейством Шурик.

Родственничек был не один: рядом с ним, такой же обросший и неопрятный, полуразвалился в кресле незнакомый длинноногий парень. Оба курили какие-то вонючие сигареты. Это вконец разозлило Андрея. «Если и не врежу, то встряхну порядком! Ну и свинья! Прекрасно знает, что в квартире курить не принято. И ремонт недавно сделан…»

Андрей приподнял Шурика за воротник, поставил на ноги, тряхнув так, что у того сигарета вылетела изо рта, и уже замахнулся ударить. Но тут подоспевшая Анна повисла у него на руке.

— Не тронь! Это брат мой! Не позволю!

Она вся напряглась, глаза сверкали отчаянием и гневом, лицо заострилось. Оттолкнув за себя братца, она тут же отпустила ему хлесткий подзатыльник и быстро повернулась к Андрею, готовая прикрыть Шурика, что называется, собственной грудью. Конечно, Анна понимала состояние мужа да и сама очень расстроилась из-за того, что натворил в квартире ее брат. И все же решимость стоять насмерть выражал весь ее облик.

«За своих она всегда так, — неприязненно думал Андрей. — Был бы мой брат — воспитывай, лупи его сколько хочешь. А у нее все в родне хорошие. Но какая стойкая! Кого же она так сейчас напоминает? Кого?»

И тут Андрей вспомнил. Когда-то в детстве, наверное, еще в начальной школе, запал ему в душу один рассказ. Говорилось там вот о чем. Однажды из гнезда выпал неоперившийся птенец. Он вытягивал шею, изо всех сил пытался махать лишь начавшими обозначаться крылышками и тихо пищал, словно призывал на помощь. И в это время по дороге прямо на него выбежала огромная собака. Вроде в книжке был и рисунок: белая, с черными пятнами, вислоухая, с огромной головой — не меньше, чем у теленка. Собака заметила птенчика, беспомощно бившегося в придорожной пыли, и уже разинула пасть, но тут на защиту его, взъерошенная, с отчаянным криком, обезумевшая от горя, прилетела воробьиха и первой напала на собаку. Птичка стрелой взвивалась вверх и камнем бросалась на зубастое чудовище… И отстояла, спасла своего детеныша.

Так вот теперь Анна чем-то напомнила Андрею эту воробьиху. А себя он невольно представил той огромной вислоухой собакой. Он мысленно улыбнулся от такого сравнения, и сразу пропала вся злость, все желание ударить, как следует проучить лохматика. С пренебрежением махнув рукой, он направился в свою комнату. Ну что ж, чему быть — того не миновать. Нравится тебе очередная проделка Шурика или нет — все равно придется пережить и это. И нечего нервы зря трепать. Всем хорошо известно, что нервные клетки не восстанавливаются. А вот пол на кухне, потолок и стены восстановить можно. И соседям нужно отремонтировать кухню. Об этом теперь придется тоже подумать, расходы не шуточные.

«А пока пусть поживут в такой обстановке. Одни, без меня. Сами почувствуют, что к чему. Да, им надо пожить без меня. Может, когда вернусь, Шурика уже не будет? А может, он судьбой послан мне, чтобы я уехал и больше никогда не возвращался? Ведь с него, лохматого Шурика, все и началось. Тогда, спрашивается, за что же ты, Андрей Васильевич, к нему так неприветливо относишься, а? Ты его на руках носить должен. Ведь та женщина, которую ты так любишь и к которой всей душой стремишься, появилась в твоей жизни благодаря ему… Про командировку им говорить не буду. Улечу без лишних слов. Пусть, пусть поживут без меня. Пусть сами повыясняют отношения с жильцами затопленной квартиры…»

Андрей прилетел к Полине в начале октября. В городе было еще настоящее лето: температура за двадцать пять градусов, на улице все одеты по-летнему, радостные, возбужденные; на площадях и в скверах все еще переливались на солнце всеми цветами радуги фонтаны, казавшиеся, правда, усталыми, словно работали уже из последних сил. Деловитые, вечно озабоченные продавцы бойко торговали мороженым. Местные жители из окрестных селений любезно предлагали на рынке грецкие орехи, персики, виноград и другие плоды субтропиков. «Надо, пожалуй, пойти накупить всего», — подумал Андрей, заходя в гостиницу, где его уже хорошо знали и администратор, и дежурные.

Устроившись в номере. Андрей позвонил в санаторий. Трубку взяла Полина. Она так обрадовалась неожиданному приезду Андрея, что вначале растерялась, а потом, словно вдруг осознав, что это не сон, не розыгрыш, затараторила, торопясь как можно скорее рассказать все накопившиеся новости о себе и Алешке, как будто ее кто перебить хотел.

Потом, на секунду умолкнув, закончила:

— Я сегодня до пяти. Приходи встречать. К источнику.

— К какому источнику?

— К четвертому, ты разве забыл? У скульптуры лучника.

— Нет, такое не забывается. Помнишь Обозова? А он, кстати, не приезжал? Если нет, значит, можно ожидать. Обещал. Так вот, знаешь, как он шутил про этот источник? «Они встретились у источника. И хотя были еще незнакомы, но у них оказалось много общего: оба страдали повышенной кислотностью»… Ну, договорились. В пять.

В шестом часу Полина пришла радостно-возбужденная, в белой блузке, которую Андрей подарил ей к дню рождения, и в его же вельветовой юбке, купленной в райцентре, когда он работал в «дикой» бригаде.

Обнялись, поцеловались, потом долго смотрели друг на друга, еще не веря, что все это наяву и они стоят вдвоем у немного смешной и аляповатой скульптуры лучника. Наконец, словно убедившись, что это реальность, взялись за руки и пошли. Андрею хотелось быстрее увидеть сына. Ему казалось, что Алешку он стал любить даже больше, чем саму Полину. Иногда в грустные минуты, задумавшись, он приходил к выводу, что отношения с Полиной, наверное, все-таки не вечны. Не будет же она лишать себя в жизни того, чего и так немного отпущено человеку природой. И тут ничего не поделаешь. И претензий ей не предъявишь. А сын — это дело другое. Пусть Алешка будет жить не с ним, а с матерью и даже, на худой конец, с другим человеком, которого выберет себе Полина, но который тем не менее никогда в жизни заменить Алешке отца, то есть его, Андрея, не сможет. Уж тут как ни старайся — не сможет, и все. Гены в Алешке — его, Андрея Лопатьева. Милый, белоголовый Андреич! Интересно, какой он вымахал за год?‥

Однако дома Алешки не было.

— Где же он? Неужели из школы не вернулся?

— Наверное, к бабушке забежал. Скоро появится. Знает, что я с работы в это время возвращаюсь.

— А как он вообще?

— Горя с ним, видимо, придется хлебнуть. И немало. Он какой-то необычный. Во всем хочет быть первым, учится отлично. Я же тебе писала. По математике выиграл еще одну олимпиаду. Читать очень любит. Он с пяти лет читает. Жюль Верна почти всего прочитал. Сейчас вот решил дописать «Таинственный остров». Говорит, что роман не закончен, и я, дескать, сделаю это. Уже план составил. Еще рисует, и неплохо. Учительница на собраниях хвалит его. За все хвалит. А за поведение ругает. Она с ним не может найти контакт. Вот, почитай, принес на днях докладную на учительницу. И говорит: «Мама, я не выдержал и все высказал этой Тобольской. Вот возьми докладную. Отдай ее директору, чтобы он познакомился и с Тобольской поговорил». На, читай, — Полина протянула листок Андрею.

Он взял листочек из школьной тетради в клетку и, не веря своим глазам, начал читать:

«Докладная.

Сегодня пришел домой с замечаниями. Тобольская допекла. Спрашивает: что, мол, рубашки белой у тебя нету? Тут еще про обувку завела: что, мол, легкой обуви у тебя нету? Я ей что-то сказал и пошел на место. На уроке сделала одно замечание, я перешептывался с Кондратьевым. Часто на уроках раздавались выкрики Тобольской: „Собирайся и уходи домой! Больно умные! Если умные так вставайте к доске вместо меня и рассказывайте!“ Замечание я получил в конце урока. На труде я не был и не знал что принести. Поэтому сидел без дела. Тобольская сначала напустилась на Прозорова за то, что шил швейной машиной, а потом на Коноплева за тоже самое. Увидев, что я не готов она сказала, чтобы я подал дневник. Я в это время просматривал тетрадь Птичкина, который не пришел. Когда она это сказала, я отложил тетрадь, и спокойно смотрел на нее не делая ни малейшего движения чтобы подать дневник. Перед тем как взять дневник стала как всегда высмеивать. Она сказала, что когда я хожу, то ели ноги от земли поднимаю. Тут я решил, хватит мне терпеть, и сказал: вы сами говорите на собраниях, что я ношусь как бешеный. Она зверски посмотрела на меня взяла дневник и написала: не готов к уроку и очень плохо ведет себя на уроках, грубит учителю, мешает работать классу. Сказала, чтобы я шел домой. Прошу товарищ директор обратить на Тобольскую внимание. Правильно бабушка говорит: палка всегда о двух концах. Об этом забывать нельзя. И пусть Тобольская знает если мы маленькие это не значит, что мы дураки. Ученик первого «А» класса Алексей Ермолин».

Пораженный, Андрей поднял глаза на Полину и спросил:

— Ты ходила к директору? Беседовала с Тобольской?

— Конечно, — ответила она. — Говорила со всеми. Решили его после первого сразу перевести в третий класс. С первоклашками ему неинтересно. Он на голову выше их, все знает. Память прекрасная и мышление нестандартное. Сейчас, как придет, ты поиграй с ним в шахматы, — предложила Полина и улыбнулась.

— Ты все улыбаешься, — нервничал Андрей. — Сыграть я с ним сыграю. Но где же до сих пор он сам?

— Не волнуйся, скоро придет, — успокаивала Полина. — Лучше почитай-ка его рассказы про кота и разбойников.

«Интересно, — подумал Андрей, — что за герои у сына. Сейчас посмотрим». Перелистав школьные тетради, в начале каждой из которых были написаны старательно и аккуратно заголовки рассказов, иллюстрированных самим же Алешкой, Андрей улыбнулся. Слова сын переносил так: «…но кот и лис не растерялись. Они взобрались на к‑рышу дома и стали стрелять из п‑истолетов». «Наступила ноч‑ь. Шли они по берегу. Вдруг в‑идят огонек в д‑алике»… «Перенос — это ерунда. Главное, мыслит логично». Андрей встал, осмотрелся. Комната была обставлена скромно, но со вкусом и располагала к отдыху: стенка недорогая, но вполне приличная; два кресла и диван, обитые светло-синим плюшем. Журнальный столик и стулья, можно сказать, выглядели почти шикарно.

Незаметно следя за взглядом Андрея, Полина, довольная, пояснила:

— Телевизор я на твои купила. А мебель — родители помогли.

— Милая, тебе, наверное, трудно? Да? — Андрей обнял ее и прижал к груди, нежно гладя темные, коротко остриженные волосы.

— Мне трудно без тебя. А материально… Я ведь, сам знаешь, теперь дипломированный специалист. Врач. Зарплаты хватает. И ты помогаешь. И родители. Так что жаловаться на достаток просто грех.

Андрей поцеловал ее в щеку, прошел в прихожую, порылся в своем портфеле и, вернувшись, передал Полине конверт, в который были вложены сэкономленные им деньги — не одну, две шубы можно купить и еще останется.

— Это тебе. То есть вам. Вскроешь, когда я уеду. Но если не терпится, можешь открыть сейчас. — Андрей окинул взглядом стол, накрытый на троих, вновь посмотрел на разрумянившуюся Полину. — Почему же нет так долго Алеши? Может, сходим за ним?

— Не надо. Не переживай. С минуты на минуту должен прийти.

Она села Андрею на колени, обняла за шею и порывисто прижалась, целуя его.

— Как я тебя ждала! Мне деньги так не нужны, как необходим ты. Я так расстроилась, когда получила письмо и узнала, что ты уехал на заработки, куда-то далеко, в такую глушь, которую якобы и представить трудно. Когда мне становилось особенно грустно и сиротливо, я всегда перечитывала его. Так и выучила наизусть.

Андрей улыбнулся, удивленно покачал головой.

— Не веришь? Ну тогда слушай. «Здравствуй, милая Полина! Здравствуй, дорогой мой Алеша. Мне очень хочется увидеть вас, хочется обнять и поцеловать. Еще мне хочется ходить с вами по магазинам, по базару, накупить всего, что понравится, как мы в тот раз делали, а потом выставить все на стол… Однако исполниться этому желанию пока рановато. И сейчас не это главное. Надо купить Алеше форму, учебники и прочее, что требуется первоклашке. А потом, к зиме поближе, — новую шубку. Я уже договорился о ней. Да и тебе, милая, разве мало всего надо? И я думаю, ты не обидишься на меня за это решение уехать к другу, в его „дикую“ бригаду. Хотя никакая она не „дикая“. Она — особая. И я это испытал, как говорится, на собственной шкуре…»

Перебивая сама себя. Полина, прижимаясь губами сначала к одной, затем к другой щеке Андрея, горячо воскликнула:

— А я обиделась! Не все деньгами измеряется. — Она неожиданно умолкла и, чувствуя, что сейчас вспылит, наговорит неприятных вещей, резко поднялась, пояснив: — Мне жарко. Пойду душ приму.

Едва вошла в ванную комнату — тут же заперлась, чего обычно не делала, и, пока лежала в теплой воде, все думала, думала, с болью вспоминая то нелегкое для нее время.

…Когда Полина получила и прочитала письмо, в котором Андрей сообщал, что для того, чтобы помочь ей более существенно, он вынужден провести свой отпуск в «дикой» бригаде, созданной его другом Травкиным, — она обмерла. «Как можно?! — поражалась Полина. — Неужели ему неведомо, что есть вещи, которые не измеряются, не оцениваются деньгами? Я год, почти год, страдала, мучилась, боролась, защищалась от всех соблазнов и соблазнителей, но ждала, ждала как праздника встречи с ним. И вот награда. Ведь надо ж до такого додуматься? Он что же, не понимает меня или издевается надо мной, не знает и не хочет представить, что такое для молодой одинокой женщины ожидать почти год?! Его бы самого куда-нибудь на год поселить… Подушку порой грызть хочется, на стенку бросаться, заплакать, закричать, завыть диким голосом. А он: уехал на заработки… Ему что — у него всегда под боком женщина. Он-то хорошо устроился. Может, у него еще какая-нибудь появилась типа моей подруги Оленьки? Он любит таких. Безусловно, все может быть. А причину в Алешке нашел, чтоб не ехать ко мне. Ну ладно. А как мне вести себя? Я разве не живой человек? Может, позвонить Мирону? Вот обрадуется. Над этим стоит подумать. И если решусь на это — не знаю, что со мной будет дальше. Нужен ли мне будет Андрей? Неравное у нас с ним счастье. Эх, Андрей, Андрей! Плохо, как видно, ты знаешь женскую психологию… А может, я сама что-то недооцениваю? Ведь он не куда-то там в дом отдыха уехал, а, как пишет, вкалывать. Ну что это я набросилась на человека? Он разве плохое задумал, а тут на него такое ожесточение. Да, пожалуй, ожесточишься. Каждую ночь стала просыпаться как в огне… А вчера какой сон видела!»

Полине снилось, будто они приехали к школьной подруге в Киреевск. Погожее начало сентября. Андрей в светло-коричневой рубашке и такого же цвета джинсах, в темных очках. Сама — в голубой блузке с короткими рукавами, в белых модных туфлях… Андрей, высокий, подтянутый, держал ее за руку, и они, радостные, шли по нарядным улицам, и люди заглядывались на них. Земля была теплой, и асфальт был теплым, а листочки на деревьях были влажными, густо-зелеными. И на душе — как весной. Как в первый год близости. Обедали в открытом кафе, расположенном на склоне горы, на десерт ели мороженое и фрукты. А ночевать приехали домой. Алешка гостил у бабушки… Когда неожиданно среди ночи зазвенел будильник. Полина нехотя прервала сон, лениво сладко потянулась, потом стукнула по будильнику кулаком и с обидой подумала: «А, собственно, зачем мне терпеть? Зачем убивать свои желания? И вообще на Андрея, это давно понять было надо, рассчитывать бессмысленно. Надо устраивать жизнь самой. Сколько можно ждать? Главное, было бы чего. Годы и мои уходят. Не век мне быть молодой. Уже я и теперь не та. Зачем же мне сдерживать себя? Это противоестественно. Что, Андрей разве так поступает? Может, переспать с греком? Грек, а фамилия русская: Савинов. Человек во всех отношениях подходящий. Красивый и за женщинами любит приударить, хотя и женат. Ему и навязываться не надо: сам давным-давно глаз на меня положил. И просил не забывать о нем, Антонии, если потребуется… Вариант неплохой. А если не получится — можно еще разок съездить в Киреевск. К тому самому Мирону-мурене. Жаль вот только, что у него такая отвисшая нижняя челюсть, округло-выпуклый подбородок… Да черт с ним, с его подбородком, если он ждет не дождется меня. В любое время дня и ночи, говорит, готов принять хозяйкой. Над этим нужно подумать. И подумаю. Может, в Мироне мое счастье? Ведь Андрей — не мой. И хоть любит, и я его люблю, но все-таки не мой…»

Будильник опять зазвонил, от неожиданности Полина вздрогнула, сердито сунула часы в тумбочку, потом встала, прополоскала рот, выпила полстакана ряженки и снова легла в постель. Но уснуть уже не смогла.

Сколько же таких бессонных ночей было у нее? Сколько часов она ворочалась с боку на бок и не могла глаз сомкнуть? Неужели такой несчастливой уродилась? Выходит, не в красоте счастье. С мужем не повезло. И человек-то неплохой, но эта эпилепсия… А потом вот Андрей. Он хороший. Пусть и постарше ее. Однако он ей не муж. Лишь месяц в году и поживешь с ним как с мужем. Чего же ты ноешь, подружка? Разве не знала, на что шла? Знать, конечно, знала, но где-то подсознательно таила мысль: может, Андрей решится? Ведь так целует, так, говорит, любит? Может, как приедет, поговорить с ним об этом? Хотя он никогда никаких обещаний не давал. Ну и что? За свое счастье, все знают, надо бороться. «А с кем бороться мне? С той женщиной, Анной, которая официально, по закону, по паспорту — его жена. А зачем мне с ней бороться, если он любит ее? Любит ли? Может, тут что-то другое? Но если ко мне не переезжает, к себе тоже не зовет — значит, он ее любит. Что тут поделаешь? Она первая ему встретилась. Но там, у него, конечно, не только она. Там — уже взрослая дочь, работа, сад, квартира, гараж, машина. Родные, друзья… Все это, хочешь не хочешь, а держит. Разве он бросит все? Да и зачем ему бросать? И так, как есть, как сложились наши отношения вот уже много лет, для него совсем неплохо. Ему хорошо. Даже очень хорошо. А тут лежи мучайся. Места себе не находишь. Для чего мне сгорать так? Ведь у него там Анна. А что мне? Неужели я не имею права на простое человеческое счастье? Имею. Вот возьму и выйду за Мирона. А как же Андрей?‥ Сама его выбрала. А теперь считай дни до его приезда. Кстати, до его приезда осталось еще три месяца и пять дней. Умереть можно. Сил больше нет… А если к шоферу? Ему лишь попадись на глаза — сразу сам позовет. Потом, правда, будет трепаться, как Полину придавил. Он про всех рассказывает. Вот подлец! А если с ним серьезно поговорить? Иногда и у него здравые мысли бывают. Клянется, что готов стать настоящим семьянином. И сын, дескать, не помеха. „Ведь у меня, говорит, тоже есть дочь. Она, правда, у жены, а жена теперь вышла за другого. А почему бы нам с тобой не соединиться? Я же люблю тебя“. Да, это не Мирон-мурена. Мужик что надо. Вот только это его хвастовство. Как только с кем переспал — сразу весь гараж знает. Бабник проклятый!» Полина заплакала, тихо, уткнув голову в подушку, так и не решив, кого же ей выбрать — шофера или Мирона-мурену, и вдруг улыбнулась, услышав, как в другой комнате что-то пролопотал во сне Алешка. Ей сразу стало легче. «Теперь вот в чем мое счастье. И ни к кому напрашиваться в гости не буду. И соглашаться на встречу не стоит». И, выпив две таблетки снотворного и положив на голову смоченную водой марлю, Полина заставила себя уснуть, мысленно послав своих поклонников ко всем чертям.

Однако избавиться от них наяву ей не удалось. Через несколько дней после этой кошмарной ночи отмечали день рождения подруги. Среди приглашенных оказался и Антоний. Красавец грек как сел рядом с Полиной, так и не отходил от нее ни на шаг. Он был очень внимателен, откровенно ухаживал, танцевал только с ней. Когда же праздник закончился, предложил подвезти Полину на машине, а для этого попросил сначала зайти на минуту в его конторку, где он якобы оставил ключи. Зашли, выпили еще по фужеру шампанского, а потом без всяких предисловий занялись на диване любовью. С того дня эта проблема для Полины была решена. Стоило только снять трубку телефона и набрать его номер, и он тут как тут. Но чаще Антоний звонил сам. «Теперь, — думала Полина, — мы с Андреем почти на равных: у него жена, у меня любовник».

Вспомнив об этом, Полина сразу погрустнела и сникла, даже перестала поливать себя водой. Но вскоре взяла себя в руки, выбралась из ванны, обтерлась мохнатым полотенцем, оделась и неторопливо вышла из ванной комнаты.

Видя, что она расстроена и удручена какими-то воспоминаниями, Андрей встревоженно спросил:

— Что случилось? Почему ты так долго? Говорила про письмо — и вдруг притихла. Забыла, о чем там дальше? Ну и ладно, не читай… Если я тебя чем-то обидел — извини.

— Нет. Это совсем другое. А письмо я хорошо помню. В твоих письмах — моя жизнь. — Полина, уткнувшись ему в шею, стала мечтательно, тихо, будто была одна, как и раньше, пересказывать ему текст письма, почти шепча в самое ухо: — «И я думаю, ты не обидишься на меня за решение уехать к другу, в его „дикую“ бригаду… Здесь очень красивая природа, просто сказочная. Но, к сожалению, любоваться ею времени совсем не остается. На первом плане для нас, конечно, не природа, а работа, работа и еще раз работа. Все с нее начинается и ею кончается. Мы дали слово за месяц сделать столько, сколько прорабом планировалось для обычной бригады на два. А вот когда вернусь отсюда в город, мне, об этом я узнал по секрету, возможно, предстоит командировка в ваши края. Дай-то бог, чтобы так и получилось. До встречи, мои милые! Целую и обнимаю вас крепко-крепко. Ваш Андрей Лопатьев».

Помолчали. Но и в эти минуты, когда стих шепот Полины, Андрей, растроганный, думал: «Неужели она так любит меня? Может, она любит во мне отца Алешки, а не мужчину? Что бы там ни было, а письмо дословно знает. Конечно, если встречи, как день рождения, бывают раз в году, то поневоле выучишь…» Видимо, поэтому и в ответном письме от нее впервые болью — не навязчивой, а выстраданно-упрямой — проскользнула мысль, его поразившая. Андрей не мог похвастаться тем, что помнит письмо Полины наизусть. Но суть его он забыть не мог. Это письмо он получил, когда приехали в город за оборудованием для столовой и заезжали в магазин, к сестре жены Травкина, которая, как Лев и обещал, достала школьную форму Алешке и все остальное, что просил Лопатьев. Очень хотелось прочитать письмо сразу же, прямо на почте. Но Лев торопил, напоминал, что время — деньги. Пора, дескать, и нам, русским, научиться ценить его. Да к тому же читать письмо на виду у всех было неудобно. Другое дело, если, к примеру, получить перевод, тогда можно бы и задержаться малость. А тут письмо. К тому же до востребования. Это сразу вызвало бы множество нежелательных вопросов, хотя бы у того же Льва, который уже накупил в киоске газет и журналов и поджидал Андрея. Он бы сразу уши домиком: а почему до востребования? От кого скрываешь свою переписку, кэн? Нет, здесь читать было нельзя. Письмо надежно хранило дорогую его сердцу тайну. Хотя Андрею и самому не терпелось узнать ее, прочитать письмо пришлось уже на месте, у костра, где на треноге кипятили чай со смородинными листьями. Вынув сложенный пополам листок, Андрей удивился: всего несколько строк. «Письмо твое получила. Спасибо, что не забыл. Я так ждала, но не письма, а тебя самого. И было бы лучше, если приехал сам. Пусть и без денег. П. Е.»

Прочитав эти короткие, проникнутые обидой строчки, Андрей задумался, с сожалением сунул письмо в костер. Второе письмо, тоже до востребования, он получил уже будучи дома. Оно, конечно же, отличалось содержанием, но и в нем, в самом конце, четко улавливались тревожные нотки. «Здравствуй, Андрей Васильевич! Письмо получила. Большое спасибо! Портфель Алешке очень понравился. Он как взял его — сразу, не выпуская из рук, к бабушке побежал показывать. А когда вернулся от нее, не снимая его, все ходил по комнате, по кухне, а потом к соседям наведался. Сел есть — портфель на табуретку поставил, а когда спать ложился — к изголовью прислонил. Мы очень ждем тебя. Мечтаю и надеюсь, что тебе опять командировка подвернется. Не отказывайся. Больничный устрою. Хоть две недели вместе побудем. И без того время от встречи до встречи не месяцами, а как дни рождения — годами считаю. Слишком начинаю уставать, тебя дожидаясь. Но, собственно, что это я разнылась? Если посчитаешь нужным приехать, значит, приедешь, хоть на день или на два. А вообще-то, как говорится, дело хозяйское. Приезжать тебя не принуждаю, если ты сам не хочешь. Извини за банальность, но ты свободен как птица. До встречи. П. Е.»

Андрей, конечно, не пытался заучить наизусть письмо Полины — и без того забот и дел было по горло, — но содержание его, особенно концовку, обдавшую сердце тягучим холодком, помнил хорошо. «Раньше так она не писала», — подумал он.

Но лучше было, наверное, не ворошить прошлое. Чувствуя себя в немалой степени виноватым, Андрей начал ласкать Полину, гладить ее промежность, целовать груди, и она тут же потянула его за собой. Не разбирая постель, накинула на нее свой халат, легла и раскрыла объятия. Ощущая в ладонях упругие бедра, он начал мощные, безостановочные толчки, с удовольствием слушая сладостные стоны Полины…

Одевшись, Андрей с прежним беспокойством принялся расспрашивать про Алешку. Он начал волноваться уже всерьез, почувствовав вдруг, как тоскливо заныло в груди и ему стало душно и жарко. Это — Андрей точно знал — недоброе предзнаменование, он верил своей интуиции.

Не выдержав, он резко поднялся.

— Хватит ждать! Надо сейчас же идти к бабушке, к дедушке или куда там еще! Не может быть, чтоб мальчишка без причины столько времени не возвращался домой.

— Почему? Бывало, он даже оставался ночевать у моей матери. Хотя об этом мы всегда заранее с ней договаривались.

— Вот видишь. Пошли, пошли. А чтобы не терять время, такси возьмем.

Во всех окнах квартиры Полининых родителей горел свет. Как-то смешно выбрасывая ноги в стороны — так бегают почему-то почти все женщины, — Полина в дом побежала одна. Андрей остался в машине. Он нервничал, вертелся на сиденье, словно не мог устроиться поудобнее, хватался за воротник, распахивал рубашку, потом не выдержал, вышел из машины, хотел закурить, но почему-то постеснялся стрельнуть сигарету у таксиста. Подошел к подъезду, схватился за дверь, на которой от времени потрескалась краска, и напряженно думал о том, что же стряслось с Алешкой. «Наверное, ушибся. Не сильно. Иначе они бы предупредили, сообщили, если бы что-то опасное. И Полина как надолго там застряла — не вытащишь. Видимо. Алешу собирает. Может, хотят, чтоб я зашел туда? Не могу. А пожалуй, если еще минут десять не выйдут — придется и через „не могу“. Все-таки пойду закурить спрошу…» Но в этот момент, ведя Алешку за руку, показалась Полина.

Андрей тут же взял у нее сына, осторожно прижал к себе. Потом открыл дверцу и, усаживая его рядом с собой на заднее сиденье, забинтованного и обмазанного зеленкой и йодом, запахом которого тотчас наполнился салон машины, спросил:

— Кто ж тебя, милый, так поцарапал?

— С дерева прыгал. Поспорили, кто выше. И один раз штаниной за сучок зацепился. Не мог же я уступить Кольке! Не в моих правилах.

— А как же ты в школу пойдешь?

— Вот пятнистость сойдет немного — и пойду. Торопиться нечего. Я все знаю. И догонять в классе некого. Вот писать будет нельзя — это жаль.

— А что ты пишешь?

— Продолжение «Таинственного острова». Уже начал. Несколько новых глав написал.

Разговор их прервался. На переднее сиденье, сильно хлопнув дверцей, села Полина, повернула к ним возбужденное, взволнованное лицо, положила рядом с Андреем портфель, форму сына оставила у себя и принялась рассказывать:

— Ногу всю ободрал, живот, руки, шею, щеку. Ведь это же надо?! Вот беда-то! У всех дети как дети. А у меня — озорной, верченый. То и дело ходи объясняйся то к директору, то к классному руководителю.

Андрей, пытаясь ее успокоить, положил руку на ее плечо, слегка сжал и сказал негромко:

— Разве мы не такие росли?

В кабине установилась тишина, лишь слышно было, как отчетливо отщелкивал рубли и копейки счетчик да изредка скрипели тормоза. До дома Полины было недалеко, доехали быстро.

Несмотря на множество ушибов, Алешка, немного прихрамывая, уже на третий день начал выходить на улицу, а на четвертый, еще в ссадинах, старательно обработанных и смазанных матерью, с переливающимися всеми цветами радуги синяками, поковылял в школу, держась за руку отца. К концу занятий Андрей, иногда вместе с Полиной, ежедневно приходил его встречать.

Все эти дни — часть командировочных и те, что были положены по больничному, который, как и обещала, выхлопотала ему Полина, — пролетали незаметно, вспыхивая каким-то радужным сиянием на жизненном небосклоне Андрея Лопатьева. Ему казалось, будто он долгое время все копошился на заводе, в цеху, где испытывали прибор, а потом вдруг очутился на берегу Черного моря, и не в самый разгар солнцепека, а утром, когда на пляже еще мало людей и море, еще полностью не проснувшись, лениво вздыхает, колышется, слегка пошумливая, в какой-то извечной дремоте, а влажный, очищенный песок на берегу и мокрая, словно улыбающаяся, галька еще сохранили на себе прохладное дыхание ночи.

И вот все это уже позади. День набирал силу — наступал срок улетать. Андрею ничто не шло на ум, даже говорить не хотелось. Как спортсмену перед прыжком. А может, это и есть прыжок?

…Когда-то давно, еще в первый свой приезд в санаторий. Андрей, направляясь к источнику, однажды обратил внимание на большую вазу-корзину, в которой росли цветы. Эта ваза, более полуметра в диаметре, была отлита из цемента, отшлифована и поставлена посреди дорожки, видимо, для того, чтобы какой-нибудь шофер-лихач не заехал на территорию санатория. И всякий раз, когда Андрей проходил мимо нее, его так и подмывало перепрыгнуть через вазу. Но, как на зло, всегда кругом суетились люди, и показывать свое ребячество перед ними ему было не к лицу. Прошли годы, и Андрей так и не сумел перепрыгнуть через эту монолитную, отшлифованную вазу-корзину. И теперь, расставаясь с Полиной, он невольно подумал, что и его отношения с ней чем-то напоминают этот несостоявшийся прыжок.

В аэропорт взяли с собой Алешку, все еще немного прихрамывающего, не улыбающегося, озабоченного. Видимо, тем, что плохо шло продолжение «Таинственного острова», — на это он не раз жаловался. Он сидел между родителями, ел конфеты, мороженое, раза два вместе с отцом ходил пить газировку с сиропом из автоматов, с большим удовольствием опускал в их прорезь монеты и, не скрывая своей радости, гыкал, когда в стакане начинала пениться вытекающая из специального отверстия вода.

— Ух, здорово шурует! Вот бы домой такой автомат!

— А если поменьше? Хочешь?

— Хочу!

— Хорошо. Будет по-твоему. Я куплю его тебе. Он называется сифоном. Наливаешь туда воды, сиропа, вставляешь баллончики с газом. Потом нажимаешь на ручку — и течет точно такая газировка. И даже лучше.

Вернувшись к матери, Алешка тут же поделился своей новостью:

— Мам, мне папа купит сифон. Будем свою газировку делать.

Диктор объявила посадку на рейс 7689. Это для Андрея. Значит, и для них, но в другом направлении.

Все встали. Алешка забрался на скамейку, обнял Андрея за шею и тихо зашептал ему на ухо:

— Приезжай скорей! И насовсем. Я тебя очень буду ждать. А то мама грозится привести мне другого отца. Приедешь ты насовсем или не приедешь, но я твердо решил написать рассказ про маму. Я вижу ее трудную жизнь, хотя она об этом и не догадывается. Она считает меня маленьким. Но разве маленькие не видят? Или не понимают? Знаешь, как она ждет, как читает твои письма! Я всегда за то, чтобы ты был с нами, если можно.

Андрей подумал: «Эх, Полина, Полина! Разве я был не прав, когда говорил: если родишь мне сына, то я буду самым счастливым, самым гордым и самым довольным человеком на свете. Таким, как наш сын, нельзя не гордиться. Да, Алешка просто молодец!» Горячая волна любви к сыну захлестнула все существо отца, и тут же его обдало холодком. Андрей ничего не ответил Алешке, а молча поцеловал его в голову, потом Полину, мысленно благодаря за сына, обнял их обоих, все так же молча прижимая к себе. Алешка немного отстранился и уже громко, не таясь, не боясь, что его услышат, заговорил:

— Пап, а у тебя седых волос прибавилось. Говорят, это от переживаний. Ты переживаешь, что не можешь остаться с нами? Уезжай ненадолго и возвращайся скорей. Ладно? Я тебя очень буду ждать…

Андрей все годы ожидал этого вопроса, но больше от Полины, и боялся его, не зная, как ответить сыну: правдиво, честно или туманно и непонятно. И хотя думал Андрей над ним все эти годы, но ответа не находил. Иногда, как и теперь, ему и самому не хотелось уезжать отсюда, где он, наверное, действительно необходим был им двоим, и особенно Алешке. Он не раз принимался считать, и получалось, что Алешке будет четырнадцать лет, когда самому Андрею Лопатьеву придется оформлять документы на пенсию. Алешка, конечно, с удовольствием будет жить и с отцом-пенсионером. Но совсем другое дело — Полина. Она-то вряд ли захочет жить с мужем-пенсионером. Ведь она еще в расцвете сил, молодая, здоровая, красивая. И тогда — от этого никуда не денешься — уже ее позовет природа. Рано или поздно, но обязательно это должно случиться. Ведь у нее вся жизнь впереди. Вот какой заколдованный круг, жестокий закон природы, неотвратимый закон. И сомневаться нечего: жизнь свое возьмет, и Полине нужен будет не только отец для Алешки, пусть и пенсионер, — он, Андрей Лопатьев, но и крепкий, сильный мужчина для себя. Допустим, этот шофер, круглый и гладкий, как мячик, который именно теперь, когда у нее подрос такой прекрасный, незаурядный сынишка, вдруг воспылал к ней горячей любовью. «Он любит маму. Я сам слышал, как он сказал ей про это. Не отдавай ее и меня этому шоферу». Вот ведь ты какой, Алешенька. Ну, сынок, с тобой не соскучишься. Неужели это правда? Не может быть! А впрочем, чему тут удивляться? Надо и в самом деле принимать какое-то решение, чтобы положить конец всем этим догадкам и предположениям, чтобы определиться: с кем же ты? Может, это она научила сына заговорить об этом? Почему Полина ничего не сказала, не остановила его?

А волна людская в зале уже всколыхнулась и покатила, захлестнула их, потащила к дверям, где женщина в летной форме и милиционер проверяли билеты, осматривали портфели, дипломаты и прочую так называемую ручную кладь.

Андрей сообразил, что Полина с Алешкой могут пройти в соседнее помещение, благо двери его были не на замке: запертыми были другие двери, выходящие непосредственно на летное поле. «Оттуда, — думал Андрей, — через стеклянные перегородки они все увидят».

Еще раз обнялись и поцеловались. Алешка судорожно сжимал шею отца и не хотел его отпускать. Но женщина в летной форме, молодая и казавшаяся равнодушной ко всему происходящему в зале, строго предупредила:

— Провожающие, прошу освободить помещение.

Андрей сунул ей в руки паспорт с вложенным в него билетом, ее коллеге, тоже в летной форме, подставил портфель, предварительно раскрыв его, а сам под наблюдением милиционера прошел через установку — лампочка не загорелась.

В это время подрулил, тихо, плавно, автопоезд, чем-то напоминающий игрушечный, и авиапассажиры ринулись занимать в нем места. Андрей и не заметил, как, увлекаемый людским потоком, оказался на бетонной дорожке аэродрома. Он резко шагнул в сторону, остановился и испуганно обернулся назад, вдруг с тревогой подумав: «А вдруг это была последняя встреча? Где же они? Неужели ушли?» И только отыскав Полину и сына взглядом, успокоился, замахал рукой. Вон Алешка. Расплющив о стекло намазанный зеленкой нос, он стоял рядом с матерью, и оба они, отвечая, тоже замахали руками: Алешка — резко и отчаянно, Полина — как всегда, с тихой, затаенной печалью.