Пятый год в отношениях Андрея и Полины оказался самым трудным и едва не стал последним. Андрей по-прежнему часто думал о Полине, об Алешке, рвался к ним, измучился в тоске и ожидании, не находил себе места, ни на чем не мог сосредоточиться. Как ни пытался занять себя работой — ничто не помогало. Стал нервным, раздражительным и, чуть что, сразу переходил на самые высокие тона, особенно в общении с Анной. «Что такое происходит со мною? — спрашивал Андрей себя. — Может, я жить уже не могу без Полины? Домой идти не хочется». Он понимал, что несправедлив к семье: ведь Анна, Светланка — родные, самые близкие ему люди. И в то же время вдруг с ужасом обнаруживал, что они становятся ему безразличны: живут, каждая при деле и ладно. В первую очередь Анна. Сколько лет прожили — и как чужая! Ничто в отношениях с ней не радовало. Неужели такое возможно?

Он вспомнил своего друга Сидельникова, директора базы. Тот не однажды говорил ему, что на эти вещи надо смотреть проще. Он предоставил своей жене полную свободу, зато и сам жил как ему хотелось. Неделями не бывал дома — то гостил у деда в деревне, то у друга и каждый раз с новыми подругами. Потом вновь появлялся в семье. Со спокойствием индийского йога выдерживал огненный шквал брани и упреков жены, понемногу налаживал отношения. Потом с душой, с широтой, свойственной его натуре, занимался домашними делами: ходил на родительские собрания в школу, где училась его дочь, на каток, в кино, набивал холодильник и кладовку продуктами. Вместе с семьей смотрел программу «Время» и художественные фильмы, на звонки друзей с гордостью заявлял, что он дома… А когда все становилось на круги своя и вновь все приедалось, опять пропадал на долгое время, ссылаясь на приезд проверяющих или гостей из столицы, из других городов, с которыми по роду своей работы был связан. Счастлива ли его жена? Однажды, зная, где находился Сидельников, Андрей позвонил его жене и попросил к телефону друга, будто бы для того, чтобы что-то выяснить у него. Страдальчески-виноватым голосом жена пыталась объяснить, что он на работе. Все субботы, дескать, у него рабочие. Что ни говори, а Сидельников мог гордиться своей системой, своей «независимостью».

Особенно обострялись мучения Андрея, когда наступало время укладываться спать. Как ни крутись, как ни выдумывай себе срочные дела, неотложные занятия, а спать надо. До чего же жестокая пытка, лежать рядом с одной женщиной — той, которая стирает и гладит твое белье, готовит тебе пищу, содержит в порядке квартиру и делает немало всего прочего, создавая для тебя домашний уют и тепло, — а думать о другой. Андрею порой даже было совестно: как-то неудобно мечтать о Полине, отгородившись от Анны одеялом. Он долго ворочался, мял подушку, удобнее устраиваясь, хмыкал, кашлял и не только не спал сам, но и не давал спокойно уснуть Анне.

Недовольная, она включала свет и строго ворчала:

— Ты чего сам не спишь и меня будишь? Сопишь, возишься. Что за думы тебя одолевают?

— Да парни, слышишь, внизу шумят. Транзисторы врубили. И собак на прогулку вывели, вон какой лай подняли, — оправдывался Андрей.

Жена согласно кивала головой и, закутав голову одеялом, так что из-под него виден был только нос, отворачивалась и вскоре засыпала как ни в чем не бывало.

А Андрей лежал, боясь шевельнуться. Однако понимал, что еще долго не уснет, поэтому брал книгу и уходил в зал, на свое любимое место — на диван. Включив торшер, он пытался заставить себя читать, чтобы увлечься книгой, — не удавалось. Мысли о Полине не выходили из головы. А ведь рядом Анна. Везде, где бы ни бывал он с нею, красота ее не оставалась незамеченной. А вот у самого Андрея никакого желания прикоснуться к ней, потрогать, обнять, поговорить, как это бывало раньше, теперь не возникало. Как будто пустое место. Неужели «все миновало, душа устала?» Даже от близкого, отдавшего тебе всю жизнь человека? Вот ведь до чего дожил. Эх, Андрей. А что поделаешь? Все проходит, все изменяется. Это лишь в первые годы Андрею казалось, что Анна ему никогда не надоест. А теперь что получается? Совсем другое: ждет и никак не дождется отпуска. Дни, недели считает.

Теперь он видел и ценил в Анне лишь хозяйку дома и мать своей дочери. Ему нравилось, как она ведет хозяйство, как готовит — особенно щи, пельмени и, конечно, его любимые голубцы. В делах домашних он полностью положился на практический ум жены, ее от природы данную сметливость. Это началось еще с первых лет их совместной жизни. Нелегкое было время, особенно в материальном отношении: каждый рубль на счету, каждая копейка. Если приходили гости, бежали к соседям занимать, чтоб купить бутылку водки, ведерко пива да кое-какой закуски. Традиционно блюдом номер один была жареная картошка, к ней покупали пользовавшейся тогда большим спросом селедки по рубль тридцать, которую продавали в больших деревянных бочках. И, конечно, не обходилось без капусты, про которую Анна любила говорить: «Подать не стыдно, и съедят — не жалко». Бывало, когда Андрей сопровождал Анну на знаменитый канавинский рынок, обязательно приценивался к грушам: они их очень любили. Но, закупив продуктов, как говорится, первой необходимости, всегда обнаруживали, что кошелек у Анны уже отощал и денег на хорошую грушу не осталось. И все-таки, подойдя к продавцам груш, они просили попробовать самую лучшую, выдержанную в соломе, отчего она делалась почти коричневого цвета, а главное — вкусной и сочной. Едва владелец притрагивался к ней ножом — на прилавок начинал капать мутноватый сок, напоминающий липовый мед.

Дольки, отрезанные на пробу, исчезали во рту моментально, но Анна и Андрей отходили и покупали те, что подешевле. Мечтая, Андрей тогда делился с Анной своими мыслями: «Вот окончу аспирантуру, защищу кандидатскую и куплю тебе целую корзину груш. Самых-самых!» И слово свое он сдержал. Когда стал работать, купил у одного южанина вместе с грушами и корзину…

Все теперь в прошлом. И груш не надо. И Анны тоже. На ум ему приходило пояснение, слышанное от Сидельникова: если каждый день есть изысканные блюда, то в конце концов наступит такой момент, когда на них, что называется, глаза бы не глядели. И очень захочется другой, может быть, более грубой пищи. «Неужели Сидельников прав: интерес в разнообразии? Ведь не секрет, что я и сам, — думал Андрей, — ох и надоел Анне. Она тоже не скрывает этого и не кривя душой говорит, что отдыхает, дышит полной грудью, когда я уезжаю на дачу и особенно в отпуск. Неужели мы настолько приелись, опостылели друг другу, что теперь можем просто не обращать внимания на того, кому раньше говорили самые высокие слова о любви, о красоте, о верности? Может, тут у людей вообще что-то не предусмотрено? Что-то не так. И во всем требуется прерыв непрерывности. А принятые каноны устарели, требуют пересмотра. И пожалуй, что в многоженстве, которое пока еще встречается в Средней Азии, определенный смысл имеется…»

Еще совсем недавно Андрей знал, как избавиться от тяжелых раздумий и расслабиться: стоило лишь поругаться с Анной, собрать портфель в дорогу и с трамвайной остановки, прежде чем ехать в сад, позвонить Тамаре. К сожалению, она теперь далеко — в Германии. И мужу ее еще служить и служить. А ездить оттуда в Россию особой нужды у них нет. Так что с Тамарой, видимо, вряд ли будут новые встречи в саду или у нее на квартире. Может, когда-нибудь удастся увидеться с ней просто так. Вспомнить былое…

Так и не прочитав ни единой страницы, Андрей откладывал книгу в сторону, выключал торшер и начинал внушать себе, что его ничто не тревожит, не беспокоит, что жизнь прекрасна, погода великолепна, дела его блестящи, что его терпеливо ждет Полина, что ему хорошо, совсем хорошо, что веки его тяжелые, и руки тоже тяжелые, и ноги как бревна. И он засыпает. Почти засыпает. А сон все равно не шел. И тогда Андрей, по выработанной привычке, принимался десятками считать до двух тысяч. Иногда конечная цифра бывала в два раза большей.

И в последующие дни мало что менялось в жизни Андрея. Думы о встрече с Полиной и Алешкой не выходили у него из головы, ими он был охвачен все свободное от работы время, в них видел смысл жизни, спасительную звездочку на своем неспокойном горизонте. Домой Андрей приходил поздно, усталый и опустошенный: на подшефном заводе шло освоение новой автоматической линии. Он едва успевал перекусить, как начиналась программа «Время», и Андрей тут же занимал свое любимое место на диване, что стоял в зале. Однако до конца досмотреть передачу у него не хватало сил, — засыпал, когда начинали передавать новости спорта, которыми он, в прошлом чемпион дивизии по боксу, всегда интересовался.

…Вечером в пятницу он едва добрался до дома: в висках стучало, голову не повернуть — больно, в груди ощущался леденящий сердце холодок. Несмотря на позднее время, хотелось не есть, а полежать, быстрее снять рабочий костюм, галстук, рубашку, принять душ и в спортивном костюме плюхнуться на диван, включить телевизор и дослушать программу «Время», которая уже началась. Однако Анна, увидев усталое, изнуренное, до неузнаваемости изменившееся лицо мужа, почувствовала, как видно, угрызения совести.

Подождав, пока Андрей принял душ, она подала ему чистое белье, спортивный костюм, провела на кухню и заботливо усадила за накрытый уже стол. «С чего это такое внимание ко мне, — невольно подумал Андрей. — Нет ли тут какого подвоха?» Такой трогательной заботы о себе он давно не замечал.

Взглянув на Андрея спокойно, как-то по-домашнему тепло и располагающе, Анна сказала:

— Ешь салат. — И, зная, что муж не любит майонез, добавила: — Он со сметаной.

— Сил нет. Не хочется рот раскрывать.

— Салат вкусный. Поешь. А потом твои любимые голубцы.

— Аппетита что-то нет.

— Ну, милый, если не будешь есть, тебя надолго не хватит. Для разминки все-таки начни с салата. И такие сегодня удачные голубцы получились, — Анна улыбнулась. — Просто объедение. Я и то три съела, а Светланка два.

Андрею было приятно, что жена так встречает его, даже голубцов наготовила. «Понимает, как устаю за день, и восполнить силы мне, конечно, требуется», — пододвигая к себе тарелку с салатом, подумал Андрей и спросил:

— Где Светланка?

— Ушла на дискотеку.

— Она совсем музыку забросила. Пианино запылилось.

— А что поделаешь? Теперь у нее другой интерес — танцы на льду. Ты разве не видишь, с коньками не расстается. В кресле с ними засыпать стала.

— Коньки — это пока молодая. Музыка — на все годы. Светланка не понимает этого.

Андрею было жаль, что дочь почти не подходит к пианино. Хотя, по словам преподавателя музыкального училища Финкепштейна, музыка могла бы стать ее профессией. «Способности, талант у вашей девочки, — говорил он, — безусловно, имеются. И немалые. Однако их надо развивать. Это как и в любом деле. Но здесь особенно. Мир звуков — это мир вечности. Пальцы и слух нуждаются в постоянной, еще раз повторяю, постоянной тренировке. Усидчивости вашей дочери не хватает».

«Это, — думал Андрей, — конечно, аксиома. К сожалению, у Светланки не только постоянной, но даже периодической тренировки нет. Садится за пианино лишь иногда, когда у нее на душе что-то нехорошо». И вслух повторил:

— Музыка — это же на всю жизнь. А спорт — лишь на молодые годы. Хотя потом можно работать тренером. Но она такая несобранная, недисциплинированная, что тренер из нее, по-моему, вряд ли получится.

— Ты, конечно, прав, — согласилась Анна. — А что поделаешь? Она так увлеклась коньками. Танцы на льду — сегодня это очень модно. Смотри, по телевидению почти все мало-мальски значительные соревнования показывать стали. А она уже норму первого разряда выполнила. Всего за два года. Может, что и получится? Дай-то бог. Правда, поздновато она начала. И я согласна с тобой — лучше бы она музыкой продолжала заниматься.

Андрей выпил стакан чая, улыбаясь, посмотрел на жену и похвалил голубцы:

— Отменные.

— Стараюсь. Весь вечер не отхожу от плиты. Борщ, голубцы, творожная запеканка… А впереди — горы нестираного белья скопились. Это у тебя дома никаких забот.

— На работе хватает.

— И я говорю, квартирантом стал: придешь, поешь — и на свое любимое место.

— Больше ни на что у меня сил нет.

— Думаешь, у меня их много? Но я свои обязанности выполняю. Не выхожу из кухни. Торчу здесь как прикованная. А ты третий месяц не можешь полки устроить.

— Говорить с тобой сил не хватает, а ты про эти дурацкие полки. — Досадуя, Андрей махнул рукой. — Чего пристала? Вот будет настрой — и все одним махом сделаю. Устрою твои дурацкие полки.

— Полки не дурацкие. И не мои, а наши. Разве я виновата, что тебе дома ничего не хочется делать? Все из-под палки. Да разве только в полках дело? Я тебе сейчас назову столько мужицкой работы, что записывать придется. — Анна тут же поднялась и шагнула к мойке. — Начнем отсюда. Кран подтекает. Выключатели в двух комнатах не работают. Крючки для сушки белья в лоджии не закреплены. Труба в туалете не покрашена. Ржавеет. Дверь в ванной скрипит. Дверь в зале не перевешена.

— Это не мое дело. Специалисты нужны.

— В других семьях мужья все сами делают. Если не можешь — тогда ищи специалистов.

— Когда мне их искать?

— Если захочешь — и время найдешь. Для дачи, небось, выкраиваешь. Каждый свободный день торчишь там. Все туда везешь. Все там делать умеешь. Потому что тебе там хорошо. Дача — твоя. А квартира — наша, и она тебя будто совсем не волнует. Что же это такое? Есть у меня муж или нет? Все сама. Мужа не вижу. А сколько про эти полки говорила? В ушах навязло. А тебе все нипочем. Непробиваемый. Но ничего! И для дома, если хочешь здесь жить, я тебя все заставлю делать. А если не хочешь — держать не стану. На что мне такой муж?

«Ну и ладно, — подумал Андрей, — теперь мне и повод искать не надо. Она сама сказала: на что мне такой муж. Однако нужно все-таки Анну поставить на место». Он резко поднялся из-за стола, шагнул к жене и, показывая открытые ладони, гневно и горячо заговорил:

— Я вот этими руками дачу достраиваю. Шестой год вожусь. Но зато честно. Гараж ими построил. И можешь меня не пугать: «держать не стану!» Вы без меня сразу не так запоете! Избаловал вас! И хватает же наглости говорить такое. Я для дома ничего не делаю? Для кого же я делаю? Сад какой вырастил! Пойми и уясни себе: там, в саду, наше будущее. И ты мне еще спасибо за него скажешь.

— Мне сейчас жить надо, а не в будущем. Нашел чем успокаивать. Нет, милый, мне твоя дача не нужна. Живи там, если нравится. А я здесь хочу жить. И если тебе нужна семья — прошу: займись делами и дома… И меня ты совсем забыл. А я ведь не старуха!

Она вспомнила, что Андрей заметно охладел к ней, особенно после того как в последний раз вернулся из отпуска. Стал невнимательным, замкнутым, необщительным. Когда приехал, чувствовалось, что обнял лишь ради приличия.

— Совсем другим стал. Совсем. Бывало, по малейшему поводу прямо-таки рвался пойти со мной в гости или еще куда-нибудь. А теперь силой никуда не вытащишь. В кино, не говоря уже о театре, забыла, когда вместе с мужем ходила.

— Мне сейчас не до этого. — Андрей даже немного растерялся, удивляясь прозорливости Анны. — Новые линии отлаживаем. Да станки с программным управлением. Меня на все не хватает. Устаю.

— А я что, по-твоему, не устаю? Тоже еле прихожу. Но своих обязанностей не забываю: сразу прямым ходом на кухню и угораю здесь как проклятущая, не вылезая. Нет, я не согласна так жить. Я заставлю и тебя заниматься домом. Устрой полки! Ведь они, между прочим, денег стоят…

— Глаза бы ни на что не глядели, а ты со своими дурацкими полками пристаешь. Не надо было покупать.

— Это ты просил.

— Тогда просил, теперь не стал бы. Продай их подруге.

— Кому они нужны такие? Если хочешь жить нормально, — не отступала Анна, — подремонтируй полки, и вообще займись, займись своими делами. Да что ж это такое в самом деле! Ну на что мне такой муж, который жену забыл, никуда с ней не ходит, к тому же не может и гвоздя дома вбить. — Анна дернула настенный календарь, гвоздь вылетел. — Разве это бабье дело? Что у меня — нет мужчины, нет хозяина дома? Тогда зачем мне с таким человеком жить? Для видимости. Вот, мол, какая дружная семья. Меня это не устраивает.

— Ах, вон ты как заговорила! — обиженный ее тоном, возмутился Андрей. — Ну что ж. Я навязываться в мужья не собираюсь. Посмотрим, как вы проживете без меня.

Андрей быстро вышел из кухни, прошел в спальню и принялся спешно собираться, все еще с обидой думая о том, что услышал от Анны. «Ничего, вам тоже без меня несладко придется».

Он положил в чемодан самое необходимое, что можно было взять и легко нести: несколько рубашек, маек, книг, электробритву, бутылку «Посольской», еще какие-то мелочи… И ушел, тихо, спокойно, не хлопнув дверью. И лишь выйдя из квартиры, растерянно подумал: «Куда же теперь? Сразу и не сообразишь».

Несмотря на позднее время, Андрей отправился на автостанцию. «Уеду в сад, — решил он. — Если не ходят автобусы — на попутной или на такси. „Зачем мне такой муж?“ Посмотрим, что ты скажешь, когда не будет моих денег». Конечно, запросы возросли, и даже того, что получали вместе, уже не хватало. Чему тут удивляться: предела человеческим потребностям нет.

Обычно, когда крепко ругались, они просто долго не разговаривали друг с другом, но зарплату Андрей по-прежнему отдавал полностью, и Анна как ни в чем не бывало готовила на троих. «Теперь, — распалившись, думал он, — все по-другому будет. Нужны мне твои голубцы! Теперь копейки не дам. За квартиру лишь заплачу. Надо проучить ее. И вообще лучше не возвращаться, не мириться. И до отпуска недалеко. Пожалуй, уже пора идти к сестре жены Травкина. Путевку, наверное, достала. Все женщина может. Для нее нет проблем ни в чем. Вот что значит завмаг. А до отпуска чем будем заниматься? Займемся садом. Там всегда работы не на одного. А эти гнусные полки! Нужны они мне! Пришло бы время, и устроил бы их. Когда настроение появится. Словно она не знает, что всеми делами дома занимаюсь по настроению. А то, видите ли, я для дома ничего не сделал. Ну, дорогая, это уж ты загибаешь. Дача, гараж — тоже для дома. Полжизни в это вложил. На больничный ушел, когда выкладывали стены — друг помогал и ее двоюродный брат. Двадцать три дня кладку вели. Жили в сарае. В холодном, неотапливаемом сарае, где можно было спрятаться лишь от дождя и ветра. Тогда и радикулит заработал. Хотя лечился долго, но до сих пор то и дело он дает о себе знать. А гараж? Его вообще один делал. Совестно людей приглашать было. Все один. Лишь двери изготавливала и устанавливала бытовка. „Ничего не делаешь для дома…“ Эх, Анна, Анна! Вроде и практичная ты женщина — и так сказать?! Еще пожалеешь…»

Время было позднее. На автостанции, как Андрей и предполагал, оказалось немноголюдно. Он неторопливо направился в кассу, чтобы купить билет на рейсовый автобус. Едва успел сделать несколько шагов, как тут же, за колонной, лоб в лоб столкнулся с Тамарой.

— Сколько лет, сколько зим! С приездом, дорогая! — обрадованно воскликнул Андрей и расцеловал Тамару. — Какими судьбами? Надолго?

Тамара немного отступила от него, перевела дыхание.

— Зацеловал меня. Рта не могу раскрыть. Теперь здравствуй, Андрей! Я тоже рада видеть тебя. На свадьбу брата приезжала. Кстати, его жена у вас работает… — Она назвала фамилию, посмотрела на Андрея.

— Институт большой. Может, и встречались, но фамилии не помню. Ну да ладно об этом. Скажи мне: надолго приехала? И почему одна? — удивляясь спросил Андрей.

— Сегодня пятница. Суббота, воскресенье… В понедельник вечером уеду. Теперь о муже. Он на учениях. Занят. Все выяснил? — Она улыбнулась, показав ровные белые зубы. Потом, приблизившись к нему, так глубоко вздохнула, что выпуклые полушария ее груди колыхнулись, и, пристально разглядывая его, спросила: — В такое позднее время куда путь держишь? Если, конечно, не секрет?

— Никаких секретов нет, дорогая! В сад хочу уехать. Подальше от городской суеты. — А в голове мелькнуло: «Раз она одна, почему бы не пригласить ее с собой?»

— А что ночью в саду делать? — спросила Тамара, словно угадав его мысли, — наверное, и сама подумала о том же. — Так чем ты заниматься будешь?

— Спать. Отдыхать. Натоплю печку.

— В одиночестве?

— Нет.

— С кем же? — голос Тамары стал напряженным.

— С тобой. Я очень рад, что тебя встретил. Надеюсь, ты не против составить мне компанию? — Он посмотрел ей в глаза и увидел в них отклик — это был радостный блеск ожидания. И хотя они не встречались довольно давно, то хорошее, что произошло между ними, в памяти осталось. «А почему бы не возобновить?» — подумал Андрей и, улыбнувшись, сказал: — Ну и как тебе, дорогая, мое предложение? Заодно дорогу вспомнишь.

— Ты серьезно? — спросила она и придвинулась к нему совсем близко, почти прижалась.

— Когда я вижу твои груди — у меня все серьезно, — пошутил Андрей. Потом серьезным тоном пожаловался: — В самом деле, Тамара, такая тоска! «И скучно, и грустно. И некому руку подать в минуту душевной невзгоды». Настроение скверное. Даже напиться хочется.

Тамара сразу поняла, что в семье у него опять не все в порядке, сочувственно улыбнулась и сказала:

— Напиться не проблема. Я лично не против продолжить после свадьбы. Только подай руку.

— Кому?

— Мне! Кому же еще? И пригласи меня по-настоящему. Не пожалеешь.

— Поедешь?! — Он взял ее за руки и прижал к груди.

— И не сомневайся. С радостью.

— Тогда я мигом! — Андрей поставил чемодан у ее ног, быстро сходил в кассу и купил два билета.

…Дорогой Тамара, узнав, что случилось у Андрея, в свою очередь рассказала ему и про свадьбу брата, и про то, чем закончилось ее собственное замужество с известным в прошлом лыжником, который в подпитии, а это случалось частенько, бил ее и обзывал «гимнастической шлюхой». Теперь она живет с военным. Но и его уже начал волновать вопрос: почему долго нет ребенка? Говорит, что надо врачам показаться. «А когда узнает, в чем дело, — делилась своими бедами Тамара, — скорее всего, наши дороги разойдутся. Одним словом, поживем — увидим».

Андрей понимал, что услышанное должно вызывать у него сочувствие к Тамаре и нужно сказать что-то по этому поводу. Но не говорилось: невольно он обрадовался такому стечению обстоятельств. В душе шевельнулось другое чувство: а вдруг, если их дороги разойдутся, мы с ней опять возобновим свои встречи, когда она вернется в родной город? А как же Полина? Ну, Полина не маленькая, и кто знает, что она там делает…

За разговорами доехали незаметно, и дорога не показалась им долгой.

Когда вошли в дом, Андрей, включив свет, первым делом затопил печку. Потом «для фона» включил приемник, зажег газовую плиту и поставил, наполнив родниковой водой, чайник и сковородку, на которой аппетитно скворчала яичница с колбасой. Хозяйничая, он изредка поглядывал на Тамару, отметив про себя, что она пополнела и от этого стала выглядеть солиднее.

Раскладывая по тарелкам овощи, фрукты. Тамара думала об Андрее. Хотелось обняться с ним, поцеловаться и сразу в постель. Но торопить события она не стала: понимала, что он, наверное, после скандала дома еще не отошел, не успокоился. Сначала нужно отвлечь его от всего, что ему пришлось пережить. Лукаво улыбнувшись, она спросила:

— Ты много времени в саду проводишь? Чем занимаешься?

— Почти все свободное время. Работы здесь всегда хватает.

— Тебе на пользу. Похудел и выглядишь стройнее.

— А ты, прошу, не обижайся, пополнела. Но мне, честно признаюсь, это нравится.

— Спасибо за комплимент. Ты же знаешь, перестала выступать в соревнованиях — и вот результат. — Она руками обвела контуры своей фигуры.

Выключив газ, Андрей заварил чай, поставил посреди стола дымящуюся сковороду и, довольный, что получилось быстро, пригласил:

— Прошу к столу. Что будешь пить? Водку или сухое?

Окинув взглядом выставленные бутылки, Тамара остановила свой выбор на «Посольской».

— А запьем ее боржоми.

— За встречу! — сказал, поднимая рюмку, Андрей.

— За случай! — добавила Тамара.

— Позволь маленькое алаверды?

— Позволяю! — ответила женщина, улыбаясь. — И не только алаверды.

— Спасибо, мы учтем это. — Свободной рукой Андрей погладил ее спину, потом упругое бедро. — Так вот, про случай. «Случай идет навстречу тому, кто его ищет». Кто написал, не помню. Зато с большим удовольствием выпью за наш счастливый случай. Пьем до дна!

— Согласна!

Они поцеловались и дружно выпили, потом с аппетитом принялись закусывать. После третьей рюмки решили передохнуть, и Андрей начал знакомить Тамару с теми изменениями, которые произошли в доме с тех пор, когда она была здесь в последний раз.

— Вот, — показывал он, — эта дверь ведет в туалет, другая — в душ. Наверху две комнаты оклеены обоями. Но думаю обои ободрать и обшить фанерой. Восьмимиллиметровой. На век хватит.

Осмотрев комнаты, вернулись в зал, где стало уже совсем тепло и сухо — печка грела вовсю.

— Совсем другое дело! Настоящий Ташкент! — сказала Тамара и, скинув теплую кофту, осталась в белой блузке с короткими рукавами и юбке темно-красного цвета. Подошла к Андрею.

— Слов нет! Хороша! Прекрасна! — воскликнул он. Сняв костюм и рубашку, он обнял Тамару, а потом, освободившись от остального, добавил: — Но мне кажется, что без одежды ты еще прекраснее. Хочу убедиться в этом.

Расстегивая и снимая блузку и юбку. Тамара отвернулась, бросила их в кресло и попросила Андрея, чтобы он выключил большой свет.

Выполнив ее просьбу и убавив громкость транзистора. Андрей, целуя Тамару и нежно поглаживая ее точеную фигуру, подвел ее к большому дивану…

В тишине и безмолвии над лесом повисла луна. Темно-синее небо было усыпано звездами. Обнявшись, Андрей и Тамара ходили по безлюдной улице от озера до ворот и обратно, рассказывая друг другу обо всем, что каждый из них пережил с момента их последней встречи. И когда обо всем поговорили, Тамаре наскучило это хождение. В ней вспыхнуло другое желание, и она сказала:

— Давай вернемся? Я хочу. И в этот раз будем по-моему. Не забыл? А за субботу и почти все воскресенье можно будет попробовать по-разному…

— Припоминаю! Пусть будет по-твоему, — согласился Андрей.

Таких женщин, как Тамара, у него было немного, и он помнил особенности каждой. Способ, который ей нравился, назывался «наездница». Представив себе это, Андрей улыбнулся: Тамара была лихой наездницей.

Две ночи и день пролетели на одном дыхании. Воскресенье близилось к вечеру. Проснувшись после запоздалого послеобеденного отдыха, они лежали и молча слушали музыку.

Тамара ласкала Андрея, гладила, словно играла с ним. И доигралась: казалось бы, уже пресыщенный больше некуда, Андрей вдруг снова почувствовал желание.

Поставив Тамару на колени поперек дивана — она отзывалась с полным пониманием, чего от нее хотят. — Андрей слегка раздвинул ее бедра и начал неторопливые, чтобы лучше ощутить ее, толчки. Положив голову на руки, Тамара блаженно охала, умело помогая партнеру. И Андрею хотелось как можно дольше оставаться в ней, чувствовать ее, гладить тело, груди и слышать, как лучшую музыку в мире, радостные, приглушенные стоны желанной женщины…

Закончив игру, они еще какое-то время продолжали лежать так, как начали; потом, обнявшись и прильнув друг к другу грудью, стали целоваться тихо и нежно, оберегая охватившее их счастье.

Услышав сообщенное по «Маяку» время, удивленно посмотрели глаза в глаза. Встали, умылись, оделись, сели за стол. Выпили по паре рюмочек, поели и вскоре отправились в город.

Расставаясь и понимая, что это не на неделю, не на месяц, а на годы, они договорились, если судьба будет к ним благосклонна, встретиться еще когда-нибудь, чтобы вспомнить то хорошее, что было между ними. Пожелав друг другу счастья, они крепко обнялись, поцеловались по русскому обычаю трижды и разошлись в разные стороны, искренне сожалея в душе о том, что нет у них обшей дороги.

Проводив Тамару, Андрей уже глубоким вечером снова вернулся в свой дом, заметно осиротевший. Разогрев вермишель с тушенкой, он залпом выпил полстакана водки, закусил основательно и, включив транзистор, продолжил свое одиночество в любимом им саду. Только теперь он по достоинству оценил удобство его расположения. Даже задерживаясь допоздна, как сегодня, или на работе, или где-то еще, он в любое время мог добраться до сада, — автобусы ходили до десяти часов вечера. А раньше, имелась такая мыслишка, все хотел обменяться. Не нравилось, что в сотне метров от участка железнодорожная линия. По ней восемь — десять раз в сутки проходили составы. Первое время по ночам Андрей вскакивал от их грохота, как от взрыва бомбы, а теперь привык и даже не слышал идущих мимо поездов.

Улица, на которой стоял домик Лопатьева, сейчас почти пустовала. Андрею в начале его отшельничества бывало грустновато, но он не отчаивался, находил себе дело и не замечал, как бежит время. Работы у него было, что называется, под завязку: только недавно привез большую машину дров и самосвал навозу. Начал с удобрений. Тазом и ведрами перетаскал на участок почти весь навоз, подкормил деревья и кустарники. Остановился, лишь когда почувствовал, что в голове стало позванивать, а спина сделалась деревянной. Он испугался и боялся сделать какое-либо резкое движение, знал, что за ним молнией стрельнет этот проклятый радикулит. Решив сделать перерыв. Андрей съел бутерброд и выпил кружку родниковой воды, покрыл пленкой остаток навоза и отправился, еле передвигая ноги, к ручью, протекавшему метрах в ста от его участка. Этот небольшой ручей для садоводов был в полном смысле слова источником жизни, выручая всякий раз, когда выходил из строя насос или лопались трубы в системе водовода. В начале существования садоводческого общества тут даже намечали оборудовать пляж: для этого нужно было только сделать небольшую плотнику, навозить песку — и все затраты. Однако сменилось три председателя общества, а дальше разговоров дело не продвинулось. «А жаль, — посетовал Андрей, — затея была стоящая». Постепенно ручей зарастал осотом, кустарником, мельчал. И не однажды приходилось лопатами расчищать его русло, спасать жизнетворную артерию садового общества.

С небольших мостков Андрей вымыл резиновые сапоги, стряхнул мусор с одежды и, довольный, что славно потрудился, пошагал в дом, где топилась печка, и на одной из конфорок ее разогревался чайник с родниковой водой, на другой — вермишель с мясом.

«Брошенный ручей… Осот, кустарник, ил — все против него. Он с трудом пробивается к речке. Вот и я так же, — думал Андрей. — Я тоже здесь один. И везде пока один».

Но Андрей не сожалел о своем одиночестве: у него сдвинулась с мертвой точки и пошла, пошла докторская. Писалось хорошо, мысли формулировались четко. Этому способствовала обстановка, которую он создал себе в доме. Письменный стол Андрей поставил в самый угол, так, чтобы сидеть лицом к стене. Ее однотонная зеленоватая поверхность не отвлекала внимания, и все мысли как-то сразу сосредоточивались на схемах, диаграммах и прочих материалах, разложенных на двух столах.

Андрей умылся, переоделся в спортивный костюм, включил транзистор, подаренный ему сотрудниками отдела в день рождения, и стал ужинать, невольно думая о том, почему Полина так долго ничего не пишет. Сидельников, вернувшийся из отпуска, пришел на работу буквально за день до скандала с Анной. Но и с ним Полина не прислала ни строчки, лишь сказала, что, дескать, когда приедет Андрей сам — поговорим обо всем. Странно… Что у нее там произошло? Может, обидел чем? Ничего вроде такого не делал. Но все же что-то случилось. И на душе стало скверно-прескверно. Тоска невыносимая. Андрей уже точно знал, что доброго ждать ему нечего: интуиция его никогда не подводила. Не зря в народе говорят: одна беда не приходит. «Останусь совсем один. И тоже, как ручей, совсем захирею…»

Андрей как в воду глядел: беда одна не приходит. И в том, что она пришла, виноват был он сам. После одного из скандалов с Анной Андрей перепутал конверты, и в руки Полины попало письмо, адресованное ее подруге Ольге. Конечно, в этом письме Андрей писал о вещах вполне прозаических, о том, что обещанную Ольге хлебницу, которые пользуются большим спросом даже в Москве, он купил и привезет сам или пришлет посылкой. Вероятнее всего, посылкой. Никакой крамолы это не представляло. Лишь последняя фраза: «До скорой встречи. Целую Вас, такую обворожительную и необыкновенную. А. Л.». И именно в этом Полина усмотрела нечто явно подозрительное. «Мог и не писать ей, — горячилась она. — Мог через меня передать, и все. Никаких вопросов. Но не захотел. А почему? Почему не доверил мне?»

Она буквально не находила себе места. И хотя подруга пыталась ее убедить, что у них с Андреем ничего не было, Полина не просто перестала видеться с ней, но прекратила всякие отношения, поставив крест на их многолетней дружбе. «Раз оправдывалась — значит, что-то было, — рассуждала она. — Предательница! И он предатель. Такова жизнь. Кому же верить? Ближайшей, задушевной подруге — нельзя. Любимый человек, которого чуть ли не боготворила, тоже оказался не на высоте. Да что там! Предатель! Как можно? В голове не укладывается. Зато все просто и ясно у него. А собственно, кто он для меня? Человек, который занят, связан семьей; который, видимо, никогда не решится на смелый шаг. Зачем ему это? Зачем ломать и осложнять свою жизнь? И без этого шага разве ему плохо? Ему не плохо. Ему прекрасно. У него, на зависть многим, две красивые женщины. Одна, Анна, хотя и постарше, но она всегда под боком, всегда рядом. С ней прожил большую часть жизни. Теперь она поднадоела. Другая, — продолжала рассуждать Полина, — это я. Прямая противоположность той — моложе, выше, полнее. Хотя точно известно, что большинство мужчин любят полных. Я не рядом, а за тысячу километров. Анна и я — противоположности. Вот, оказывается, почему ему нравилось повторять: противоположности не противоречат, а дополняют друг друга. Вот ведь как: мы дополняем друг друга. Для него это так. Ну и гусь! Ничего, мы тебе дополним, А. Л.! Завтра же позвоню в Киреевск подруге и скажу, что согласна на встречу с тем самым „кадром“, для которого высылала ей свое фото. Только бы нормальным мужиком оказался. А если он старше? Если ненамного — это даже хорошо: жизненный опыт больше. Интересно, какой он внешне? И почему женщины всегда так беспокоятся о внешности? Ведь хорошо известно, что „не все глаза красивы, но позорно судить по кожуре, забыв про зерна“. Пусть будет некрасивым, но обаятельным. Высокий? Брюнет или блондин? Андрей шатен. Нужен он мне, этот шатен! И Оленька, блондинка, тоже птичка хороша. Подруга называется. Вот, оказывается, в чем дело. Вот почему она его всегда так расхваливала. А я-то, дура, перед ней как на исповеди. А собственно, при чем тут она? Разве ей не приятно внимание такого мужчины? Каждой женщине лестно, что и говорить. Но пусть бы вместо Ольги уж кто-то другой оказался… Все рвется, все рушится. Видимо, не зря в народе говорят, что на чужом несчастье своего счастья не построишь. Да и зачем нам его строить? Есть ли теперь смысл? Завтра же поеду в Киреевск. Вернее, в конце недели. Позвоню подруге, и обо всем договоримся».

Полина приехала в Киреевск в субботу, после полудня. Всю дорогу, сидя в электричке, она представляла себе, как произойдет ее встреча с Мироном. Имя-то уж больно непривычное. Она поделилась с подругой своими сомнениями. Та ответила уверенно: «Зато человек хороший. Инженером на заводе работает. Квартира двухкомнатная. Гараж. Машина. Виноградник. В случае чего обменяешь свою квартиру, и с жильем нет проблем». «Проблема, — думала Полина, — в одном: каков же сам владелец необычного имени?» Она так переволновалась, что с лица у нее долго не сходил румянец, и Полина с сожалением чувствовала, как пылают щеки.

Мирон пришел к подруге Полины точно в назначенное время — в пятнадцать тридцать. Он оказался невысокого роста. Сравнивая его с Андреем, Полина сразу заметила, что Мирон ниже Андрея, но повыше ее, а это главное. И все остальное в нем было, можно сказать, «на уровне»: мягкие манеры, ровный, поставленный голос, необходимый кругозор и эрудированность. Модно одет, не навязчив… Однако уже в середине встречи Полина вдруг обнаружила: он мало улыбается и почти не смеется. И подумала: а почему же он до сих пор не женат? Конечно, не красавец. Сразу бросается в глаза округло-выпуклый, выдающийся вперед подбородок, тяжеловатая нижняя челюсть. Когда Мирон говорил — неторопливо, обдуманно, — эта челюсть как-то замедленно плавно отваливалась, обнажая выдвинутые вперед зубы. А зубы у него были как у хищника. Губы едва закрывали их. И когда Мирон начинал говорить, создавалось такое впечатление, будто он готовится кого-то заглотить, казалось, пройдет мгновение — и вот-вот послышится хруст… «Кого же он мне так напоминает? — мучилась в догадках Полина. — Из знакомых — никого. Но все-таки кого-то он очень напоминает. Кого? Почему-то в сознании вертится передача „В мире животных“. Почему? Почему? Вроде и манеры у человека по-своему обаятельны. И вдруг — „В мире животных“. Пустыня. Африка. Джунгли. Тропики. Вольеры с обезьянами. Не то. Что же? Хищники… Ив Кусто. При чем тут он? А при том: подводный мир. Теперь, кажется, вспомнила. Показывали крупным планом, как питаются хищные рыбы. И среди них эта самая, как же ее название… Вроде на „м“… Как Мирон… Ага — мурена! Мирон — мурена. У него тоже полусонный взгляд и обличье хищника. Он и в самом деле хочет скушать меня. Спасибо за откровенность, за то, что не скрывает своего желания. Ну что же, посмотрим, как это ему удастся. Все будет зависеть от меня. Андрей, наверное, между делом хотел и Ольгу съесть. А меня Мирон-мурена тоже хочет… Ну и пусть. Мужик опрятный, физически крепкий. Следит за собой. Почти как Андрей. При чем здесь Андрей? Андрей пусть теперь передает приветы „обворожительной“ Оленьке, моей ненаглядной задушевной подруге. Бывшей. А я вот тоже возьму и соглашусь, чтоб Мирон-мурена скушал меня. Вообще, надо признать, он совсем даже ничего. Был скованным, но теперь немного расслабился. Правильно Вера говорила: к нему привыкнуть надо. Я уже привыкаю. Совсем ручная скоро сделаюсь. Ольгу Андрей тоже приручал. А почему бы нет? У нее — чего не отнимешь, того не отнимешь, — вон сколько прелестей. Иконный лик, поразительная кротость, миндалевидные грустные глаза. Брови, как у цыганки. Фигура, как у чемпионки по гимнастике. В его вкусе. И в самом деле, для такой женщины мужчину завлечь — раз плюнуть. Но ведь Ольга моя подруга. И на тебе! Позарилась. Или он на нее? А если бы Андрей раньше увидел Ольгу, чем меня? Вопрос… Вероятно, у меня не было бы Алешки. Но и не пришлось бы переживать столько. А Ольгу тоже понять можно. И ей хочется счастья, пусть небольшого. Ласки хочется. Муж — дебошир и алкоголик. Бьет ее. Как чуть увидит, что она взглянула на кого-то не так, — сразу пускает в ход кулаки. Андрей не такой. Он сам говорил, что ни разу в жизни не ударил женщину. Но лучше бы он меня ударил, чем письмо Ольге писать… А после третьей рюмочки стало совсем легко. У всех языки развязались, руки длиннее стали. Вера, пожалуй, права: Мирон — мужик по-своему обаятельный. Говорить стал побыстрее, потихоньку в ход и руки пускает, делая это как бы случайно, невзначай. Эх, Мирон, Мирон! Хотя ты и мурена, но съесть меня тебе не удастся. Не могу. Не могу. Этот Андрей-предатель маячит в глазах, как привидение. Может, напиться? А там куда кривая выведет. А записочка-то, письмо-то, малюсенькое, но такое… такое… „Здравствуйте, Оля“. Дальше что-то о хлебницах. Потом о скуке. Видите ли, он соскучился о ней. Поэтому скоро приедет. „Целую Вас, такую обворожительную и необыкновенную. А. Л.“. Я тебе покажу обворожительную! Никогда не прощу. Никогда. Я ведь годы только и ждала тебя, предателя…»

Полине хотелось плакать, кричать, выплеснуть все, что накипело в душе. Но она понимала: кому это нужно, кому интересно? И разве за этим она приехала в солнечный город Киреевск, к своей школьной подруге Вере, которая вдруг засуетилась, засобиралась — оказывается, ей надо быстренько сбегать в детсад, забрать сына и переправить его к бабушке. Ах, плутовка эдакая!

У Мирона-мурены в глазах забегали довольные зайчики. А Вера, видя, что подруга расстроена, успокаивала:

— Это займет около часа. Я мигом. Не скучайте. — И она, радостно-приподнятая, включила магнитофон.

«Иди, милая, иди, — думала Полина. — Все равно нехорошо. И голова кружится. И все плывет, вот-вот перевернется. И в глазах все время мельтешит то Андрей, то Ольга-предательница. И клацают челюсти Мирона-мурены, вот-вот сомкнутся. И пусть смыкаются. Ведь Андрей и Ольга — это подлость и предательство. Ну, Мирон-мурена, считай, что тебе повезло. Он, видимо, не дурак. И по-своему обаятелен. Как у Чернышевского: лягушка тоже в своем роде прекрасна. Мирон, конечно, не лягушка. Он, возможно, хороший человек. И даже наверняка это так. К тому же люди типа Мирона-мурены всегда тактичны, всегда терпеливы. Этим и берут. Мирон не торопит события. Все видит своими мутными глазами и понимает, что не страстное влечение гонит меня в его объятия. Андрей и Ольга. Подлые предатели. А вот возьму и выйду замуж за этого Мирона. Всем назло. Чем не муж? Он вон какой крепкий, обкатанный, словно голыш. За таким жить действительно как за каменной стеной. На руках носить будет. И возраст лучше не придумаешь. Всего на семь лет старше. И работа у человека приличная. И квартира двухкомнатная. Да еще мать живет в однокомнатной. Проблемы с жильем — никакой. Вот тебе и Мирон-мурена. Хватка у него, по всему чувствуется, железная. Жаль вот только, челюсть… Ну и пусть! Ко всему можно привыкнуть. Люди-то привыкают. Привыкну и я. „Противоположности не противоречат, а дополняют друг друга“. Ольга и Андрей тоже дополняют друг друга. И кто бы мог подумать, что самые близкие тебе люди… Хотя в жизни, чего там думать, сколько угодно таких примеров, когда родные, близкие, любящие и любимые, предают, как говорится, ни за понюшку табаку. Однако надо что-то делать. А зачем мне инициативу проявлять? Пусть Мирон-мурена сам решает. Как он решит — так все и будет. Все в его руках. Ну, Мирон, действуй. Ты что думаешь, я железная?»

Мирон все больше смелел. Любезно угощал. Потом, когда выпили еще, пригласил танцевать. Он плотно прижимал Полину к себе, шептал что-то ей в ухо, жарко дышал. И она, не вникая в смысл его слов, согласно кивала головой. Когда музыка кончилась, кассету менять не стали, и наступила жуткая, укачивающая тишина. Полина испугалась ее. А Мирон-мурена, придерживая за талию, уверенно повел ее в соседнюю, утонувшую в голубом полумраке комнату. И она, не сопротивляясь, покорно следовала за ним до самой кровати. Разделись быстро. Плотный Мирон-мурена бросил Полину на постель, навалился всем телом… У нее перехватило дыхание. Все происходило так быстро и бурно, что подушки с кровати слетели на пол. Но вскоре этот шторм кончился, и Полина с горечью подумала: как все неприятно и непривычно, и обрадовалась, как спасению, тому, что об этом никто и никогда не узнает.

…Андрей доживал на даче месяц, когда ему, уже в который раз, позвонила на работу дочь.

— Пап, здравствуй! Как ты там? Мы тоже ничего. Я скоро уезжаю. На соревнования. Первенство Центрального Совета.

— Ну, желаю тебе, Светланка, успеха. Старайся. Когда перед судьями будешь кататься — улыбайся. Не держи на лице маску. Сбрось напряжение.

— Спасибо, папа. Ты когда домой вернешься?

— Не знаю.

— Что, это так серьезно? Вас нельзя одних оставить. Вечно что-нибудь нагородите. Приезжай домой, наверное, надоело в саду одному?

— Надоедать некогда. Пока еще там работы полно. А потом — в отпуск.

— Не забывай нас. И не принимай близко к сердцу мамину ругань. Она и на меня в тот день бочку накатила. И ходит сейчас злая, сердитая — не подступись. На себя не похожа. Ну ладно, папочка, до свидания. Приезжай домой, я по тебе очень соскучилась.

— До свидания, малышонок. Желаю тебе успеха!

В груди у Андрея защемило. «Взрослая совсем становится, — думал он о Светланке. — Жаль, что не вечно она будет с нами. Наверное, скоро замуж выйдет. Возле нее вон сколько парней крутится». Андрей понимал, что, как только дочка выйдет замуж, дома все будет по-другому: серо и грустно, словно оборвется какая-то живая нить между ними. «А правильно Анна говорит, в ней много моего. Ругалась даже: „Вся в тебя. Уж если что не захочет делать, хоть убей, не станет. Все по настроению, как и ты“. А чего она шумит? На то Светланка и дочь, чтобы нести в себе гены отца. Продолжать, развивать, улучшать то, что заложено в ней родителями. Что в этом плохого? Дети должны быть лучше нас. Будет ли Светланка лучше? Кое в чем она уже превзошла нас. Английским и немецким свободно владеет. В спорте неплохо продвигается. А чем, интересно, занимается сейчас Анна? Наверное, вяжет или читает…»

За это время он видел Анну всего один раз, когда ехал в набитом до предела трамвае на завод. Ему не понравилось, как она выглядела. Перекрашенные в темный цвет волосы заметно старили ее. Задумчивая и невеселая, Анна сидела, отрешенно глядя перед собой, нижняя челюсть отвисла, как бывает во сне. Андрея поразило лицо жены: в нем не было прежней свежести, раскованности, словно оно застыло, — Анна выглядела скверно и намного старше своих лет. Андрею было искренне жаль ее — все-таки не чужой человек. И он, взволновавшись, подумал: вот, значит, как отражаются на наших лицах такие не на жизнь, а на смерть семейные схватки. «А зачем? Зачем полезла в пузырь? Разве не знала, что я работаю всегда по настроению? Вот пришел бы как-нибудь с работы вовремя, отдохнул и все дела одним махом справил. Ведь не раз так и делал. Видите ли, ей надоело ждать. Вот и схлопотала. Сама мучается, и мне хорошего мало. Тоже выдумала: для дома я не стараюсь. А стройка в саду? Целый подвиг. Акт человеческого мужества…» Андрей вспомнил, как в дождливую, слякотную погоду, когда его друг и двоюродный брат жены уехали — им надо было на другой день, в воскресенье, выходить в первую смену, оба работали по графику, — он остался один, без подсобных, и продолжал кладку стен дома. В оцинкованной детской ванне, в которой купали Светланку, когда она была маленькой и когда они еще жили на частной квартире, теперь Андрей разводил и размешивал раствор, натаскивал на леса кирпичей и продолжал кладку без шнурка, на глазок, чтобы дело шло быстрее, чтобы не терять времени. Поспешность его сказалась: в тот день над дверью он забыл сделать сцепы, но потом поправился и дальше сцепы шли как положено: через два ряда. Усталый, голодный, растапливал затем в сараюшке небольшую, наподобие буржуйки, печурку, варил ужин и тут же валился спать. Чтобы выиграть время, домой не ездил. К ноябрьским праздникам стены были готовы. А седьмого и восьмого, опять один, выкладывал погреб. Да, милая Анна Алексеевна, ты права: дача не «для дома». Она построена для жизни. На всю жизнь. Нашу, наших детей и внуков. В нее я столько здоровья вложил, столько сил, что любое слово, которым ты старалась меня оскорбить, я принимал как вызов. Ишь что выдумала: «Ничего не делаешь для дома». Разве я мало сделал? После дачи даже смотреть не могу на любую строительную работу. Словно надорвался… Но раз ты не понимаешь этого — уеду. Уеду, и никаких гвоздей. Полина не будет корить за такие пустяки, как полка или выключатель. Хотя кто ее знает, может, и она такая? Или еще хуже. И вообще, куда ты поедешь, товарищ Андрей? К Полине? А как там с работой? Как будешь жить в квартире, где нет ничего приобретенного тобой? Зато есть Алешка. И все же… Андрей на миг представил себя в квартире Полины, и ему стало не по себе: он не мог жить там, где не овеществлен его труд — труд его головы, его рук, его души… Там все чужое. И он сам там никто. Нет, торопиться не следует. Потом, не исключено, может случиться так, что и не устроишься на свое прежнее место. Как же быть? Что делать? Сначала надо съездить туда. Уж очень долго молчит Полина. Может, нашла другого? Надо съездить. А потом видно будет. Да заодно и Анну надо проучить. Без него она поймет очень многое. А сам?

Он словно увидел Анну: вот она стоит в коротеньком сатиновом халатике, облокотившись на верстак с укрепленными на нем тисками, окрашенными в белый цвет. А вот Анна в черной юбке и голубой блузке, оживленная, веселая, позвала Андрея на кухню, протянула ему тарелку с капустой для гостей и сказала свою обычную в таких случаях фразу: «Подать не стыдно, и съедят — не жалко!»

Андрей и Анна помирились на втором месяце его отшельничества. Это произошло на другой день после приезда Светланки с соревнований, где она выполнила норму мастера спорта…

Вскоре Андрей уехал в отпуск. В санатории, казалось, все шло без перемен, в годами установившемся ритме: вечное движение — одни отдыхающие приезжали, другие отбывали: диеты, маршруты экскурсий, концерты тех же, правда уже состарившихся, артистов краевой филармонии, те же процедуры и кинофильмы. Изменений было совсем немного: в фойе обновилась мебель, появились новые люди среди обслуживающего персонала; небольшой фонтанчик, аккуратно выложенный из подобранных один к другому валунов, теперь не работал, и вместо бассейна с водой и рыбок, словно упреком людям, высилась лишь сухая проржавевшая труба с распылителем…

После оформления в приемном отделении Андрей поднялся в кабинет к Полине. Однако в кабинете вместо нее была другая женщина. Она и сказала ему, что Ермолина в больнице, объяснила, как туда проехать.

Расстроенный, Андрей вышел из санатория, купил цветов, фруктов и отправился в больницу, думая невесело: «Если у Полины что-то серьезное, она может пролежать долго. И Алешку не увижу… А как она меня встретит? Сколько времени не присылала ни единого письма. На что же она обиделась?»

Палата, в которой лежала Полина, находилась на третьем этаже, в самом конце коридора. Постучав, Андрей робко открыл дверь, переступил порог. В палате Полина была не одна. Но едва он приблизился к ней, две другие женщины поднялись и вышли.

— Здравствуй, милая! — он положил цветы на тумбочку.

Она отвернулась и покраснела.

— Оля у тебя милая. Обворожительная. — И заплакала. Сквозь слезы поинтересовалась: — Наверное, уже встречались?

— О чем ты? У меня никогда с ней не было ничего. Кроме деловой ее просьбы. Ты несправедлива ко мне!

Андрей хотел было взять ее руку, но Полина воспротивилась, отдернула ее и сама отодвинулась, глубже закутавшись в одеяло.

— Не трогай меня! И не ходи ко мне больше, предатель. Уходи! Оставь меня в покое! — Она снова заплакала, и лицо ее покраснело и заблестело от слез.

Андрей не знал, что ему делать, как вести себя, как убедить Полину в том, что ревность ее к Ольге — ужасная глупость, плод горячей фантазии. Он попытался доказывать это, но Полина зажала уши руками. И как раз в эту минуту в палату вошел мужчина в белом халате, видимо, врач, и попросил, чтобы больных не утомляли.

«Вот так, товарищ Лопатьев. Вы стали утомлять», — подумал Андрей, уходя от Полины. Но всю следующую неделю, пока она находилась в больнице. Андрей почти каждый день приходил к ней. А те несколько дней, когда они не виделись, он прогуливался возле дома Полины, рассчитывая встретить Алешку. Но ему и тут не повезло. Договорились, что Алешку приведет сестра Полины в день ее выписки. Однако на эту встречу не смог прийти сам Андрей. Утром, выйдя, как обычно, на гимнастику, он после упражнений начал бег по большому кругу по территории санатория и, поднимаясь от фонтана по ступенькам, поскользнулся, упал и ударился виском о парапет. В голове потемнело, зазвенело. Андрей разбил правую бровь и левую коленку. Травма головы могла быть и серьезнее — спасла шапочка, — тем не менее наложили четыре шва. К тому же у него оказалось легкое сотрясение мозга.

Несколько дней Андрей провел в постели, часами думая о том, как все неудачно сложилось. Лежать надоело до чертиков, одиночество угнетало. И тут, еще не выйдя на работу, его навестила Полина. Теперь, после того как он ежедневно навещал ее в больнице, она точно знала или, по крайней мере, поверила его словам: с Ольгой у него ничего не было. Мучаясь угрызениями совести за поездку к Мирону-мурене, она плакала от стыда, от обиды на то, что такая несчастливая уродилась. «Правильно говорят, — думала Полина, — не родись красивой, а родись счастливой. Может, вообще не встречаться больше с Андреем? Закончить всю историю на том, что уже было. И твердо, без раздумий, поставить точку на прошлом. Сейчас у меня одна задача — вырастить Алешку, и уж если судьбе будет угодно — устроить свою личную жизнь». Но тотчас память воскрешала встречи с Андреем. «Как он говорил: если врагов щадят, то друзей прощают. Интересно, а он бы простил меня за встречу с Мироном? Как он переживал нашу ссору. Даже похудел. А теперь и сам лежит в постели. Видно, крепко разбился. Четыре шва — это не шутка. Нет, поставить точку на отношениях с Андреем не получится. Легко лишь сказать. А если она не ставится? И все-таки надо попробовать. К чему такая жизнь? Следует более серьезно подумать о том, как устроить ее, пока молодая. Ему что, он может развлечься и с Оленькой. И хлопот никаких. Надо постараться избежать встреч с Андреем. Кстати, вскоре ему уже улетать. Видимо, все-таки судьба. Может, это и к лучшему?» Однако, едва представив, как Андрей, забинтованный, с сотрясением мозга лежит один, лежит и думает о ней, об Алешке, которому привез множество подарков, Полина вспыхивала от радости. Он думает, думает о них. Не чужие. И ей самой думать о нем так сладко и радостно. И она будет думать, пока может, и все эти дни будет встречаться с ним, пока есть возможность. Все равно больше такого ей не испытать: никого и никогда она так не любила. С такими мыслями Полина пришла к Лопатьеву.

Раскинув руки. Андрей лежал и неторопливо оглядывал стены, потолок, словно хотел там что-то найти. Он был в спортивном костюме, расстегнутом на груди, на правой брови — белая наклейка. Услышав стук в дверь, неохотно отозвался: «Войдите!» — продолжая лежать в прежней позе. Однако, уловив знакомый звук каблучков, быстро приподнялся и хотел было встать с постели, но Полина его остановила.

— Не надо, не вставай. Тебе еще рано.

— Ты поэтому пришла?

— Не будем об этом. — Она мягко удержала его. — Лежи. Не дергайся. Как ты себя чувствуешь?

Он кивнул головой.

— Нормально. — И, вглядевшись в нее, спросил: — Ты не сердишься на меня?

— «Если врагов щадят, то друзей прощают», — любил говорить один очень хорошо мне знакомый человек.

И оба улыбнулись.

Вместе Андрей и Полина пробыли почти до конца дня, и этого оказалось достаточно, чтобы восстановить мир.

Оставшиеся дни они провели в любви и согласии, и сердечно благодарили Веру, подругу Полины, которая, предоставив свою двухкомнатную квартиру в их полное распоряжение, ходила ночевать к матери. И все было бы, совсем хорошо, но у Полины в связи с этой квартирой нередко возникали неприятные воспоминания о Мироне-мурене, которому в горькую минуту своей жизни она отдалась здесь, в одной из комнат. В ее воображении порой всплывало лицо Мирона, его тяжелый подбородок. Полина глубоко вздыхала, стараясь скорее прогнать эти мучительные воспоминания своего недавнего прошлого.

Всего один вечер она провела с Мироном, но и те несколько раз, когда он зверем кидался на нее и всей своей тяжестью с силой вдавливал в постель, привели к горьким последствиям — пришлось делать аборт. Она тогда плакала, но не от боли — от слов, которые услышала от врача: «Не волнуйтесь. Детей вы еще нарожаете…»

Воспоминания бередили душу Полины. Чтобы избавиться от них, она ближе прижималась к Андрею, начинала ласкаться к нему и, если он не спал, затевала любовную игру с такой страстью, что доводила и себя и его до полного изнеможения. И однажды, в самый разгар ласк, когда оба уже не видели и не слышали ничего вокруг, они не заметили, как в комнату вошел Алешка, испуганный криками и стонами матери. Он подошел к кровати и сказал:

— Мама, ты так кричала, что я проснулся. И испугался. А зря. Сережка правду говорил — детей голыми делают. Вы мне сестренку сделайте. Братика тоже неплохо. Но я не знал, что это так больно. — С этими словами как ни в чем не бывало он направился в свою комнату.

Какое-то время Полина и Андрей лежали молча. Затем, опомнившись от потрясения, удивленно посмотрели друг на друга и сконфуженно заулыбались.

— Кто такой Сережка? — спросил Андрей.

— Соседский мальчишка. Лучший друг Алешки. Он постарше. Учится в четвертом классе.

— Поэтому и знает про все.

— Может быть. Но мальчишка хороший. Это он помогал мне научить Алешку читать. Но ты прав, — целуя Андрея, сказала Полина.

— В чем?

— Что надо запирать дверь.

— И свет выключать.

— Правильно. Хотя ты без света не любишь.

— Это как сказать! — Андрей дернул шнурок выключателя торшера и с грустью подумал, что уже поздно принимать меры предосторожности — послезавтра улетать. Не теряя времени, вновь раздвинул ноги Полины и, уже входя в нее, прошептал ей в самое ухо: — Давай, милая, попробуем и в темноте.