Уже третий день лил дождь. Утро было пасмурное и холодное. Смиренно, словно обиженные, плакали окна, где-то на крыше, высоко в ветвях деревьев свирепствовал ветер: почти не прекращаясь — бим-бом, бим-тон-бон — мягко и гулко тукал от ударов капель цинковый лист карниза, и вдруг, нарушая эту гармонию, изредка точно шальные обрушивались, скопившись под крышей, струи дождевой воды. До горизонта над городом клубились темные плотные тучи.

Андрею предстояла поездка на подшефный завод, где у директора собирался техсовет для обсуждения вопросов заканчивающейся на предприятии реконструкции, а ехать в такую мерзопакостную погоду да еще в дальний конец города никакого желания он не испытывал. «Если, — подумал Андрей, — такая бульварная слякоть продержится до завтра, — народу на демонстрации будет куда меньше, чем в прошлые годы. Что же это я совсем о Полине забыл. Как там она? Надо позвонить, поздравить. Закажу по срочному. Успею поговорить, а там увидим, что делать дальше. Может, когда выезжать, погода и прояснится. Сколько раз так бывало».

При мыслях о Полине настроение заметно улучшилось. Ощущая некоторую приподнятость чувств, Андрей все же старался не суетиться; неторопливо снял трубку, набрал нужную цифру, потом назвал телефонистке пароль и стал ожидать длиннющего зуммера — междугородного. И хотя он и обещал Полине, что их прошлогодняя встреча не будет последней, теперь Андрей не был твердо уверен в том, что она состоится. Не все складывалось в пользу их встречи: нарушив все планы, неожиданно затянулась работа с прибором; предполагается поездка за границу, к сожалению, еще не окончательно ясно когда. Причин различных было немало, но все же в душе, где-то на самом донышке ее, теплилась надежда, что они с Полиной увидятся, может, и не очень скоро, но увидятся обязательно. А своим предчувствиям он верил, они еще никогда его не обманывали.

Неожиданно вздрогнул и задрожал от напряжения телефон, как чайник, из которого убегает закипевшая вода. Андрей схватил трубку, прижал ее к уху, и сердце сладостно дрогнуло, и еще сильнее заколотилось оно, когда их разговор окончился: Андрей был обрадован — Полина ждет ребенка. В душе его вспыхнули надежды, что в этот раз там, далеко, за тысячи верст, у него и в самом деле появится сын. «А если не сын? Все равно, кто бы ни был, ты — отец, и тебе положено проявлять заботу о потомстве. А все-таки будет хорошо, что Светланка станет не одна. Под старость, пожалуй, можно попытаться раскрыть ей эту тайну. Только одной ей. Интересно, как она воспримет ее? Но сейчас об этом рановато мечтать. Надо думать о том, как вначале купить, а затем отослать все для малыша, чтобы никто ничего не заподозрил. Как же это сделать? А просто. Следует лишь посоветоваться прямо здесь, на работе, с одной из женщин, которая в годах уже и знает все, что надо покупать в таких случаях, и сказать ей, что это для друга, самого лучшего друга, на крестины сыну. Нет, ее не проведешь! Она к жене заставит обратиться. Подозрение возникнет. И само обращение к ней — уже повод для этого. А собственно, зачем лезть со своими заботами к кому-то? Разве наши советские продавцы не знают, что требуется для маленького? Знают».

На совещание Андрей не ехал, а летел словно на крыльях. Ему было жарко, душа его пела, и угнетающего воздействия эта гнусная, промозглая погода, которая как на зло установилась перед маем, на Андрея не оказывала.

…Вскоре после праздника в одном из ящиков рабочего стола Андрея, аккуратно свернутые, лежали покупки для новорожденного. А как все отправить? Узнать у знакомых, может, кто поедет в «Голубую Русь»? Нет, лишнее афиширование. Да и кому захочется брать такой груз? Сделаем проще: посылкой. И напишем на ящике, на обычном фанерном ящике, что продают на рынке пенсионеры, фамилию нужного нам адресата: Ермолиной Полине. Разве это возбраняется? Мало ли кто прислать может: родственники, знакомые, близкие, свои, чужие — все равно, только шли, чтоб работа для почты была. И нет проблемы. А там, глядишь, и с отпуском подфартит.

Однако все мечты об отпуске Андрею пришлось оставить, хотя и не окончательно, но на время, которое потребовалось ему, чтобы лично завершить наладку и пуск автоматической линии с разработанным им вибробункером. Тут, хочешь не хочешь, не уедешь — сам в этом больше всех заинтересован.

Андрей почти безвылазно находился на заводе. Он обосновался прямо на участке, в конторке начальника, на зашарпанном диванчике, какие неизвестно где и когда выпускали, и не однажды бывало так, что, прикорнув на часок-другой, снова шел на линию, к вибробункеру, где закавык различных случалось немало. Многое пришлось пережить ему за это время. Зато в конце года, когда все было закончено и в бухгалтерии произвели перерасчет, на руки Андрею причиталась солидная сумма, из которой он без ущерба для семейного бюджета мог выделить и Полине, чтобы поддержать ее, пока она не работает. Андрей понимал, что посылать деньги Полине от него никто не требовал. «К чему вся эта затея? — спрашивал он себя. — На худой конец у нее есть мать, есть отец, которые, и сомневаться нечего, помогут всем, что у них есть». Но Андрей не мог так просто отмахнуться от происходящего в его жизни. И смело, без утайки, даже с гордостью за все, что было хорошего, просил Полину в письме, а потом еще раз по телефону, чтобы отца не вздумала скрывать. «Назови его, — советовал и требовал он. — Алешкой. Хорошо звучит: Алексей Андреевич Лопатьев». И Полина обещала так и поступить, когда ребенок родится.

Посылая деньги Полине, Андрей впервые в жизни утаил от семьи крупную сумму. Понимал, что не обеднеют от этого. Ведь зарплату он отдает всю.

Листки календаря медленно убывали, и каждый прожитый день был наполнен у Лопатьева нетерпеливым ожиданием сообщений от Полины. И вот однажды Андрей, зайдя на почту, вылетел оттуда как на крыльях: в открытке, которую он получил от Полины, она сообщала ему, что у него родился сын. «Назвала его, как ты и просил. Алешкой, Алексеем Андреевичем. Вес хороший — три четыреста пятьдесят. Беспокойный, зевластый. Все. Целую. П. Е.». «О фамилии Полина почему-то не написала, — подумал Андрей, но тут же отогнал от себя ненужные сомнения. — Все-таки она молодец! Надо же, какой крепыш!»

Последующие дни для Андрея выдались особенно суматошными, но это было для него приятным, успокаивающим фактором. Он стал беспрестанно думать об отпуске, готовиться к нему; ему хотелось повидать сына, потутушкать его, хотелось увидеть и Полину, о которой после звонка и особенно после открытки Андрей стал думать более часто, представляя себе, какой она стала. Все мечты его были связаны только с отпуском: побыстрее дожить бы до него! Скорее бы уехать. Ему временами даже не верилось, что все это наяву.

Анна не могла не заметить приподнятого настроения, в котором находился в последнее время Андрей. «Видимо, в ожидании предстоящей встречи! — внутренне негодовала она. — В отпуск готовится. В «Голубую Русь» поедет. Как магнитом тянет туда. Не иначе, как завел там кого-то. Словно на крыльях летает. Дома все мужицкие работы переделал: ручку на двери в кухню заменил, проолифил и покрасил трубу в ванной, из лоджии все ненужное в сад отвез, новый шланг для распылителя поставил. Такое с ним бывает не часто: лишь по настроению. А что в отпуск собирается, когда поедет — об этом ни слова. Тайком путевку выкупит, а потом, как всегда, объявит: „Вот горящую предложили. Отказываться, сама понимаешь, смысла не было. Желудок да и печень пошаливают. Изжога проклятущая замучила. Особенно с соленого и жирного. Поесть нельзя“. А пошаливает-то, видимо, сам. Нет, определенно там у него кто-то есть. Надо поговорить с ним».

Анна всегда умело выбирала момент для трудных разговоров — когда у Андрея было хорошее настроение. В этот день он вернулся с работы около восьми вечера, довольный, в руках два журнала — «Огонек» и «Техника молодежи»: был на почте, где отправлял посылку Полине.

Накрыв на стол. Анна спросила как бы между прочим:

— Ты когда в отпуск собираешься?

— Наверное, в конце года. Вот закончу все работы на заводе, пустим вторую линию — и тогда скажу точно.

— Это что, в конце ноября?

— По всей вероятности. Как путевку достану. Пока ее нет. — Андрей подумал, что и в самом деле надо заниматься этим уже вплотную: сходить к сестре жены Травкина. Завмаг обещала помочь и пока еще ни разу не подводила.

— Меня не приглашаешь? — Анна пытливо, слегка улыбаясь, посмотрела на Андрея: знала, что утвердительного ответа не услышит. Да и ехать она никуда не собиралась — обещал нагрянуть Шурик, ее брат, приславший телеграмму, которую она Андрею не показывала.

— Я приглашал тебя раньше. В прежние годы. Забыла? А я не забыл, как ты наотрез, категорически отказывалась ехать со мной.

— Сам виноват: пил тогда. Мало удовольствия смотреть на пьяную физиономию.

— Я и теперь пью.

— Воду, — съязвила Анна.

— Вот именно. Так что квиты. К тому же извини, дорогая, бумаг целый портфель готовлю. Работать планирую. Над докторской. Может, закончу, — попытался уйти от разговора Андрей.

Но Анна не отступала.

— Знаем мы твою докторскую. Завел, поди, блондинку. Из местных или с кем договариваешься? Это факт, что завел. Уж больно стало нравиться одному ездить. Обязательно завел кого-то. Полную, видимо, выбрал.

— Это почему?

— Потому что возвращаешься из отпуска и всегда удивляешься, когда меня обнимаешь. — Она изобразила Андрея сладким до приторности голосом: «Ты, Аня, что-то без меня похудела?» Нет, милый, не я похудела. Это там, где ты отдыхал, у тебя цыпочка слишком полная. Молодая и полная. То-то я смотрю, почти каждый день бегать на стадион стал. Душ принимаешь. Готовишь себя. И весь светишься, как старый начищенный самовар.

— Готовлю! — бросил с раздражением Андрей. — Надо быть справедливой. Ты же прекрасно знаешь, что я все время живу по системе. Каждый день стараюсь ее выдержать. Бег, контрастный душ — это же давно началось. Так что нечего тебе выдумывать. Крылья у меня от другого. На днях узнал, что за границу поеду. Вот и радуюсь.

— Ладно, не заливай, Андрюша. Это началось после первой же твоей поездки.

— А ты радуйся, что у тебя муж такой. — Андрей вспомнил, что именно так оно и было. Это тогда, после второго года знакомства с Полиной, он сказал Анне, что она похудела. Ответ жены ошарашил его: «Нет, милый, я прибавила на полтора килограмма. А та, что у тебя на юге была, видимо, слишком полная».

Анна с укоризной, печально ответила, как будто соглашаясь:

— Я и радуюсь, что такого воспитала. Видный, ухоженный. К тому же кандидат наук. Ученый, одним словом. Одет с иголочки. А с кем ты стал таким? Со мной. Ведь это я, дурочка, когда-то шваброй пятнадцать комнат на химфаке драила. Все для тебя старалась, волтузила как одержимая. Чтобы ты кандидатскую защитил. А Светланку как водила в детсад? На животе, на руках одна таскала. Боялась оторвать тебя от дела. Теперь руки у меня как чуть что, так и болят, ноют, спасенья нет. И все хондрозы, радикулиты вот у меня откуда. А для тебя, конечно, я теперь стара. К молодым потянуло. Ну смотри мне! Если узнаю… На меня ведь тоже мужики еще глядят. Им нет дела до моего хондроза.

— С подруг пример берешь?

— Хотя бы.

— Нашла чем хвалиться. Они у тебя все разведенные. Только и ждут, чтоб кто-нибудь на них глаз положил. Ни одной путной.

— Ты не трогай моих подруг. Они не хуже тебя.

— Кто? Эта Антонина, что ли? Майора бросила, за полковником бегает. За стариком.

— Сам ты старик.

— Она бы обрадовалась такому старику. А ты, я смотрю, в последнее время с ней очень сдружилась. Тоже к военным потянуло? Коробочки конфет, духи появились. Не он ли тебе дарит?

Анна покраснела.

Андрей знал, что лгать она еще не научилась. И не хотела. И вслух сказал о своих подозрениях:

— Значит, это военный тебе звонит. То-то я возьму трубку, он сопит, а не отвечает.

— Это Светланкины друзья.

— Нет, извини уж! Если кто Светланке звонит, он называет себя. Это наверняка твой золотопогонник. То-то, смотрю, ты души не чаешь в этой Антонине. Париться с этой квашней ходишь. А потом чай к ней пить бегаешь. И до десяти вечера. С хунтой связалась? Ну, валяй, валяй! Мы тоже в долгу не останемся. Видите ли, на нее мужики заглядываются. Я тоже могу глаз положить на кого-нибудь.

— Ну и клади! И не пугай меня. Могу и без тебя обойтись. Свет на тебе клином не сошелся. Тоже мне пуп земли выискался. — Лицо Анны сделалось неприязненным, до неузнаваемости чужим.

— Вы посмотрите на нее! Только посмотрите, какая смелая объявилась. Ты мне не очень. Я могу и поучить! — Андрей сделал шаг навстречу, хотя знал, что ничего не сделает: он ни разу в жизни не поднял руки на женщину.

На шум вовремя выбежала из своей комнаты Светланка.

— Ну что вы делаете? Зачем вы ругаетесь? Чего вам не хватает? Вы обо мне забываете. Вы же больно мне делаете! Ну, папа, мама, умоляю, как вы не понимаете! Подумайте же обо мне. Я ведь не железная. Вы мне оба нужны. Будьте хорошими! — И она заплакала навзрыд.

Анна махнула Андрею рукой, указывая на дверь, и подвела итог:

— Все из-за тебя, упитанный, но не воспитанный.

Андрей не заставил себя уговаривать и сразу ушел к себе в комнату, переоделся, положил в портфель кое-что из продуктов, бутылку водки, электробритву и отправился, как и всегда в таких случаях, в сад. Еще не успокоившись, он и дорогой продолжал думать об очередной стычке с женой.

«Ну зачем мы так? Чего не хватает? Так и в самом деле можно не знай чего натворить. А полковник или кто там, вероятно, имеется. Это уж совсем никуда не годится. Ну пусть где-то что-то и случится. Все мы не без греха. Но зачем давать домашний телефон? Может, она решилась на развод? Вряд ли. Сама говорила, что теперь уже поздно. Раньше надо было это делать. Как бы там ни было, а ругань такая ни к чему. Светланка из себя выходит. Теперь надо ее успокоить, нести себя в последующие дни наилучшим образом. Пожалуй, завтра или на днях к сестре жены Травкина все-таки заехать нужно. Обещала книжек хороших достать. Куплю. Светланка вон как любит книги. — Он представил, как дочь, сосредоточенно-довольная, листая, рассматривает новые книжки. — А Алешке кто и что купит? — выскочила вдруг сама собой неожиданная мысль. — Да разве в этом дело? Быстрей бы в отпуск», — затосковал Андрей, подходя к остановке. Ему захотелось выпить и хорошенько выспаться, чтобы на работе не выглядеть расстроенным и усталым.

Задумавшись, он почти грудь в грудь столкнулся с Тамарой, той самой гимнасткой, из-за которой когда-то рухнули его мечты о сыне, а потом все вообще пошло по другому руслу.

— Здравствуйте, Андрей Васильевич! Сколько лет, сколько зим! — Она стояла перед ним, не уступая дороги и не пропуская вперед. Видя растерянность Лопатьева, поинтересовалась, усмехаясь: — Что молчишь? Или не узнаешь?

— Здравствуй, Тамара! Извини, пожалуйста, не ожидал. Вот задумался, шел. Как живешь? — спросил Андрей.

— Долго рассказывать. А тебе это неужели интересно? — Она пытливо вгляделась в него. — Мне, может, по наивности казалось, что у тебя действительно должен быть интерес ко мне. Ведь когда-то он был неподдельный. И, сам знаешь, немалый. Неужели ничего не осталось, Андрей Васильевич?

— Я этого не сказал. — Андрей на всякий случай осмотрелся по сторонам: знакомых никого не увидел. Немного успокоился и вслух пояснил: — Но сегодня у меня скверно на душе. И, если честно, мне не до сантиментов.

— Что так грустно? Неужели с женой поругался? — напрямую спросила Тамара. Лопатьев ей был небезразличен. Тем более сейчас. Уже три месяца как от нее ушел муж, и с тех пор у нее не было мужчин. А при ее темпераменте это было проблемой, и немалой. Поэтому перспектива провести вечер с Андреем и вспомнить прошлое показалась ей очень заманчивой. Она не сомневалась, что своего добьется и, продолжая игру, повторила вопрос: — Так что, права я?

— Права. Поскандалили, — признался Андрей.

— Подумаешь, беда. От этого еще никто не умирал, — успокоила его Тамара и полюбопытствовала: — И далеко ты направился залечивать душевные раны?

— В сад.

— Есть место поближе. Там тоже имеются больные, раны которых еще не залечены.

— Интересно, где такое место.

— У меня. Ты еще не забыл мой адрес?

— Нет, помню. А как же муж? — Андрей после одной из встреч с Тамарой знал, что она вышла во второй раз замуж.

— Он бросил меня. Три месяца назад. И я думаю, Андрей Васильевич, в этом больше ваша вина, чем моя.

— Не понимаю. При чем здесь я? — Андрей даже приостановился от удивления.

— Мы что, так и будем выяснять свои отношения на улице? — не отвечая на вопрос Лопатьева, спросила Тамара и, посмотрев на него в упор, с вызовом добавила: — У меня тоже скверное настроение. Предлагаю пойти ко мне. Посидим, поговорим душевно. Всего одна остановка. Можем пешком. Я знаю, согласишься.

Подумав, что до сада добираться долго, и ощущая все-таки желание выяснить причину предъявленного ему обвинения, Андрей согласился, из предосторожности предупредив:

— Только не пешком. На трамвае. — Идти ему не хотелось по двум причинам: во-первых, боялся встретить кого-нибудь из знакомых; во-вторых, мечталось побыстрее выпить и расслабиться, избавиться от давившего груза обиды на жену.

В трамвае народу было, как и всегда, много: а что поделаешь — центр города. Андрей говорить был не расположен. Он выбрал на задней площадке место и, прижавшись к бедру Тамары, думал о том, что сейчас опять совершает очередную глупость, вернее ошибку, что едет к третьей женщине в его жизни. Одна, Анна, сейчас, наверное, ругает его на чем свет стоит. Ну и пусть нервничает, так ей и надо. Не будет заводить, устраивать скандалы. Это ей урок. А вот другая, Полина, сейчас за тысячу километров. И не надо винить себя, что едешь к Тамаре. Можно не сомневаться, у Полины тоже кто-то есть. И не исключено, что тот самый грек с русской фамилией. Надо было видеть, как он тогда посмотрел на нее! Переглянулись — и Полина тотчас покраснела, а чтобы не выдать себя, моментально ушла. А потом, когда он спросил ее при встрече: «Этот грек, у вас с ним связь или что? Он так на тебя посмотрел. Я даже возревновал», — Полина ответила с явным вызовом: «Я же не спрашиваю тебя о твоей личной жизни, о жене, например? И прошу тебя не задавать глупых вопросов!»

«Все может быть, — продолжал размышлять Андрей. — Ну и пусть. Она — с греком, я — с Тамарой. А что поделаешь? Все мы люди. И ничто человеческое нам не чуждо». И, почувствовав, как Тамара сжала ему руку, направился следом за ней к выходу из трамвая.

Так, не разговаривая, и подошли к ее дому. Она жила на третьем этаже, в двухкомнатной квартире, которая досталась ей в наследство от бабушки.

Разделись, вымыли руки. Тамара предложила поужинать на кухне, где все под рукой и не потребуется лишней беготни.

Андрей не возражал. Он с интересом наблюдал, как быстро Тамара раскинула белую скатерть и выставила имеющуюся у нее снедь. Вложил и он свою долю: из портфеля вынул банку ветчины и бутылку «Столичной».

— Что будешь пить? — спросил Андрей, увидев на столе бутылку коньяка.

— Неужели забыл, что мне нравится?

— Давно не встречались. Может, изменились вкусы. Все течет…

— Нет, не изменились! — с готовностью принимая от него налитую до краев рюмку коньяка, подтвердила она. — А сам?

— У меня тоже не изменились. — Андрей поднял рюмку водки и предложил просто: — За встречу!

— За встречу! — поддержала Тамара.

Когда выпили по третьей и съели по бифштексу с рисом. Тамара без всяких условностей пригласила его переместиться в спальню. Она видела, что Андрей уже успокоился, расслабился и даже несколько раз в течение ужина похотливо взглядывал на ее округлые колени. К такому продолжению вечера Тамара была готова. Она приняла душ, едва они зашли в квартиру, и этим немного успокоила себя. На кухне она появилась в одном голубом халате и то и дело будто ненароком обнажала свои прекрасные ноги.

Теперь уже все шло как по маслу. Тамара обхватила Андрея за шею, и они начали целоваться. Он моментально почувствовал острое желание. И когда Тамара сбросила с себя халат и предстала перед ним обнаженной, Андрей, не раздумывая, начал сбрасывать с себя на стул, на пол свою одежду. Смахнув покрывало на тумбочку, Тамара нырнула под одеяло; Андрей — следом. Он хотел было для начала поласкать Тамару, но она остановила его:

— Давай сразу! Скорее! Я умираю!

Андрей был в небольшом подпитии, и Тамаре это нравилось: значит, не кончит долго, а это то, что сегодня требовалось.

Он плавно, как в сметану, вошел в нее и начал неторопливые толчки, доводя ее до исступления. Когда она кончила в четвертый раз, Андрей почувствовал, что подходит, заработал быстрее и по привычке полез под подушку за тряпочкой, но ее там не оказалось. Тогда он схватил край пододеяльника, но Тамара с силой вжала его в себя, прошептав: «Можно, можно…»

После душа оба лежали довольные. Андрей заметил, как налились груди Тамары, стали большими, упругими. Раньше они были меньше. Погладив их, спросил:

— С чего это?

— Все в них идет. Детей-то нет.

— Почему?

— Из-за тебя. Помнишь, как мы с тобой первое время?

— Ну-ка, ну-ка, расскажи. Почему из-за меня? Это поклеп и не иначе.

— Правда жизни, а не поклеп. Помнишь, как первый раз было? Я тебя предупреждала тогда, что боюсь, — можно залететь. Но ты успокоил меня: дескать, не волнуйся, я в тряпочку. С этой тряпочки все и началось. Но теперь уже все в прошлом. Я тебя прощаю: сегодня ты был на высоте. — Она обняла Андрея и прижалась к его груди, целуя, подумала: «Хорошо бы возобновить такие встречи. Раза четыре в месяц, а там видно будет. Надо дать ему ключ от квартиры. Пусть приходит, когда ему вздумается».

Андрей тоже лежал и вспоминал, как все произошло в этой комнате в первый раз, когда он не смог достать презервативов, которые в то время были в дефиците. Тамара предупреждала, упрашивала: «Андрей, я боюсь! Вдруг залетим». — «Не волнуйся, — успокаивал он. — Я успею». А когда у него подошло, он вспомнил про тряпочку слишком поздно.

Теперь Андрей понимал, какую тогда он совершил оплошность и, сожалея об этом, спросил виновато:

— Я вспомнил. А что же дальше было?

— Из-за твоей нерасторопности, дорогой Андрей Васильевич, я и обрекла себя на одиночество. После аборта врач мне сказал, что детей у меня больше не будет. Два раза выходила замуж, и оба раза мужья уходили, вернее, — уточнила Тамара, — бросали меня, когда узнавали, что я не могу иметь детей.

Выслушав ее, Андрей приподнялся на локте, заговорил:

— Милая Тамара, я же просил тебя тогда? Я хотел, чтобы ты родила. Ты не согласилась. А зря. Еще неизвестно, как бы сложились наши отношения. Одно могу сказать твердо: ребенка своего я бы не бросил. А уж если бы сын родился, вообще вопрос мог бы решиться совсем по-другому. Как говорил наш великий земляк, «зверя надо искать в себе». — И Андрей, подложив под голову руки, замолчал.

Тамара тоже молчала, думая, должно быть, над его словами. Ей и в самом деле было о чем сожалеть. Напрасно она не поверила тогда в искренность его намерений. В душе она ругала себя. Однако, не желая больше расстраивать себя тяжелыми воспоминаниями, она обняла его, поцеловала и произнесла:

— Прошлого уже не вернуть. Будем довольствоваться настоящим. И пусть длится оно как можно дольше. Пойду поставлю чайник. Будем пить чай с вареньем. А потом продолжим то, что здесь было. Не возражаешь?

— Нет, — охотно согласился Андрей.

Тамара небрежно накинула халат и походкой удовлетворенной женщины отправилась на кухню. Вскоре оттуда последовало ее приглашение к столу.

Чаепитие им понравилось, оно было весьма нестандартным. Андрей, чтобы не одеваться, взял один из халатов Тамары и рукава его крепко затянул на талии, выше пояса. Увидев его, она улыбнулась и, погладив мускулистую грудь Андрея, сказала, что выглядит он неплохо.

Они уселись рядом, касаясь ногами друг друга, и, когда выпили стакана по три чая, обоим стало жарко. Первой сбросила халат к себе на колени Тамара, представ перед Андреем, как некое скульптурное изваяние.

— Ты как богиня! — не лукавя сказал он с восхищением, нагнулся и поочередно поцеловал ее крепкие, высокие, как у девушки, груди.

— Жарко! Подожди. Не спеши с поцелуями. До главного еще далеко. Я ужасно проголодалась! — призналась Тамара.

— Я тоже! — с готовностью поддержал идею Андрей, которому тоже хотелось есть, но он стеснялся сказать об этом первым. А сам не прекращая все целовал и целовал ее груди, гладил бедра.

— Дорогой, не отвлекайся от ужина. Для поддержания тонуса сначала нужно поесть как следует. — Тамара на мгновение задумалась, потом продолжила: — Если мне не изменяет память, ты любишь жареную колбасу с яйцами? — Ожидая ответа, она все больше таяла от мужской ласки.

— А ты разве не любишь? — спросил Андрей и улыбнулся, чувствуя, как истомой отвечает на его ласки ее тело.

Тамара засмеялась и легко поднялась. Оставив халат на табурете, она голой принялась готовить любимое кушанье Андрея, которое нравилось и самой.

С аппетитом поели и немного выпили, на чем настояла Тамара. Ей хотелось, чтобы Андрей снова оказался в небольшом подпитии. Потом, поговорив о своих делах, вернулись в спальню.

— Давай потанцуем? — предложила неожиданно Тамара. — Ведь у нас сегодня праздник. Пусть же он продолжается.

— Я тоже за продолжение, — поддержал ее Андрей. — Однако лучше, если ты станцуешь одна! Покажи, как ты выступала на соревнованиях. Танец с лентой или с булавой.

— Идет! — охотно согласилась Тамара. Она перетянула лоб белой лентой, зарядила магнитофон нужной кассетой, взяла в руки широкий офицерский ремень, наследство от последнего мужа, и пояснила: — Танец с ремнем. Включай!

Посмотрев, какой прекрасной она застыла в исходном положении, Андрей, в который раз восхищаясь ее фигурой, с грустью подумал, что, согласись она тогда родить ребенка, еще неизвестно, как бы сложилась его судьба, их отношения. Возможно, он и не поехал бы тогда в санаторий «Голубая Русь» и не встретил там Полину.

— Ты что, уснул? Или потерял дар речи? — вывела его из раздумий Тамара. Довольная произведенным впечатлением, приказала: — Включай, Андрюша!

Лопатьев торопливо нажал клавишу, раздались первые звуки мелодии — это была «Бесаме мучо». Очарованный происходящим, он не мог оторвать восхищенного взора от роскошной женщины, которая могла стать не только матерью его ребенка, но и праздником жизни для него самого.

Под чарующую музыку песни Тамара вдохновенно летала по комнате, она то замирала в необычно красивой позе, то, вскидывая руки или ноги, быстро перемещалась в прихотливом танце кругами по комнате. Наконец она приблизилась к Андрею, ее руки вместе с ремнем взметнулись над ним, и, ловко опустив ремень вдоль талии Андрея, она притянула его к себе. Ее груди упирались в его грудь, она жарко дышала и в упор смотрела ему в глаза — властная, красивая и желанная. И Андрей не раздумывая подхватил Тамару и тут же повалил на кровать…

И опять все было прекрасно. Насытившись любовью, они по очереди приняли душ, потом напились чаю с вареньем и коржиками и, довольные друг другом, как любящие супруги, легли спать, нежно лаская друг друга и тихо разговаривая.

— Значит, выступать закончила. А где работаешь? — поинтересовался Андрей.

— Тренирую две группы. Одна на фабрике, другая — на заводе. Там побольше девушек. А ты все на старом месте?

— Да, пока оно меня устраивает. Но есть вариант — получать в четыре раза больше. Хотя окончательного решения я еще не принял. Да и обстоятельства пока не подпирают, — пояснил Андрей.

— Интересно, где такое место? — не скрывая любопытства, поинтересовалась Тамара.

— Скажу потом, когда буду устраиваться. Телефон твой знаю. Позвоню, и мы обмоем мою новую работу, хотя до этого надо еще дожить. А теперь, — предложил Андрей, — давай спать. Мне завтра на завод ехать.

— Ты еще придешь? — задала волновавший ее весь вечер вопрос Тамара, думая о том, что было бы прекрасно, если бы такие встречи повторялись почаще.

— Мы еще не расстались, — улыбнулся в ответ Андрей и, заметив разочарование в ее глазах, успокоил: — Наверное, через неделю.

— Хорошо. Пусть будет так. Я дам тебе ключ. Он на тумбочке. Брелок у него особый — русалка. Считай меня своей русалкой. Буду ждать с нетерпением, — призналась Тамара. — Мне так хорошо с тобой. И спокойно. Ни о чем думать не хочется.

Она прижалась к нему, закинула на него ногу и замолчала, тайно мечтая о будущих встречах с Андреем. Такие отношения вполне бы устроили их обоих. Его, если он надумает уйти из семьи, могут и из партии выгнать с треском, а заодно и с работы. А ей было и так хорошо. Встречи три-четыре в месяц — вполне достаточно! С этими тайными мыслями Тамара и уснула.

Андрей проснулся первым. Умылся, побрился и стал собираться на работу. На завтрак Тамара отварила ему пару сарделек, соорудила бутерброд с маслом и сыром и приготовила большой бокал кофе с молоком. И когда он ел, глядела на него любящими и преданными глазами.

Уже в прихожей, расставаясь, снова говорили о предстоящей встрече, которую планировали надолго не откладывать. Как и обещала. Тамара вручила ему ключ, в шутку напомнив:

— Знай, это не только от квартиры. — Положив правую руку на сердце, добавила: — С нетерпением буду ждать.

Они обнялись, крепко поцеловались и расстались довольные друг другом так, как никогда раньше.

Всю дорогу до завода Андрей думал о том, что ему только что пришлось пережить еще один скачок восстановления непрерывности в своей жизни. И на душе от этого все еще оставалось сладостное ощущение. Воскрешая в памяти прошедшую встречу, он понимал, что Тамара теперь стала совсем другой: куда подевались былые капризы. Делай с ней что угодно и как угодно. Только бедрышками повиливает, не то что раньше: «только в нормальной позе», «только с предохранением», «только шампанское». Жизнь, видимо, потрепала ее порядком. Подумав об этом, Андрей невольно ощутил некоторую досаду, что и он оказался к этому причастен. И все из-за тряпочки, которую не сумел найти вовремя, вернее, из-за презерватива, который негде было купить.

Представляя себе будущую встречу с Тамарой, которую он планировал провести до отпуска и отъезда в Лисентуки к Полине и Алешке, Андрей и не предполагал, что сбыться его мечтам было не суждено. В составе особой бригады специалистов он срочно был отправлен за границу для оказания технической помощи одной из стран Ближнего Востока. Он вернулся оттуда лишь через полгода, загорелый, подтянутый, что ему шло и делало его значительно моложе. Уладив наскоро свои семейные отношения, Андрей позвонил Тамаре. Предвидя ее удивление, он слегка улыбался. Однако в трубке послышался сердитый мужской голос:

— Вам кого?

— Мне Тамару! Это из завкома звонят. По поводу формы для девушек из ее группы, — пояснил Андрей и на всякий случай уточнил: — А с кем я разговариваю?

— Это муж.

— С каких пор? Она у нас была холостая.

— Пятый месяц, как мы поженились.

— Поздравляю! — сказал Андрей и тут же попросил: — Передайте ей, пожалуйста, чтобы зашла в завком. — И положил трубку, не дожидаясь ответа.

Мечты о вечере и танце с ремнем улетучились как дым. Тамара, должно быть, устав ждать его звонков и выяснив на работе, что он находится в длительной командировке, в третий раз вышла замуж, и встреч с ней в таком случае ни в скором настоящем, ни в далеком будущем, видимо, не предвидится. «Хотя, — подумал он, — если она догадается позвонить мне на работу, можно будет съездить с ней в сад». Однако Тамара не звонила, и Андрей решил, что она обиделась на него за то, что, уезжая в командировку, он не предупредил ее. Она чувствует свою правоту, поэтому и не проявляет инициативы. Что ж, еще один разрыв непрерывности в их отношениях. Пережить его у Андрея было время. И главное, что помогло ему в этом, — работа: требовалось срочно подготовить к сдаче новый прибор. Дни летели незаметно. И его ничто так не волновало, как работа, за которую он как начальник отдела нес персональную ответственность.

Тамара позвонила ему через месяц и сказала, что готова встретиться и обо всем переговорить. Андрей обрадовался ее звонку и ответил, что постарается не затягивать с этим и буквально на днях, как только закончит сдачу нового прибора, позвонит ей.

И в самом деле через три дня, отметив приемку изделия. Андрей явился домой в изрядном подпитии, а этого Анна терпеть не могла: она моментально устроила ему скандал.

— Что это за пьянки стал и среди недели устраивать? Тебе мало выходных? Так и алкоголиком недолго стать! В честь чего напился?

— Прибор сдали! Мы день и ночь корпели над ним, — миролюбиво пояснил Андрей. — Вымотались все.

— А ты меня выматываешь! Чуть не каждый день приходишь пьяным. Глаза бы мои тебя не видели! — выдавала Анна привычный набор женских претензий.

После нескольких минут такой перепалки Андрей, не выдержав, взял портфель, сунул в него электробритву, кое-что из продуктов, бутылку водки и решил уехать в сад, но вначале на всякий случай позвонить Тамаре по телефону-автомату, кабина которого находилась рядом с трамвайной остановкой.

Тамара была не одна — в соседней комнате слушал музыку брат, но звонку Андрея она обрадовалась и сразу охотно согласилась поехать с ним на дачу.

Чтобы соблюсти определенную конспирацию, договорились добираться до автостанции врозь. И все же, когда они уже заходили в рейсовый автобус, их заметил Травкин, тут же энергично замахавший им рукой.

Встреча в саду, хотя и без танца с ремнем, протекала по прошлому сценарию. Андрей, как всегда, остался доволен близостью с Тамарой, но особенно обрадовался новости, которую она ему сообщила. По телефону он разговаривал с ее братом, а не мужем, которого она пока еще не подыскала. И тут же Тамара шутливо посетовала на то, что Андрей желания идти в мужья не изъявляет, а другого, такого же подходящего, у нее пока не появилось. Андрей за словом в карман тоже не полез и отговорился тем, что ему сейчас совсем не до этого. Больше они этого вопроса не касались и разъехались утром опять в дружбе и согласии.

И все же тот факт, что Тамара не замужем, обрадовал Андрея. Он сам удивился тому, что вскоре после свидания с ней как праздника стал ожидать очередного скандала с женой. И всякий раз, как он разрастался. Андрей брал портфель, закладывал в него электробритву, что-нибудь из еды, бутылку водки и отправлялся на трамвайную остановку. По дороге он звонил Тамаре, и они уезжали к нему в сад или по ситуации, если она была дома одна, он ехал к ней.

Установившиеся отношения с Тамарой помогали ему избавиться от грустных дум о несостоявшемся отпуске, о том, что из-за этого он почти целый год не увидит Полину, а главное — Алешку. Оба они в его сердце по-прежнему занимали особое место и были его постоянной болью и радостью. Встречи с Тамарой, хотя и нечастые, помогали ему забывать об этой боли, скрашивать не только разлуку с Полиной и сыном, но и монотонные будни семейной жизни. С другой стороны, он чувствовал, что сердце его стало всякий раз взволнованнее биться в предвкушении новых свиданий с ней.

Однако вскоре наступил новый прерыв в непрерывности его отношений с Тамарой. Судьба распорядилась так, что ему предстояла новая командировка в соседний с Лисентуками город. А там, чтобы встретиться с Полиной и Алешкой, ему нужно было проехать в электричке всего каких-то сорок минут. Он помнил об этом по экскурсии, с которой побывал однажды в этом городе вместе с Полиной. И Андрей уже планировал свой распорядок дня: с утра — работа, вечером на электричке возвращаться к Полине и Алешке в Лисентуки. «А где же жить, когда приеду туда, к ним?» — размышлял, прикидывая так и эдак Андрей. И тут же решил позвонить Полине, рассказать обо всем и попросить, чтобы включила все свои связи и заказала для него номер в гостинице или сняла где-нибудь квартиру. Последнее казалось ему лучшим вариантом.

Андрей накупил подарков, дефицитных продуктов, кое-что приберег и от поездки за границу, и, аккуратно уложив все в импортный чемодан, матово-черный, с двумя обтягивающими ремнями, отвез его в аэропорт в камеру хранения, сказав жене, что одолжил чемодан товарищу по работе.

* * *

…Самолет прибыл в полдень. Полина, получив телеграмму, ожидала Андрея в аэропорту. Она была заметно похудевшей, но в глазах ее светилась нескрываемая радость. Все ее движения приобрели уравновешенность и умудренное спокойствие. И еще Андрею бросилась в глаза внутренняя теплота, которой в ней не наблюдалось раньше и которая исходила от всего ее облика теперь. Андрей отметил про себя, что вся она стала мягче, женственнее, даже броские черты ее лица, очертания точеной фигуры теперь округлились, стали более плавными. Когда, не стесняясь прохожих, они обнялись и поцеловались, по щекам Полины покатились слезы. Андрей заботливо смахнул их платком, крепко прижал Полину к себе и, наклонившись к ее уху, нетерпеливо спросил:

— Ну, как ты?

Она виновато-робко улыбнулась в ответ:

— Как видишь.

— Он как?

— Ходит. Говорит уже. Все донимает меня, когда «плиедет» папа? Не выговаривает «р». Твои игрушки, как большой, бережет. И только всем рассказывает: это мне папа «плислал». На тебя похож. Есть и мое, конечно. Сам увидишь.

Полина помогла Андрею разложить вещи в номере, а к концу дня, когда солнце стало прятаться за горой, ушла за Алешкой.

Андрей, ожидая их, волновался: не знал, как вести себя с сыном, терзало и другое — как быть дальше? Что он может дать ему, чтобы поставить на ноги? И возраст, конечно, уже не тот. Но тем не менее до старости еще далеко и что-то придумать можно. Это сейчас. В ближайшие годы. А что скажешь Алешке потом, когда он вырастет? Чем объяснишь ему, папа, свои кратковременные появления? Может, скажешь, что у тебя особая работа? Какая? Это только сотрудники госбезопасности могут не встречаться со своими семьями годами, даже десятилетиями. Тоже мне, кэгэбэшник нашелся. А может, ничего объяснять и не потребуется. Сам поймет. Главное — дольше оставаться не столько отцом, сколько человеком, похожим на отца, пытающимся изо всех сил стать им. А не махнуть ли на все рукой? Зачем мне лишние заботы? Кто меня просил об этом? А разве надо, чтобы просили? Что, у самого уже ни капельки совести не осталось? Раньше, выходит, лишь рисовался. Старался преподнести себя этаким необыкновенным, значительным, личностью, хотя и не лишенной слабостей. А как прижало — сразу в кусты? Нет, не пойдет. Видимо, все потечет теперь по иному руслу. А с кем жить? Это очень и очень нелегкий вопрос: с кем?

Лопатьев взволнованно прошелся по комнате. Включил коротковолновый приемник, укрепленный на стене, и сразу в номере стало веселее, но мелодии вокально-инструментального ансамбля не принесли облегчения, не смогли и они заглушить радостно-возбужденного ожидания сына. Сын! Мечта его жизни. Сейчас он будет топотать в этой маленькой комнате, есть сладости и глядеть изумленно на незнакомого дядю, фото которого мама ему, наверное, не однажды показывала со словами, что это его папа. Папа и сын. «Может, сладостей и фруктов маловато? — окидывая взглядом стол, затревожился Андрей. — Сразу и не угадаешь, что ему понравится. Пожалуй, надо еще кое-чего подкупить, благо магазины и рынок от гостиницы неподалеку».

Он торопливо отправился в город, оставив ключи, по договоренности с Полиной, у дежурной по этажу. Он спешил как мог, даже взмок слегка, зато чувствовал, что успевает. Ему хотелось, чтобы все, что он накупит, было помыто и выставлено до прихода Алешки. Разгоряченный и довольный тем, что все успел сделать вовремя, Андрей успокоился и даже улыбнулся своему, как ему показалось, необычному наблюдению — стол напоминал ему уголок восточного базара: искрился разрезанный на части темно-красный арбуз с черными зернышками; матово отливал виноград, улыбались румяным боком яблоки, привлекали взгляд кротко-смуглая хурма и немного поблекший от спелости гранат. «Как я сам, — подумал Андрей, — тоже поблек, и немало». Казалось, сама просилась в рот груша. На имеющемся в номере подносе и тарелках, взятых напрокат, на листах белой вощеной бумаги Андрей разложил закуски, что привез из дома и купил здесь.

«Распыляюсь тут по кулинарной части, — вдруг подумал с сомнением Андрей, — а Алешке, может быть, все это как до фонаря. Ему, наверно, игрушки подавай. Интересно, что ему больше понравится: робот, заводной автомат, самоходный танк или вот этот милый песик, косматый, с еле проглядывающими бусинками глаз?»

За дверью послышались неторопливые шаги, потом детский голос, и Андрей рванулся в дверь — по коридору с мальчиком на руках прошла дежурная. И снова все стихло, томительное ожидание продолжалось.

Наконец у двери номера раздался стук — уж это наверняка Полина, кто же еще. Они, родные!

Андрей распахнул дверь и тотчас почувствовал, как сдавило грудь, как сильно забилось сердце, — перед ним в сдвинутой набок бескозырке, в матросском костюмчике, в красненьких ботиночках, насупясь и явно робея, стоял белоголовый, голубоглазый малыш и внимательно и удивленно глядел на высокого, в красивой белой рубашке незнакомого дядю.

— Здравствуй, сынок, здравствуй! — Андрей приподнял Алешу над головой, потом поцеловал в щечку, в голову, прижал левой рукой к груди, а правой обнял Полину и стал целовать обоих.

Несколько мгновений Алеша на это никак не реагировал, покорно воспринимая все происходящее, толком не понимая, что к чему, но стоило ему завидеть на подоконнике военно-транспортный отряд, охраняемый востроглазым песиком и дедом-морозом, на плече которого висел автомат, как он энергично завозился и, не скрывая повышенного интереса, приступил с вопросами:

— А чьи иглушки? Иглушки кому? — допытывался он.

— Тебе они нравятся? — спрашивал его, светясь от счастья, Андрей.

— Да.

— Тогда бери, играй.

— Надо, Алешенька, сначала поесть, а потом будешь играть, — вмешалась было в их разговор Полина.

Но сынишка в ответ замахал ручками и затопал ножками, вырываясь к игрушкам:

— Не хочу есть! Иглать хочу!

— Мы вместе начнем играть, — поддержал его Андрей, — а мама тем временем нарежет нам хлеба, вынет из холодильника чего-нибудь поесть. И даст нам по граммулечке из высокой бутылки.

Андрей, улыбаясь, подмигнул Полине и, удобно устроившись у подоконника на стуле, начал показывать, как надо заводить танк, машину, все пустил в ход по полу и умиленно наблюдал за Алешкой. Сын бегал по комнате от одной игрушки к другой, бабахал по ним из автомата. От движения и радости он густо разрумянился, сбросил свою бескозырку, заметно устал, но, не унимаясь, постреливал в кого-то то под кроватью, то за диваном. Наконец он окончательно утомился, подбежал к матери и, уткнувшись ей в колени, попросил пить.

Полина бережно вытерла с его лица капельки пота, поцеловала в затылок и посадила на стул, между собой и отцом, налила ему «Фанты». Алешка отпил из стакана немного, и из глаз у него потекли слезы.

— В нос уда́лило и глаза щиплет!

Андрей и Полина засмеялись.

Вскоре стали не то обедать, не то ужинать. Первым насытился Алешка и нетерпеливо выскользнул из-за стола. Взяв востроглазого песика и деда-мороза с автоматом, он устроился с ними играть на диване, сначала шумливо, а затем все тише и тише, и вскоре принялся бережно укладывать их спать, за этим занятием он незаметно заснул и сам.

Его бережно раздели, положили ему под голову подушку и вместе с дедом-морозом укрыли одеялом.

Андрей с Полиной легли на кровать, которая под ними слегка скрипнула. Показав Полине зеленоватую упаковку, приготовленную заранее, Андрей спросил:

— С ним или свободно?

— Два дня можно без него, — ответила она и покраснела.

Андрей привычно скользнул рукой вниз округлого живота Полины и, едва коснулся ее пушистого лобка, ощутил трепет открывающегося ему навстречу ее прекрасного тела. Всего несколько раз он провел пальцем по набухшему клитору, как Полина, задрожав, не выдержала, потянула его на себя.

Целуя, Андрей вошел в нее, неторопливо сделал несколько толчков, а Полина, завертев головой из стороны в сторону, уже глубоко вздохнула и обмякла.

Почувствовав, что она кончила, Андрей было приостановился, но Полина запротестовала и, требовательно вдавив его в себя, попросила:

— Продолжай! Я хочу еще. Еще!

Андрей снова вошел в нее и возобновил игру, одновременно лаская Полину, целуя ее грудь, шею, гладя ее тело, и она сладостно постанывала, горячо отвечала на его ласки. Он был в ударе. Все в нем пело. Мечта его жизни — такой прекрасный сын, такая милая, такая желанная женщина. И он работал, обливаясь потом, работал, старательно выполняя одно из главных назначений мужчины на земле.

После душа они обнялись, влюбленно глядя друг на друга, рассказывали все, что интересного произошло в период их разлуки, наконец, уставшие, счастливые до возможного предела, все-таки уснули.

Первым проснулся, захотев на горшок. Алешка и захныкал, потом не захотел спать один и стал проситься в кровать к матери.

Взяли Алешку к себе, полежали, пока ему не надоело, все вместе, затем встали и начали собираться в соседний город, где Полина любила отдыхать больше, чем в своем родном: у нее жила там давнишняя подруга, у которой они и остались ночевать.

В эту ночь Андрей, несмотря на усталость, долго не мог уснуть. Обычно в таких случаях он начинал считать десятками до двух тысяч. Сегодня он не стал этого делать. Ему было как никогда хорошо: рядом, на его руке, покоилась аккуратно подстриженная, благоухающая еле уловимым ароматом головка красавицы Полины; в соседней комнате спал его сын Алешка. Радостное чувство не покидало Андрея. И ему казалось, что он и в темноте светится от счастья. «Как мне хорошо с ними! Как я нужен им. А может, решиться?» — с замиранием сердца думал он.

Мысли о решающем шаге возникали у Андрея нередко. Особенно это желание крепло после очередных стычек с женой, которые в последние годы стали возникать часто. «Уеду, уеду и останусь там навсегда. Тогда узнаешь, как жить без меня!» — мысленно грозил он Анне при ссоре. Он четко представлял, как соберется, уложит чемоданы и уедет. Носил в себе эту мечту иногда не один день и, улыбаясь, представлял, как обрадуется его решению Полина. Полный радостных предчувствий предстоящей встречи с сыном и Полиной Андрей с самыми решительными намерениями возвращался домой.

Но так получалось, что первой его в таких случаях всегда встречала Светланка.

— А, папа! Газеты я принесла. Они в зале, — увидев, что отец ищет ключ от почтового ящика, говорила дочка. И тут же спрашивала: — Ужинать будешь?

— А вы?

— Я поела. А мама звонила — задержится.

Андрей умиротворенно смотрел на дочь, и все в нем теплело, оттаивало. Он любил Светланку внутренне тихо и сильно, видя в ней себя. Его трогала забота дочери, и он ласково спрашивал ее:

— А что у нас на ужин?

— Голубцы.

— Это можно.

Светланка шмыгала на кухню, наливала отцу стакан кефира, грохотала там сковородкой с голубцами, ставила чайник. Иногда она садилась напротив отца и рассказывала ему о своих делах, а чаще разговаривала чуть не по часу с кем-нибудь из подруг по телефону. Андрей в таких случаях сердился, грозил, что, если сейчас же не прекратит, отключит телефон, давал ей контрольное время и вскоре забывал об этом. Правда, иногда болтовня дочери все же выводила его из себя, и он в самом деле выдергивал шнур из розетки. Светланка фыркала сердито, какое-то время дулась на отца, но так же, как и он на нее, недолго. Она быстро забывала про обиду, и вскоре из ее комнаты уже разносились звуки магнитофонных записей ее любимых вокально-инструментальных ансамблей.

После ужина, убрав за собой со стола. Андрей не торопясь мыл посуду, стараясь быть на ногах как минимум минут пятнадцать, чтобы не располнеть, потом проходил в зал, включал болгарский торшер и, усаживаясь в кресло, брался за газеты. Времени на них обычно уходило немного и, быстренько пробежав глазами основные новости, Андрей перебирался на свое любимое место — на диван, чтобы почитать очередную книжную новинку. Иногда, посмотрев на телевизор, вспоминал про футбол и звал дочь.

— Светланк, включи телек. Футбол начался.

Позабыв о недавней обиде на отца, дочь стремглав влетала в зал, спрашивая:

— На какой программе футбол, пап?

— На второй.

Когда на экране начинало сочно зеленеть футбольное поле, дочь снова уходила к себе, а Андрей думал: все-таки это очень хорошо, когда есть к кому обратиться с простой человеческой просьбой. Ну хоть, например, включить телевизор. Через некоторое время он задремывал. Но в последнее время, что немало удивляло Светланку, время от времени заглядывавшую проверить, не уснул ли отец, она редко заставала его спящим. Подперев и обхватив лицо ладонями, Андрей только силился наблюдать за происходящим на экране, а думы его были далеко не о футболе. Вроде вот только что, на работе, в нем в очередной раз утвердилось решение уехать, а дома от этого решения не оставалось и следа. И Андрей со смешанным чувством досады и облегчения думал о том, что не только никуда не уедет, но и не сдвинется ни на шаг со своего любимого места. И ничего тут не поделаешь: ему нравилось дома. В квартире, в обстановке, на приобретение которой они с Анной потратили немало средств и потребовались годы, теперь он видел своего главного врага. «Неужели, — негодовал он, сердито осматриваясь вокруг, — эта стенка, за которой охотились три года, книги, цветной телевизор, купленный еще в кредит, люстра из хрусталя, палас, напоминающий газон из западного фильма, диван — самое удобное место для отдыха, — неужели все это важнее, чем то, что меня ожидает за тысячу километров?» Вряд ли, говорил он себе. И в то же время внутренний голос ему подсказывал, что и эта окружающая его обстановка — фактор, и еще какой! Так просто от него не отмахнешься. И все-таки это не главное. Без всех этих, хотя и необходимых, престижных атрибутов, он понимал, прожить можно. Тогда в чем же дело? Бери расчет, объясняйся с женой, проси прощения у своей кровинушки — дочери — за то, что ты оказался плохим отцом, и лети как на крыльях к Полине. Двоих Лопатьевых, давно твоих, теперь, как ненужных, бросай — и мчись туда, где пока еще нет для тебя такого любимого места отдыха, как этот диван, нет такой шикарной стенки с книгами, необходимыми тебе для работы и жизни. Но разве это главное! Разве без этого нельзя прожить? Можно, конечно, можно. Но, видимо, есть что-то и более важное.

Андрей, хотел он этого или не хотел, временами переживал очень остро воспоминания о годах их прежней жизни с Анной. Годы, что и говорить, были трудные. Он заканчивал диссертацию. Материально они тогда еле-еле сводили концы с концами. А тут, как нарочно, у отца Анны, инвалида войны, подошла очередь на стенку. Открытку прислали. Надо немедленно ее выкупать, а где взять денег? Об этом думал не он, об этом думала Анна. Денег она заняла у своего дяди. Наконец привезли стенку, установили в большой комнате и долгое время по нескольку раз в день ходили любоваться на нее: это была их первая большая покупка. А долги все росли. «Ничего, — успокаивала Анна, — вот защитишься, тогда нам будет полегче. И с долгами расплатимся. Зато какую красоту приобрели!» Комната действительно преобразилась. Анна, наверное, вся в отца, воспитавшего семерых детей, была энергичной, изворотливой и предприимчивой. Не дожидаясь, когда деньги в семейном бюджете будут исчисляться кандидатским уровнем, она решила пойти на вторую работу — уборщицей в лабораторию химфака университета. Но тут оказалось, что и уборщицей устроиться не так-то просто. Однако проблему эту для Анны разрешить большого труда не составило: в отделе кадров она оформила свою тетку-пенсионерку, а работать стала сама.

В задачу Анны входило убирать пятнадцать комнат и часть коридора. Но каких комнат! В каждой, как говорится, ни пройти, ни проехать: столы, верстаки, колбы, банки чуть ли не в человеческий рост, другие причудливые емкости, исписанные химическими знаками и формулами. Анна надевала сатиновый темно-синий халат, брала ведро воды, специальную мягкую щетку, чтобы сметать отходы с тисков и верстаков, большую тряпку с лентяйкой и начинала уборку. Мусор и отходы из корзинок с полиэтиленовым основанием, стоявших у рабочих мест, ссыпала в широкие, из плотной ткани, мешки. Таскать эти мешки для Анны было тяжело, к тому же и далеко: все отходы сваливали в металлические контейнеры, находившиеся за главной территорией университета, почти у самого берега Оки, круто изломанного и местами заросшего диким кустарником. Уборка, как правило, производилась рано утром и длилась обычно около двух часов. Но эти два часа приходилось так резво и напряженно трудиться, что потом ужасно болело все тело, и вечером, когда Анна возвращалась домой со своей основной работы — из библиотеки, она больше уже ничего не могла делать и, поужинав, как подрубленная валилась в постель и сразу засыпала. Андрей в этих случаях искренне жалел жену, трогательно оберегал ее сон, категорически запретив дочери шуметь и приглашать подруг в гости. Он знал, как уставала Анна, видел сам, когда приходил ей помочь, как, убрав половину комнат, она, запыхавшись, отдыхала стоя, прислонясь к столу и опираясь на укрепленные на нем тиски, окрашенные почему-то в белый цвет. Щеки ее пылали от румянца, глаза блестели. Андрей, приходивший в черных очках, чтобы отнести тяжелые мешки и высыпать содержимое их в контейнеры, всегда в таких случаях невольно думал о том, что в народе не зря говорят про золото, которое блестит везде. Одухотворенно чистая, Анна трогала его до слез. И много раз впоследствии, вспомнив Анну такой, Андрей утишал свои порывы сделать решительный шаг к разрыву с ней. За мебелью, импортной, шикарной, он всегда видел ту прежнюю Анну в коротеньком сатиновом халатике, широко распахнутом на груди, облокотившуюся на окрашенные в белый цвет тиски, еще молодую, красивую, какой ей уже никогда больше не быть.

Андрей где-то слышал или читал, будто Чехов на прогулке с кем-то сказал, что иногда и в хорошей обстановке в голову может прийти такое, о чем будет стыдно сказать вслух. Сегодня, лежа рядом с Полиной в далеком от его родного дома городе, он думал о том, что у него слишком много хорошего. А это добром не кончается. Андрей с ужасом представил, что было бы, если бы Полина, проснувшись, догадалась, подсознательно поняла, о чем сейчас его тайные воспоминания. Наверное, без рассуждений прогнала бы его с глаз долой.

Словно почувствовав, что Андрей думает о ней, Полина повернулась к нему, обняла его левой рукой и глубоко вздохнула. Андрей испугался, что она проснется и ненароком спросит, почему он не спит, о чем или о ком думает? К тому же ему стало очень неудобно лежать. Напрягшись, он с величайшей осторожностью начал освобождаться от Полининых объятий, а главное — от прекрасной, с гладкой нежной кожей ноги ее, сдавившей низ его живота. Когда это удалось. Андрей с облегчением вдохнул и принялся считать до двух тысяч, стараясь побыстрее заснуть, чтобы ни о чем, тем более об Анне, больше не вспоминать.

На другой день погода выдалась как по заказу, что, впрочем, не было удивительным, потому что, по статистике, в этом городе вообще большинство дней в году хорошие, солнечные. До усталости втроем ходили по городу, ели мороженое, обедали в ресторане, потом специально для Алешки побывали на аттракционах и так до самого вечера, когда Алешка, привыкнув к отцу, так и уснул у него на руках, положив свою пушистую головку ему на плечо.

Каким-то сказочным мигом пролетели для Андрея три дня командировки, а на четвертый, получив на руки больничный, который ему устроила Полина, он дал две телеграммы одного содержания: «Заболел тчк. Задержусь семь дней тчк. Лопатьев тчк».

На всю жизнь в памяти Андрея сохранилась эта поездка, ее неповторимые дни, когда, почти не расставаясь, больше на руках он носил по городу своего сына Алешку, бережно прижимая его к груди, как самое дорогое, что есть у него на свете.