Прошел год. Лопатьеву он показался особенно долгим, потому что он жил ожиданием предстоящей встречи с Полиной. Изредка, чтобы как-то напомнить о себе, он посылал ей весточку; несколько раз отправлял, обычно перед праздниками, открытки-поздравления, красивые, необычные, вложенные в конверты; передавал устные приветы с теми из своих знакомых, кто ехал в «Голубую Русь». Говорил с Полиной по междугородному, часто думал о ней и внутренне всегда гордился тем, что где-то далеко, за тысячу верст, у него есть женщина, которой он небезразличен и которая, как и он, надеется на нескорую встречу и в волнении считает оставшиеся до нее дни. Такие воспоминания согревали душу, делали его жизнь полнее и краше, а отпуск — желаннее.

И вот приехал. Дождался встречи с любимой, но все, как назло, пошло кувырком. А почему? Кто в этом виноват? И не только сам. Наверное, и земляк Виктор Сидельников, который приехал вместе с ним и затащил его на встречу со своими коллегами с севера. Северяне — народ с размахом, вырвавшись в субтропики, они жили широко, не зная меры. И хотя нельзя сказать, что Андрей выпил у них много, но все-таки прилично. Именно поэтому его и прихватило ночью в лоджии, где он заснул в кресле-качалке. Да к тому же чего-то переел, чем-то отравился. Словом, переоценил свои возможности и ругал себя, раскаивался, что все так нелепо получилось. А Полина тоже изменилась с того вечера. Наверное, сделала для себя правильный вывод: с пьяным оставаться не следует. Возраст тоже не последнее дело. Может быть, думал Андрей, он уже не для нее? Как человек, вероятно, устраивает ее, нравится ей, но как мужчина после этой пьяной ночи вряд ли. Как ни крути, а разница в годах большая, и она ох как сказывается. Наверное, поэтому радости, душевного раскрепощения с ней не получилось.

А собственно, зачем мне, женатому человеку, все это, уговаривал себя Андрей. Зачем врываться этаким эрудированным кэном в судьбу красивой и молодой женщины, чего-то требовать от нее, когда сам вряд ли сможешь сполна дать ей то, чего она заслуживает и что ей требуется в ее двадцать пять лет. Не стоит коверкать ее судьбу. Прав на это у меня нет. Все так. Однако и во мне еще не все угасло. Еще, может, и не улетучилась давнишняя мечта о сыне. Жизнь еще дает о себе знать. И хотя возможности уже не такие, что были раньше, но дурацкий характер еще толкает на подвиги. Может, не стоит вновь испытывать уже испытанное, для чего еще раз переживать уже пережитое? Неужели за все эти годы в нем не прибавилось жизненной мудрости и твердости? Вроде есть. А Полина хороша! Ох, как она хороша! И жаль, что когда-то было не с ней. А может, с ней и ни к чему? А сын? Что это? Одни наивные мечты человека, у которого седина в голову, бес в ребро? А месть? Нашел кому мстить. Матери своей дочери. Вместо пусть и сладостных грез о Полине займись-ка, дорогой, лучше работой. Но стоило лишь на мгновение представить себе Полину, такую желанную, милую, страстную, как мысли о работе сразу отступали на второй план даже тогда, когда он все-таки, сделав над собой нечеловеческое усилие, садился за письменный стол. Угнетало, мучило и другое: задетое самолюбие, проявленное слабоволие при встрече с северянами. А может, это хорошо для работы? Ведь пишут, что Шиллера вдохновлял на работу запах гнилых яблок. Тогда он творил самые лучшие свои произведения. Но я, к сожалению, не Шиллер, и яблоки мне не помогут, требуется что-то другое, более существенное, а главное — свое. Хотя великим стать не всем дано, учиться у великих доступно каждому.

Возмущаясь, как ему казалось, несправедливым отношением Полины, Андрей пытался заставить себя работать и не мог. Из головы не выходил ее зовущий облик: алеющие при возбуждении щеки, густые и длинные ресницы, родинка на шее и этот молочный запах молодого тела, до сих пор еще сохранившийся на второй подушке, на которой она тогда лежала. Может, она меня разлюбила? Может. Все может. В жизни и не такое бывает. Ведь не с бухты-барахты уже несколько раз, попутно зайдя к нему в номер, она говорит про его взгляд. «Вы еще не отключились от работы. Мысли заняты ей, и взгляд у вас от этого дикий, обжигающий. Я боюсь его!»

Вот ведь до чего дошло: взгляда его начали бояться. Что она, смеется или всерьез? Если смеемся, то, спрашивается, зачем? Неужели эта умная женщина меня не понимает? А как она понимает, что она теперь думает обо мне?

Андрей даже предположить не мог, что Полина все это время берегла его покой, старалась меньше встречаться с ним, чтобы дать ему возможность быстрее закончить большую работу, которая должна принести ему известность в ученом мире, а может, деньги или что-то еще. Она и в самом деле, отрывая его от работы, видела, что еще долгое время в глазах Андрея стояла отрешенность, и посчитала, видя его занятость, за лучшее не докучать ему, не быть назойливой. Всему свое время. Все еще впереди. И он успокоится. И не будет таким сговорчивым и податливым на всякие там встречи с северянами или с кем-то еще. Главное, чтоб он был трезв, а в остальном мысли их совпадают.

Андрей этих мыслей Полины не знал и нервничал. Он перевернулся со спины на бок и со злостью бросил подушку, на которой спала Полина, в кресло. Собственно, зачем ему раздражающие душу и сердце переживания, какая польза от них? И вдруг его осенило: все эти мелкие радости и неудачи выбивают из колеи, мешают полностью сосредоточиться на работе, когда давным-давно известно, что в любом деле нельзя достичь больших высот, если разбрасываться, делить себя. Ничего нет хуже половинчатости, раздвоенности. Надо, как учил шеф, все: ум, силы, знания, любовь, ненависть — сконцентрировать на одном, и тогда успех обеспечен. Примеров сколько угодно.

Сила творца, гения не только в его мастерстве и таланте, но и в самодисциплине. Все великие устанавливали для себя жесткие правила: одни — вставать раньше, другие — ложиться позже. Джек Лондон работал по пятнадцать — семнадцать часов в сутки! Великий Бальзак начинал работать тогда, когда все ложились спать. Дисциплина, полная самоотдача этих людей позволили им создать шедевры, известные всему миру. Но ведь это великие! Ну и что? Они не родились великими, они ими стали. Значит, надо у них учиться этому.

Андрей помнил об этом, но, пытаясь оградить себя от маленьких радостей и мелких неудач, понимал, что надолго работой от них не спасешься. Его неотступно тянуло к Полине, хотелось ее видеть, говорить с ней обо всем: о ее учебе в институте, о планах на жизнь — обычно она делала это с большой охотой, — о любых пустяках на свете. Рассказывать серьезные или смешные истории, даже анекдоты, лишь бы видеть взгляд ее серых теплых глаз. И он думал, что в этом, видимо, и есть правда жизни, ее незыблемый закон. Зачем же бороться с собой, бежать от себя, если человеческая жизнь — всего лишь мгновение. Нет, бежать от того, что тебе на роду написано, не стоит, да и вряд ли убежишь. К тому же все это так скрашивает жизнь. Но чтобы добиться благосклонности Полины, надо было доказать ей, что он сможет пересилить все и взяться за работу. А это значит, как минимум, дописать большую статью для научного сборника. Это — главное. А что касается мелких, частных вопросов, то все это лишь дополнение к главному.

И Андрей сумел жестко переломить себя, заставить себя сесть за стол и думать, писать, отдаться работе с головой, не обращая внимания на то, как незаметно летели дни, которых он так мучительно долго ждал целый год. Поглощенный работой, ежедневных встреч с Полиной он не искал. И она оценила это, увидела происшедшую в нем перемену и прониклась к нему еще большим уважением. И уже сама стала проявлять заботу о встрече с ним, готовить эту встречу.

А дни летели. Они в санатории всегда бегут быстрее, чем в повседневной жизни. Теперь все у Андрея было расписано по минутам: с утра гимнастика, бег, душ, завтрак, санаторные процедуры, потом — работа, которая уже подходила к концу. А оставшееся время — его оставалось вполне достаточно — сплошные, неповторимые встречи с Полиной. Они снова обрели прежнюю страсть. «Вот, — радовался Андрей, — что значит бросить выпивать, что значит собраться». Он знал, что силы воли, чтобы отказаться от выпивок, у него хватит. Но, как назло, через два-три дня приходилось или встречать или провожать кого-то из земляков. А отказ от дружеского застолья люди всегда воспринимают с некоторой обидой и досадой. Вот, мол, зазнался человек, ровней себя не считает. Таких разговоров Андрей боялся больше всего. Тем не менее последние несколько встреч выпивал самую малость, лишь ради приличия. И никто ему не высказал осуждения за это: понимали, человек занят не только работой, но и молодой, красивой женщиной.

Довольный случившимся, Андрей рисовал предстоящую встречу с Полиной. Они договорились сходить в кино на новый фильм, который демонстрировали для отдыхающих. Когда она вошла, свежая, стройная, немного взволнованная, он крепко обнял ее и поцеловал, усадил рядом с собой и охотно рассказал о том, как прошли последние проводы земляков.

— Наконец-то! — радостно воскликнула Полина. — Надеюсь, теперь-то ты понял, как это хорошо во всех отношениях. А если так, то все теперь должно быть просто замечательно. Я имею в виду нас с тобой. Все главное в тебе, в том, чтобы ты бросил пить. Совсем бросил. Я ведь тебе несколько раз говорила и говорю об этом как медик: все дело в водке. В этой заразе. Неужели тебе водка дороже меня? Ты, видимо, забыл наш уговор, что был год назад. Напомню: год назад я обещала — и не отказываюсь от своего обещания — родить ребенка. От тебя, Андрей, от трезвого, здорового. Мне нелегко напоминать тебе об этом. Но я перенимаю опыт старшего: учусь жить, как хочу. Сегодня сватался ко мне один шофер. Он техникум заканчивает. Смотрите, Андрей Васильевич, я человек свободный. Как птица. Могу и улететь. Поэтому ставлю условие: больше не пить ни грамма. А в остальном — живите по своему распорядку. Мне такой распорядок нравится. — Полина обняла его, не торопясь приласкала, потом крепко расцеловала, и Андрей не выдержал, бросился запирать дверь, оставил в замке ключ и быстро задернул шторы.

— Сначала любовь! — указал он рукой на кровать. — А ужин и кино подождут.

Полина, как и всегда в таких случаях, покраснела и стала раздеваться.

Страстно целуя и чувствуя, как нарастающий вал, приближение неодолимого желания. Андрей увлек ее на кровать и, придерживая за бедра, вошел в Полину, начал неторопливые толчки, и она вскоре сладостно застонала, как от боли или первородного изумления, закачала головой из стороны в сторону и сникла; оба не заметили, как наступило просветление.

Потом они долго лежали и тихо ласкали друг друга. Поужинав, снова предались любовной игре, решив в кино не ходить… Собравшись проводить Полину домой, Андрей в порыве благодарной нежности сказал растроганно:

— Если родишь мне сына, я буду знать, что не зря жил на свете. И в то же время, милая Полинка, рождение сына для меня — это очень непросто. Оно может круто изменить мою жизнь и вызвать столько непредвиденных последствий, что я, быть может, стану самым несчастным человеком. Как ни крутись, а мне, вероятно, еще придется выдержать и пережить очень многое.

— Почему ты так говоришь? — удивилась Полина.

— Потому что я кэн. Я умею считать. Вот когда ты все просчитаешь и взвесишь, тогда поймешь, что я имею все основания сказать тебе это.

— Может быть, — немного подумав, печально согласилась она.

Чувствуя душевную и физическую удовлетворенность от своей близости, они выпили чаю, неторопливо собрались и отправились гулять по ночным улицам курортного города.

По заведенному для себя правилу Полина не приходила к Андрею, когда было ее дежурство. И Андрей, к концу недели выработавшись до последних сил и близко к максимуму выполнив намеченное, с нетерпением ожидал ее, даже начинал сердиться, что она к нему не приходит, но сразу и успокаивался, понимая, что этим делу не поможешь. Тогда он принимался анализировать ее действия и вскоре приходил к выводу, что она всегда поступала правильно: ей незачем было компрометировать себя на службе. И права сердиться на нее у него не было. Она умница, и надо дорожить знакомством и близостью с ней как самым прекрасным, что еще отпущено на земле.

Встреча с Полиной, как и было условлено, состоялась после ужина в фойе, когда там уже никого не было, — отдыхающие любят уединяться, кто по комнатам, кто на прогулке перед сном.

Андрей с Полиной уселись на большой диван с вычурными резными ножками и такими же подлокотниками и весело болтали. Всякий раз выбирая момент, когда не было слышно шагов и не громыхал лифт, Андрей иногда осторожно целовал ее в щеку, потом вопросительно заглядывал ей в глаза и говорил с сожалением:

— Сколько времени сидим. Может, ко мне поднимемся, а?

— Мне нельзя. — Она глядела на него печально-виновато, и это было трогательно. — Я на работе, и подругу предупредила, если что, то я здесь. Сегодня опять дежурит тот самый тип, который очень и очень лютует. И в случае чего меня с работы просто-напросто попросят. И не попросят даже, а выгонят — громко, с оглаской на весь город, как здесь обычно любят делать. Спрашивается: зачем нам это? Или вам не нравится сидеть со мной рядом, Андрей Васильевич?

— Вы ошибаетесь, Полиночка, и делаете неправильные выводы. — Андрей немного отстранился от нее. — Сидеть рядом и говорить с такой женщиной, как вы, тем более изредка целовать ее, это, конечно, большое счастье.

Бурча какую-то песенку, к ним уверенно подошел Сергей Обозов, коллега Андрея по работе, гладко выбритый, модно одетый и чуть-чуть навеселе. Присаживаясь и оглядывая Андрея с Полиной, наклонился почти к самому лицу Андрея — такая была у него дурацкая привычка, — поинтересовался:

— О чем спорите? Наверное, о счастье. Как поется в песне: «…наше счастье на три части разделить нельзя». Вот так-то, дорогие мои. К сожалению, Андрей, наше счастье с гербовой печатью. И, опять-таки к сожалению, полагается нам оно всего одно. — И Обозов, очевидно, с намеком на некоторое значение, начал негромко напевать, дирижируя себе, мелодию вальса Штрауса «Сказки Венского леса».

Андрея возмутило это нахальное вторжение Обозова в их с Полиной, беседу, особенно ему не понравилась безапелляционность его поведения и рассуждений.

— Однако, дорогой Сергей Петрович, позволю себе не согласиться с вами. Одного, навсегда данного счастья не бывает в жизни почти никогда. Другое дело, что у нас рассуждать об этом публично не принято. Считается, что иметь еще раз счастье — это уже слишком, это аморально, безнравственно.

— О каком счастье ты говоришь? Ты, человек, который по рукам и ногам связан семьей, даже права не имеешь думать об этом. — Обозов встал и, повернувшись лицом к Андрею, с некоторым нажимом продолжил: — Семья — вот наше наипервейшее счастье. И если случается в жизни такое, что кого-то, допустим, встретил, даже полюбил, не позволяй себе вольностей, потому что этим ты обкрадываешь свое первое счастье. А это не наши нормы жизни. Я, например, никогда не позволяю себе расслабляться, потому что знаю — несвободен. Хотя как иные рассуждают: иногда, дескать, не грех и пофлиртовать, все равно никто не узнает. Да разве в этом дело! А как же совесть? А правила морали? Они, сам знаешь, против всевозможных отступлений. И махать рукой на это не следует. Жить в обществе и быть свободным от него нельзя, — распалялся все более Обозов, и в этой его патетике нельзя было не уловить некоторой нарочитости, отчего невозможно было понять, искренне он говорит или ерничает.

Неожиданно около спорщиков появился один из работников санатория, фамилии которого Андрей не помнил, но от Полины знал, что он по национальности грек. Он только переглянулся с Полиной, как она, посерьезнев, деловито поднялась.

— Даже страшно начинать спор на такую тему, — сказала она заученно-вежливым тоном, каким обычно говорят все работники, имеющие дело с клиентами, и ушла вслед за греком.

Заметив этот быстрый разговор взглядов, и без того рассерженный Андрей с неприязнью подумал, что между греком и Полиной может что-то быть. Он решил, что спросит ее об этом при очередной встрече. Теперь же он еще больше рассердился на Обозова и хотел даже сразу сказать ему в лицо то, что знал о нем от Полины, но решил повременить, чтобы сберечь свои козыри для решающего момента.

— Ты говоришь. Сергей Петрович, что жить в обществе и быть свободным от него нельзя. Кто спорит? Все правильно. Человек в обществе, как спица в колеснице. Он более чем предостаточно закрепощен отвлеченными понятиями типа «должен», «обязан», «имеет право», «не имеет права» и т. п. Свободным человек, увы, становится лишь на том свете. Но зачем ему нужна такая свобода? По-моему, у человека есть одно назначение — жить! А счастье — оно либо есть, либо его нет. Оно не может быть моральным или аморальным. Оно естественно, потому что это потребность человеческой природы. Не знаю, как тебя, а меня такое счастье окрыляет. И еще как.

— А представь себе, — Обозов закурил, хотя курить в фойе было не положено, — что будет, если все для окрыленности начнут искать счастье не в семье, не в работе, а где-то на стороне, со случайными женщинами, в случайных встречах и связях? О-о! Даже вообразить трудно. Скажу определенно: начнется что-то страшное. Кого же мы тогда воспитаем? Какой пример покажем нашим детям, внукам? По-моему, все-таки не следует так легко соглашаться идти на поводу у природы. Иначе мы снова потянемся в леса. Это старо.

— Да не в этом дело! — Андрей с досадой поморщился. — Говорить категориями всеобщности на эту тему — значит заниматься демагогией. Это как озарение, вдохновение, на худой конец болезнь… Но от природы нам не уйти. Она специально и предусмотрела влечение людей друг к другу, чтобы сохранить на земле жизнь. Представь себе, что будет, если каждый из нас начнет глушить в себе чувства? Какая же серая, нудная, как понедельник, жизнь наступит! Она потеряет для человека всякий смысл. И тогда цена больших рассуждений о человеке в обществе станет равна самой себе, потому что это не что иное, как трескотня, которой у нас и без того хватает. Человеку ничто человеческое, как говорит нам классика, не должно быть чуждо.

— Что ты хочешь этим сказать? — Обозов даже протрезвел от такого напора. Словно прицеливаясь, чтобы выстрелить поточнее, он прищурился и не без вызова спросил: — Не забываешь ли ты, Андрей Васильевич, в каком обществе мы живем? Ведь у нас есть мораль, нравственность. Есть закон о семье и браке. Есть Конституция, наконец. Куда прикажешь их употреблять? Ну у тебя и теория! Вот уж никак не ожидал. От тебя — и такое услышать?

— Да бросьте, Сергей Петрович, приплетать мне то, чего нет, — возмутился Андрей. — Я совсем о другом. Мне кажется, что человек должен не только работать как вол, не только рассуждать о назначении человека на земле, о нравственности, о морали. Ведь как мы живем?

— Живем очень просто, — перебил его Обозов, — учимся, работаем, детей растим. Обуваемся. Одеваемся. Хлеб едим. В кино ходим, — он говорил и деловито загибал пальцы, отмечая таким образом все, что, как ему казалось, он делал разумного в жизни. И опять было непонятно, всерьез он говорит или в насмешку над собой.

— Вот и ошибаешься, Сергей Петрович, — холодно возразил Андрей. — Мы все живем скрытно. — Он утвердительно покачал головой. — Да, до зрелого возраста мы все живем скрытной, двойной жизнью. Вот я, а вот мой двойник — не‑я. Возьмите, к примеру, свою жизнь, жизнь своих знакомых. У каждого в жизни обязательно были романы, увлечения, поцелуи украдкой, да мало ли чего!‥ Но все это годам к пятидесяти — шестидесяти проходит. Человек уже порядком подустал к этому времени, порастерял силы, и успокоился, и почел за лучшее иметь то, что имеет. И тут у него начинает проявляться тяга к рассуждениям о назначении человека в обществе, о морали, о нравственности. Его так и подмывает учить, рассуждать с высоты пройденного и лично им приобретенного и осмысленного опыта. Вот и ты, Сергей Петрович, не знаю, в шутку или всерьез, тоже взываешь к морали, к нравственности, а сам, извини меня за откровенность, о ней забываешь!

— Позволь, Андрей Васильевич! С чего это ты взял? Ты разве видел меня здесь хоть с одной? Возраст не тот. Да и вообще.

Андрей добродушно усмехнулся, вспомнив, как не однажды видел Обозова, выходящего от женщины, жившей в соседнем с Полининым доме, и, поднимаясь и весело глядя на собеседника, спросил:

— А кто встречается с дамочкой из другого санатория? Кто для встреч с ней снимает квартиру в городе? Кто на такси ее возит? Кстати, уважаемый Сергей Петрович, эта квартира в соседнем от Полининого доме. Но, дорогой мой коллега, я на тебя не в обиде.

Андрей хлопнул застывшего с полуоткрытым ртом Обозова по плечу и отправился вниз, в приемное отделение, где, по договоренности, должна была ожидать его после своей работы Полина.

Однако, открыв дверь, он тут же был вынужден ее закрыть: в комнате, видимо, по служебной необходимости собрался весь персонал смены, что-то оживленно обсуждая.

«Пойду поброжу по городу», — решил Андрей и, выйдя из санатория, не торопясь пошагал по пустынным улицам, стараясь успокоиться от спора с коллегой. Но это ему не удалось: мысли, как назло, все время вертелись вокруг Обозова. И зачем он сунулся к нам с этой песней о неделимости счастья? Кто его звал? Никто. И в лирику потянуло, видимо, после того, как съездил к своей подруге. А то кредо, видите ли, у него такое: «Я в этом плане никогда лишнего не позволю». В самом деле лишнего и нет ничего. Все рассчитано. И рассчитано до мелочей. А может, и правда, что наше счастье с Полиной подпольное? Ведь мы его не афишируем, а напротив, старательно прячем от посторонних. А кто это его афиширует? Бывает разве такое? Обычно у нас все в коллективе. А мы с Полиной наоборот. А это не принимается, потому что для человека уже с рождения подготовлена контурная схема его коллективизации. Едва научится ходить, его определяют в ясли, потом в детский сад. Затем дружно, семейным коллективом, провожают в школу. После ее окончания, в зависимости от способностей, пути всех расходятся: завод, институт, сельское хозяйство. Но дело не в этом. Важно другое: везде человеку жить приходится в коллективе. И получается, что самим собой он бывает лишь в доясельном возрасте. Получив образование, профессию, человек еще крепче вписывается в коллектив. Женившись, становится фамильной ячейкой общества. И жизнь его идет, как у часовой пружины. Живет по расписанию, по определенной и принятой обществом схеме: сюда не ступи, так не делай, с этой не встречайся, к этому не ходи, тому не возрази. Может, это вовсе и не жизнь, а нудное исполнение обязанностей, возлагаемых на тебя обществом? А кто, собственно, заставлял тебя становиться семейной ячейкой общества? Никто. В этот длинный путь мы отправляемся по личному желанию. И каждый выбирает себе спутника, соответствующего своим понятиям ума, красоты, прочих достоинств. Это необходимое условие. С кем попало в путь по жизни не отправляются. Проще можно сказать так: сами выбираем ботинок по ноге. Но дорога длинная. И когда основательно устанешь от нее, хочется свернуть в укромное местечко, куда-нибудь к свежему роднику или в тенечек, под крону деревьев, чтобы укрыться от палящих лучей солнца. Бывает, уезжаешь в командировку или в отпуск. И вдруг встречаешь ту, в которой находишь еще неведомые тебе черты характера, видишь новые физические достоинства, женскую прелесть, тебе незнакомую. Все в ней тебе интересно: лицо, глаза, ум, манера говорить, ходить, чувствовать. И тянет тебя к ней как магнитом. Ты сближаешься и счастлив уже во второй раз. И испытываешь такой подъем, какого не испытывал никогда до этого, потому что за годы пути ты уже стал иным, не тем желторотым, оглохшим от свободы и праздника инстинктов юнцом. Теперь ты много чего повидал, понял, научился ценить. И ты летаешь как на крыльях от этого своего второго счастья. Но глупые люди не видят твоего полета и не должны его видеть, потому что осудят, не примут в свой круг.

Андрей сел на скамейку у скульптуры лучника и стал наблюдать, как проходят мимо отдыхающие, знакомые по столу, по процедурам, по танцам. Вот они — Шляпманов, хитрый, самоуверенный, считающий себя самым умным; Рысцов, с животом, как у беременной женщины, не знающий предела в еде и возлияниях; Порталов, разодетый, как манекен на витрине. Другие знакомые из министерств, главков, прочих солидных учреждений, — и все ухоженные, упитанные, респектабельные, и все парами, и каждый шаг у них со значением. И все они счастливы, и никто не задумывается над нелепым вопросом о том, какое по счету счастье — первое, второе, третье или еще там какое — плывет с ними рядом. Ну, Обозов, подумал Андрей, что на это скажешь? А у нас с Полиной, может, серьезно. И даже очень. А собственно, зачем мне думать, беспокоиться о том, что обществом у нас не принято? Раз счастлив, то иди к ней, к своей женщине в белом халате, и жди с нетерпением радостных мгновений, которые она тебе подарит. И в этом неповторимое счастье жизни. И нечего преждевременно ломать голову над тем, что будет потом. Самое большое счастье человеку дается сегодня, здесь и сейчас, а не потом.

В жизни, наверное, таких людей мало, кто любит расставаться. Об этом сколько уже написано, не зря и в песне поется о том, что «расставание хуже смерти». Мучительно переживал расставания Андрей. Он мог очень быстро сойтись с человеком, но чтобы так же быстро, без переживаний расстаться с ним — никогда. Общение с новыми людьми всегда оставляло в его душе глубокий след. Поэтому расставание для него — всегда пытка, тем более расставание с Полиной, которая заполнила всю его душу, стала для него настолько дорогим и близким человеком, что оторвать чувство к ней от себя, не страдая, Андрей был не в силах. И тем сильнее была боль, что эта разлука, может быть, навсегда. Кто знает, удастся ли когда-либо еще приехать сюда? В жизни куда больше случаев, когда встречи не повторяются. Вначале остается воспоминание, теплое, нежное, охватывающее душу тоской и болью, а потом вообще приходит конец всему: человек незаметно уходит из твоей жизни. Вот она, правда жизни: праздник никогда не продолжается долго.

Время отпуска подошло к концу. За несколько дней до отъезда Андрей уже начал представлять себе сцену прощания, а потом составил даже небольшой сценарий последнего дня своего пребывания в санатории.

И вот наступил этот вечер. До обеда Андрей вместе со своим земляком Виктором Сидельниковым немало побегал по магазинам, по рынку, покупая необходимые продукты. К вечеру ими был забит весь холодильник. Андрей вынул часть их. Он любил готовить: когда мыл, чистил, резал, укладывал, то всегда что-то решал, думал о чем-то и делал это всегда успешнее, увереннее, чем обычно. Простые, точные действия, целесообразные и гармоничные формы диктовали и такие же точные и само собой разумеющиеся решения, усмиряющие неразбериху чувств, мыслей. Но сегодня желанного покоя в душе не наступало. Больше всего думалось о прощании с Полиной.

Закончив сервировку стола, Андрей принял душ, переоделся в самое лучшее и после ужина возбужденный, радостно-озабоченный и вместе опечаленный отправился приглашать Полину, ее подругу, Сидельникова, Сергея Обозова, еще некоторых земляков и знакомых.

Наглаженный, свежевыбритый, порозовевший после привычной маски Андрей выглядел моложе своих лет. И когда он взял под руку Полину, то никто из присутствующих разницы в возрасте не заметил.

Полина тоже принарядилась: на ней было платье стального цвета, белые туфли и моднющие, какие-то ненашенские клипсы, которые она привезла из круиза по Европе и Средиземноморью.

Сидели рядом, постоянно ощущая тепло друг друга, и Андрей заботливо подкладывал ей закуски, которыми был заставлен весь стол. Знакомые Андрея оценивающе поглядывали на Полину, они видели ее впервые, улыбались ей и внимательно вслушивались в то, что она скажет.

Андрей призывно посмотрел на Обозова, и тот по-молодецки лихо встрепенулся, словно только и ожидал этой команды, поднялся и, привычно пригладив левой рукой волосы, объявил:

— Дорогие товарищи, сегодня мы собрались здесь, чтобы оказать внимание, свое уважение нашему другу Андрею Васильевичу, которому послезавтра улетать. Хорошо нам отдыхается. Мы окрепли, подлечились и готовы жить здесь еще и еще. Но в путевке всего двадцать шесть дней. И сегодня мы провожаем нашего доброго друга. Хороший ты человек, Андрей. Никогда не выпендриваешься. И во всем ведешь себя честно. И поэтому идут к тебе люди. Смотрите, товарищи, в комнате яблоку упасть негде. Это же прекрасно, если ты не один. К хорошему человеку всегда есть дорога. Выпьем за то, чтобы у каждого из нас была дорога к хорошему человеку и чтобы не переводились на матушке Руси такие люди, как Андрей.

Весь вечер Андрей и Полина пили из коньячной бутылки, куда он загодя налил настойку шиповника.

Потом негромко пели песни, рассказывали смешные истории, обменивались визитками, приглашали друг друга в гости, выходили курить в лоджию.

Был момент, когда Обозов, словно вспомнив о своих обязанностях, попросил всех встать и поднять бокалы за молодых. Его дружно поддержали все и, вставая, одновременно зашаркали отодвигаемыми стульями.

Обозов первым пригубил наполненный до краев бокал и резко воспротивился пить:

— При всем моем уважении к тебе, Андрей, не могу: горько!

— Горько! Горько! — поддержал его Сидельников и остальные.

Андрей и Полина поцеловались и не ради шутки, что, видимо, было оценено, и больше тостов за молодых не последовало.

Праздник был еще в разгаре, когда Андрей неожиданно почувствовал, что все ему уже порядком наскучило, а вернее, он просто устал от суматошной беготни, шумного застолья, преувеличенных чувств и выспренних речей. Однако на столе было всего вполне достаточно, чтобы просидеть до глубокой ночи. Поэтому никто не торопился, словно и в самом деле люди не собирались оставлять хозяина в одиночестве. Обозов, как и Сидельников, сидел обнявшись со своей подружкой и что-то увлеченно нашептывал ей почти в самое ухо. Казалось, он совсем забыл про свои обязанности.

— А кто у нас тамада, Сергей? — воззвал к порядку Андрей.

Обозов моментально поднялся и попросил внимания:

— Давайте, дорогие мои, сладкие, хорошие, закругляться. Пора! Надо и честь знать. Мудрый старик Шекспир говорил по этому поводу: «Как ни обильны яства и питье, нельзя насытиться однажды». Лучше не скажешь. — Тамада, показывая пример, первым осушил бокал до дна.

И вскоре, выпив на посошок, обнявшись и расцеловавшись с Андреем, все разошлись, и наконец-то он остался наедине с Полиной.

Заперев дверь, Андрей подошел к Полине и, когда она, подняв руки, обняла его, с жаром принялся ласкать ее. Полина тихонько застонала, но тут же освободилась.

— Пойдем на кровать, — предложила она и первая начала снимать одежду.

Уговаривать Андрея не требовалось: он и сам понимал, что все должно произойти без ненужной спешки, с чувством. Однако ему не терпелось заняться любовью: он разделся быстрее Полины и, бросив одежду в кресло, юркнул под одеяло.

Выждав, когда Полина будет готова, приподнял один край одеяла и тут же заключил ее в крепкие объятия. Ласки его были горячие, страстные, требовательные. Полина закрыла глаза и в истоме стонала все сильнее и сильнее. Тогда Андрей, давно уже сгоравший от нетерпения, вошел в нее и мощно начал совокупление.

Потом, обессиленные и довольные, они лежали рядом. Андрею нравились такие моменты, когда, полуоткрыв рот и чуть надув свои пухлые губы. Полина казалась еще моложе, была такой зовущей, желанной и согласной на все. Не изменяя своему правилу, он принялся целовать Полину и, лаская ее, возбудился снова… После очередной любовной игры они решили наконец-то прибраться в комнате, вымыть и расставить в сервант посуду. Чтобы не забрызгать свою одежду, Полина попросила у Андрея дать ей что-нибудь из его вещей.

— Может, останешься так, в чем есть? — Андрею нравилось, когда она ходила по комнате без одежды. — Я люблю, когда ты обнаженная.

— А я не очень! — Полина и сама бы с большим удовольствием походила так, но она помнила, как не однажды после застолья, когда она, убираясь нагой, наклонялась за чем-либо, наблюдавший за ней Андрей мигом пристраивался сзади, брал ее за бедра, неистово заводился, и все повторялось вновь и вновь. Сегодня она уже устала, и ей не хотелось больше никаких поз.

— Желание любимой — для меня закон! — легко согласился Андрей и, порывшись в шкафу, дал ей одну из своих рубашек и спортивные брюки.

…Полина ушла от него утром, когда отдыхающие уже направлялись на зарядку. Андрей хотел было проводить ее, но она наотрез отказалась.

— Не стоит. Дорогу до своего дома знаю. Спасибо за хороший вечер. И за хорошую ночь. До завтра, — она прижалась к нему щекой и после того, как Андрей осторожно, чтобы не размазать помаду, поцеловал ее, понуро вышла из комнаты.

На другой день после обеда, перед отъездом Андрея в аэропорт, они встретились еще раз. Полина ожидала его в вестибюле и, когда он появился в двери лифта, неторопливо поднялась с банкетки, неестественно прямо держа голову, медленно пошла к выходу. Андрей догнал ее уже на улице и, взяв за руку, сжал сильно, но не так, чтобы было больно.

— Не надо! Ни к чему. Знакомые могут встретиться, — возразила Полина, осторожно высвобождаясь.

— Ну и пусть встречаются! Ведь встречались, и уже не раз. Чего ты боишься? Может, тебе стыдно со мной идти?

— Не в этом дело. Давай помолчим. Это будет лучше.

Полина была в смятении, думая о жизни, о своих отношениях с Андреем. «Чего ты боишься?» Тебе, конечно, бояться нечего. Получил все — и уезжаешь. Да еще пожелал проафишировать нашим сотрудникам свои отношения со мной. «Чего ты боишься?» Тебе, милый Андрей, действительно бояться нечего. Это мне есть над чем глубоко подумать, есть чего опасаться. Я ведь не мужа себе нашла, не спутника на всю жизнь. Сколько всяких разговоров, пересудов предстоит еще пережить! А ради чего? Может, и не стоит все затевать, пока не поздно? Чего там не стоит. Когда все уже затеяно. Видимо, Андрей — моя судьба, а от судьбы, говорят, никуда не уйдешь. И зачем я его только обидела. Вон он сразу же словно чем-то отгородился от меня — переживает. Вижу, что переживает. Но к чему эта его ненужная бравада — пройтись на глазах у всех. И все-таки он хороший. Доверчивый. Видный. Сильный. Хотя слабостей себе позволяет уйму. А разве есть люди без слабостей? Если есть — тогда что это за люди? А чего мне, собственно, бояться? Разве я у кого-то что-то краду? Разве я кому-то плохо делаю? Бояться мне нечего. Неужели я не найду себе мужа? Найду. И даже когда с ребенком буду — все равно найду. Но зато этот ребенок будет от Андрея — любимого мной человека. Ведь это на всю жизнь, продление нашей связи с Андреем на будущее, на многие годы вперед. А сегодня, возможно, это будет последняя наша встреча. Зато ребенок — на всю жизнь. И когда-нибудь я вспомню вот эти дни, это утро — и буду нещадно ругать себя за то, что сразу не согласилась пойти с ним рядом: видите ли, сотрудников, дурочка, испугалась. А потом вспомню все, что у нас было. Сердце Полины дрогнуло при этих мыслях, ей сразу стало душно, кровь ударила в лицо, а на глазах появились слезы. Ей ужасно хотелось заплакать, громко, без опаски, что услышат, и еще ей хотелось, пусть зареванной, некрасивой, крепко обнять Андрея и целовать, целовать, и чувствовать, как царапает, колется его левая, всегда непробритая щека, и ощущать свои слезы на его лице. «Милый, дорогой мой Андрей, хорошо, что ты встретился на моем пути. Я сейчас же без конспирации пойду с тобой под руку. Пусть все видят, все знают, что я люблю тебя. Смотрите, люди, на нас! Ведь мы любим друг друга!» Полина поспешила догнать Андрея, не стесняясь взяла под руку и, может, в последний раз уверенно пошагала с ним к железнодорожному вокзалу.

«Может, она и права», — думал в это время Андрей, осуждая себя за ненужное, показное геройство. Говорить и ему не хотелось, и в груди его тоже ныло и жгло, и желание было одно — обнять Полину и долго целовать. К сожалению, сейчас, когда они шли на виду у всего санатория, желание это было неосуществимо. Поцелуи остались позади. Ничто в жизни не повторяется. И не исключено, что больше никогда в жизни они не пойдут вот так рядом, а может быть, уже и не встретятся.

До вокзала, куда Андрей отправил свои вещи с Сидельниковым, где они решили расстаться, оставалось немного. И они не сговариваясь шли медленно и напряженно молчали, хотя мысленно уже прощались друг с другом, и каждому хотелось надолго запомнить то последнее чувство, которое им предстояло пережить, то последнее слово, которое предстояло услышать в эти короткие и неповторимые мгновения.