А между тѣмъ цѣна на рыбу у скупщиковъ все растетъ и растетъ. Сельдятка, скупленная осенью по 5–6 рублей за тысячу, поднимается до десяти, потомъ до пятнадцати рублей, въ иные годы до двадцати и до двадцати пяти рублей. Люди, имѣющіе нерпичьи сѣти, уѣзжаютъ на море въ надеждѣ добыть пару «нерпей» и прокормить своихъ собакъ нѣсколько лишнихъ дней. Другіе уѣзжаютъ на тундру или на камень къ чукчамъ за 200–250 верстъ, чтобы купить, или, лучше сказать, вымолить, у кочевника «сухонькаго вешняго оленчика» въ обмѣнъ за привезенную желѣзную тарелку или чайникъ. Впрочемъ, все это помогаетъ мало. Семьѣ въ 5 человѣкъ, имѣющей 8–10 собакъ, вешній олень-лончакъ[39] съ трудомъ хватаетъ на два дня (собакамъ отдаютъ потрохъ и кости). Тюленье мясо люди ѣдятъ съ отвращеніемъ, жира не могутъ ѣсть даже многія собаки. Въ половинѣ апрѣля голодъ вступаетъ, такъ сказать, въ полное владѣніе Нижней Колымой, и жители прекращаютъ непосильную борьбу съ его властью. Въ послѣдніе полтора мѣсяца до вскрытія рѣки, люди ѣдятъ по общему правилу разъ въ день, собакъ кормятъ черезъ день. Самыя бѣдныя семьи тоже ѣдятъ не каждый день. Низовикъ туже подтягиваетъ поясъ и ходитъ голодомъ день за днемъ, постепенно теряя весь подкожный жиръ и превращаясь въ какой-то ходячій скелетъ. Весь край словно замираетъ, съ тупымъ терпѣніемъ ожидая оживной поры.

Нормальный голодъ на Нижней Колымѣ можетъ выдержать сравненіе съ какимъ угодно голодомъ мѣстностей Европ. Россіи. Чтобы обмануть свой пустой желудокъ, жители прибѣгаютъ къ разнообразнымъ суррогатамъ настоящей ѣды. Такъ, прошлой весной походскіе жители выжаривали на сковородѣ тюленій жиръ и ѣли остающіеся ошурки. — «Изъ крайности чего исти не станешь? Лишь-бы какъ-нибудь душу спасти»!.. говорила мнѣ одна изъ потребительницъ этого продукта. — Ну, да ужъ разъ поѣшь, потомъ два дни ни какая ѣда не надо! Только сдумаешь про ѣду, такъ все нутро переворотитъ!.. Другіе, опаливъ шерсть на сырой тюленьей шкурѣ пекли ее на огнѣ и тоже употребляли въ пищу. — «Хорошо! отзывались потребители. — Даромъ тонко, а ѣда много! Самому ѣдовитому человѣку три четыре выти[40] свободно выдутъ»!.. Даже пришельцы изъ Европ. России, болѣе обезпеченные средствами, чѣмъ туземцы, дошли до крайности. Можно съ увѣренностью сказать, что такіе непромышленные годы не обходились-бы безъ случаевъ голодной смерти, если-бы на помощь не приходила казенная благотворительность и самообезпеченіе, въ видѣ устройства запасныхъ рыбныхъ магазиновъ. Послѣ прошлогодней весенней голодовки, промыселъ рыбы лѣтомъ и осенью былъ до такой степени неудаченъ, что, право, нельзя сказать, какіе размѣры и формы снова принялъ-бы весенній голодъ въ настоящемъ году, если-бы не мѣра, принятая мѣстными властями съ минувшей осени и состоявшая въ безвозмездномъ взысканіи такъ называемой «новой добычи», т. е. десятой части валового промысла въ пользу запасныхъ рыбныхъ магазиновъ. Собранная такимъ образомъ рыба была раздаваема заимообразно нуждающимся въ теченіе весеннихъ мѣсяцевъ. Подъ конецъ и этихъ запасовъ не хватало, и голодные жители перешли на прежнее весеннее положеніе… Что сказали-бы экономисты и всевозможные внутренніе обозрѣватели различныхъ оттѣнковъ и лагерей, если-бы для помощи голодающимъ былъ предпринятъ повсемѣстный сборъ десятой части валового продукта, хотя-бы съ земледѣльческой промышленности?

Взиманіе не обошлось безъ эпизодовъ довольно экстреннаго характера. Приведу примѣръ. Одинъ изъ промышленниковъ, К.Р., добылъ «изъ воды» 10,000 сельдей. Третью часть улова онъ немедленно отдалъ въ уплату прежде сдѣланныхъ долговъ, также продалъ и промѣнялъ на чай, табакъ, податныя деньги и т. п. Остальное служило пищей ему и его собакамъ въ теченіе сей осени. Уплату онъ старался подъ разными предлогами оттянуть подальше, такъ-какъ у него становилось все меньше и меньше рыбнаго запаса, и ему казалось страшно отдать сразу «въ казну» такъ много. Наконецъ, у него осталась одна завѣтная тысяча, которую онъ внесъ полностью на удовлетвореніе десятины.

Не смотря на такіе эпизоды, должно признать, что безъ новой добычи населеніе рѣшительно не могло-бы просуществовать въ теченіе только что минувшей весны. На всей Нижней Колымѣ едва можно насчитать, кромѣ торговцевъ и людей, обезпеченныхъ казеннымъ жалованьемъ, какой-нибудь десятокъ семей, которыя не пользовались-бы пособіемъ изъ «казенныхъ» запасовъ. Тотъ-же самый К.Р., внеся въ магазинъ свою послѣднюю тысячу, пропитался въ теченіе марта и апрѣля сельдяшкой, выданной ему заимообразно изъ экономической казны, причемъ въ числѣ пособія, быть можетъ, была и часть его собственной рыбы.

Какъ сказано выше, запасные рыбные магазины не представляютъ новости на Колымѣ. Лѣтъ двадцать тому назадъ экономическіе рыбные запасы считались сотнями тысячъ, по крайней мѣрѣ на бумагѣ. Повсюду существовали общественные погреба, въ которыхъ могла сохраняться значительная часть этихъ запасовъ. Другая часть изъ году въ годъ раздавалась на руки жителямъ, въ промышленные годы даже принудительно. — Иногда и не хочешь, а поневолѣ берешь, когда приказываютъ — разсказываютъ старики. — Куды-же её дѣть! Не пропадать-же казенному добру! Потомъ осенью опять отдаешь!.. Но послѣ оспеннаго года все это пришло въ забвеніе. На Походской вискѣ былъ большой общественный погребъ, выкопанный съ превеликими трудами по настоянію одного изъ исправниковъ; оставшіеся въ живыхъ перестали уплачивать рыбные займы: они слишкомъ упали духомъ и обнищали для этого… Вообще, 20 или 30 лѣтъ тому назадъ періодическія голодовки на Нижней Колымѣ хотя и имѣли мѣсто, но далеко не въ такой острой формѣ. Чукчи на западной тундрѣ были многочисленны и богаты стадами. Въ случаѣ нужды голодающее населеніе пополняло недостатки своего питанія чукотскими оленями, которые продавались дешево, иногда за безцѣнокъ. — «Выборнаго быка по четверти[41] покупали!» съ сожалѣніемъ и восторгомъ разсказываютъ походчики о добрыхъ старыхъ временахъ. — «Это, что такое нужда, мы совсѣмъ и не знали. Чуть что, сейчасъ запряжешь собачекъ, выѣдешь на тундру, а ужъ тамъ у всякаго свой другъ былъ. Пріѣдешь къ другому, выложишь чаекъ, табачекъ, онъ тебѣ съ краю и убьетъ десять или тамъ пятнадцать. Сколько скажешь, столько и убьетъ. То есть сами чукчи отнимались промежъ собою изъ-за нашего живота. А не то, какъ теперь: сколько клянься не клянься, онъ тебѣ никова и убисти не хочетъ»…

Оспенный годъ уничтожилъ три четверти чукочъ, кочевавшихъ къ западу отъ Колымы. Еще два-три года тому назадъ въ разныхъ мѣстахъ на тундрѣ можно было находить огромные конусообразные остовы шатровъ, полуприкрытые клочьями гнилыхъ шкуръ надъ переплетомъ длинныхъ тонкихъ жердей, торчавшихъ, какъ обнаженныя ребра. То были остатки жилищъ, покинутыхъ среди пустыни, ибо обитатели ихъ вымерли до послѣдняго человѣка иногда въ теченіе одной зимней ночи. Люди, уцѣлѣвшіе отъ погрома, совершенно обѣднѣли и предпочли удалиться отъ непосредственной близости съ голодными порѣчанами и ихъ собаками, чтобы избѣжать необходимости убивать имъ на пищу своихъ послѣднихъ оленей. Правда, на каменномъ берегу Колымы чукчи, по прежнему, многочисленны и богаты стадами, но и они живутъ далеко, и бѣдному порѣчанину часто не подъ силу подняться съ мѣста и отправиться разыскивать своего полудикаго кочевого сосѣда, тѣмъ болѣе, что цѣна на убойныхъ оленей поднялась чуть не въ три раза противъ прежняго, а покупательныя средства порѣчанина, напротивъ, значительно уменьшились съ паденіемъ пушного промысла, разстройствомъ Анюйской ярмарки и т. п.

Полвѣка тому назадъ оленные чукчи еще не кочевали въ непосредственной близости съ русскими; на Нижней Колымѣ существовали запасные хлѣбные магазины, которые оказывали населенію существенную помощь во время весеннихъ голодовокъ, тѣмъ болѣе, что казенная мука тогда продавалась сравнительно дешево. Только въ послѣдніе годы русское населеніе Нижней Колымы остается совершенно безпомощнымъ въ то время, когда помощь ему нужнѣе, чѣмъ когда-бы то ни было. Я никогда не забуду той обстановки, среди которой мнѣ пришлось прожить въ прошломъ году нѣсколько дней на заимкѣ Коретовой, въ 50 верстахъ вверхъ по Колымѣ отъ Походской виски, ѣды не было ни у кого. Въ иныхъ избахъ сухіе котлы праздно стояли въ кутѣ за камелькомъ, опрокинутые вверхъ дномъ. Уже другія сутки въ нихъ не варилось ни одной рыбьей «кости». Узнавъ о нашемъ приходѣ жители стали собираться въ избу.

— «Гдѣ чукчи? — спрашивали они съ алчнымъ блескомъ въ глазахъ (мы прикочевали къ Коретовой вмѣстѣ съ чукчами): Гдѣ чукчи?.. Близко?.. Въ одинъ день доѣхали можно?.. Можетъ, человѣкъ бываетъ, какого оленчика, убилъ бы?..». Одинъ изъ пришедшихъ тотчасъ же собралъ какія-то кожи, чатки[42], копья (собственнаго кузнечнаго производства) и уѣхалъ къ чукчамъ. Въ вечеру онъ вернулся и привезъ два полетня: — «Все таки не порожнемъ пріѣхалъ!» облегченно говорилъ онъ. Все это были рѣчные жители, собравшіеся съ разныхъ сторонъ на встрѣчу чукотскому старостѣ Этгыгину, вслѣдствіе распространившагося слуха, что онъ намѣренъ убить для голодающихъ десять оленей. Лица у всѣхъ осунулись, глаза жадно и лихорадочно блестѣли, нѣкоторые изъ нихъ не ѣли по два и по три дня, другіе питалися жареной шкурой тюленя, остатками собачьяго корма и т. п. Къ сожалѣнію, слухъ оказался ложнымъ, и только послѣ многихъ просьбъ удалось убѣдить кочевника убить для голодающихъ пять небольшихъ лончаковъ, которые тутъ же были разбиты на части и разобраны по рукамъ голодающими.

А между тѣмъ, если трудно снабдить нижнеколымчанина дешевымъ чаемъ, табакомъ, тканями и т. п., если еще труднѣе изобрѣсти какой-нибудь новый заработокъ, создать новый предметъ вывоза, который позволилъ-бы ему возвысить уровень своихъ потребностей, хотя бы до такой степени, чтобы сравняться съ самими захудалыми обитателями болѣе умѣренныхъ широтъ сибирской страны, то уничтожить періодическія чуть не хроническія голодовки, превратить всѣ годы колымской лѣтописи въ сплошные сытые, гораздо легче, — «Всему дѣлу голова-заводина», говорятъ низовики. Общее количество рыбныхъ промысловъ въ Нижнеколымскомъ округѣ едва-ли достигаетъ и 100,000 пудовъ. Если увеличить это количество даже на пятьдесятъ процентовъ, то въ округѣ водворится обиліе, ибо вывозъ возможенъ только въ самыхъ ограниченныхъ размѣрахъ. Но даже при тѣхъ примитивныхъ способахъ рыбнаго промысла, какіе существуютъ на нижней Колымѣ, допустимо было-бы гораздо болѣе значительное увеличеніе добычности, если бы только невода и сѣти были въ сколько-нибудь исправномъ видѣ. Тому, кто не видѣлъ собственными глазами, трудно представить себѣ какими ветхими, изодранными лоскутьями низовикъ добываетъ свою житницу[43]. Дыра на дырѣ, починка…. — «Сквозь нашъ неводъ не токмо рыба, медвѣдь вездѣ пройдетъ и нигдѣ не задѣнетъ», говорятъ низовики. Хорошо ещё, если есть чѣмъ чинить эти дырья. Текущей весной всѣ они остались безъ починки, представляя свободный проходъ каждой нельмѣ или муксуну, которые только захотятъ избѣжать путешествія въ мотню невода. Ни одинъ изъ обитателей Нижней Колымы не купилъ ни фунта конопли, ни аршина холста: купцы не привезли «заводного» въ Нижнеколымскъ, а кто и привезъ, тотъ продалъ Анадырщику на Анюйской ярмаркѣ[44]. Окружающіе меня промышленники, готовящіеся къ неводному промыслу, настойчиво выпрашиваютъ каждый обрывокъ мѣшка, каждый лоскутъ грубаго холста, ссорятся между собою изъ-за любой тряпки, которую я могу отдать, и завладѣвъ ею, немедлено раздергиваютъ по ниточкамъ и ссучиваютъ эти ниточки между собою, выдѣлывая необходимое имъ прядено. Съ половины лѣта будетъ еще хуже, если не подоспѣетъ казенная конопля. Главный промыселъ на Походской вискѣ состоитъ въ устройствѣ большого ѣза при устьѣ ея, предъ самымъ впаденіемъ въ Колыму. На запоръ виски съѣзжаются люди со всѣхъ верховыхъ рѣкъ (конечно ближайшихъ), ибо походскій ѣзъ славится обиліемъ и превосходнымъ количествомъ добываемой рыбы. Собственно говоря, устраивается два, даже три ѣза, и многочисленныя ворота въ каждомъ ѣзу загораживаются мережами, связанными какъ невода, изъ двойной конопляной или льняной нити. Въ этихъ мережахъ, въ видѣ мѣшка съ узкимъ конусообразнымъ входомъ и собирается рыба. Мережа должна быть непремѣнно крѣпкая, если возможно — новоссученная: иначе рыба пробьетъ её и уйдетъ. Дѣйствительно, каждый годъ рыба, идущая руномъ, пробиваетъ насквозь мережи во всѣхъ трехъ ѣзахъ и выходитъ въ образовавшіяся дырья, «какъ въ двери» — по злобному выраженію безпомощныхъ промышленниковъ. Изо всей приходящей рыбы человѣку удается добыть какую-нибудь часточку, и то только въ томъ случаѣ, когда мережа и перетяги[45] сравнительно въ порядкѣ. — «Въ этомъ году и загрузить не ково будетъ! — съ отчаяніемъ говорятъ жители. — Старыя мережи упали, новыхъ нѣту! Загородимъ виску, а въ воротахъ-то кова спустимъ? Развѣ сами спустимся да станемъ рыбу портами добывать?!»… Не въ лучшемъ состояніи находятся и волосянки[46].

Этому недостатку въ сѣтяхъ и мережахъ, конечно, легко помочь казенной доставкой конопли и волоса, которая дѣйствительно устроена съ давнихъ поръ. Волосъ доходитъ до Нижней Колымы почему-то преимущественно черного цвѣта, хотя преобладающій цвѣтъ лошадей въ Якутской области бѣлый[47]. Но бѣлый волосъ отбирается по пути слѣдованія другими претендентами, а Нижней Колымѣ достается остатокъ, забракованный всѣми.

Раздача даже такихъ матеріаловъ затрудняется нерѣдко тѣмъ, что за населеніемъ почти всегда числится недоимка прошлыхъ лѣтъ по волосяному и конопляному займу, и до очищенія этой недоимки останавливается или уменьшается новая выдача, не смотря на приближеніе промысла и недостаточность наличнаго завода. Такъ, текущей весною было выдано нижнеколымскому мѣщанскому обществу по полтора фунта довольно плохого волоса на каждую семью. Между тѣмъ на обыкновенную сѣть — семерикъ[48]уходитъ около трехъ съ половиною фунтовъ лучшаго волоса. Очевидно, казенной выдачи едва достанетъ на то, чтобы починить дырья старыхъ волосянокъ, не говоря уже о постройкѣ новыхъ. Конечно, избавить край отъ голодовки непромышленныхъ лѣтъ можно обильной и своевременной доставкой дешеваго и доброкачественнаго матеріала для приготовленія сѣтей и неводовъ. Въ этомъ случаѣ не нужно останавливаться даже передъ безвозмездной раздачей — по крайней мѣрѣ болѣе бѣднымъ семьямъ, что составитъ ежегодную затрату въ 200–300 рублей, которая, однако, очень скоро окупится даже для прямого казеннаго интереса въ видѣ уничтоженія хронически накопляющихся недоимокъ.