Ожива, ожива[1] близко! съ различныхъ заимокъ, расположенныхъ по устьямъ Високъ, впадающихъ въ Колыму повыше ея разделенія на двѣ широкія вѣтви, медленно уносящіе ея воды въ Ледовитый Океанъ, доходятъ утѣшительныя вѣсти. Пантелеиха «продурѣлась» давнымъ давно, на Темкиной «настояще ожились», Анюи[2] «вышли» и выломали ледъ до самой Крестовки. Даже на Черноусовой, ближайшей къ намъ заимкѣ, Петръ Четвериковъ третьяго дня металъ сѣти и добыл восемь сардонокъ[3] и три чира… Сотня походскихъ жителей, которые уже третью недѣлю сидятъ у берега, глядя, по ихъ собственному выражению, какъ голодныя чайки, на воду, постепенно прибывающую у закраины матерого рѣчного льда, разные маломочные, беззаводные, непромышленные людишки стали ободряться духомъ. Даже тощіе собаки, которыя съ утра до вечера бродятъ, какъ тени, по тонкому берегу виски, тратя по временамъ послѣдніе остатки уцѣлѣвшей энергіи на отчаянную битву изъ-за обрывковъ собачьей шкуры, разбросанныхъ по косогору (мясо и кости давно истреблены, отъ собачьихъ труповъ остались только лоскутья шкуры), стали веселѣе и какъ-то возбужденно нюхаютъ кругомъ. Въ воздухѣ запахло рыбой, походскимъ чиромъ, потрохами нельмы, омулевой пупкой[4]…
Май готовъ перевалить на вторую половину. Огромное яркое солнце уже пятую полночь спускается на грань горизонта, постоитъ немного на краю прозрачной небесной синевы, какъ будто собираясь нырнуть въ какую-то темную глубину, но не рѣшаясь сдѣлать прыжокъ, потомъ рѣшится — нырнетъ и почти тотчасъ-же вынырнетъ изъ-подъ набѣжавшей тучки или изъ-за низкаго холма, одиноко высящагося среди безлѣсной тундры, и тутъ-же начнетъ подниматься вверхъ, какъ будто спѣша наверстать недавнее замедление. Однако и морозъ никакъ не можетъ рѣшиться оставить свою исконную данницу, полярную землю. Уже четвертыя сутки дуетъ пронзительный низовый вѣтеръ[5], по временамъ сходя на полуночникъ и снова возвращаясь на первоначальный румбъ. Вода на Вискѣ подергивается каждую ночь (если можно говорить о здѣшней ночи въ настоящее время) крѣпкимъ ледкомъ, а синеватый хабуръ[6] на матерой рѣкѣ не обнаруживаетъ никакой наклонности къ разрыхленію. Но свѣтлая полоска за́береги[7] скромно и почти незамѣтно пріютившаяся у края сѣро-синей толщи рѣчного льда, увеличивается съ каждымъ днемъ, почти съ каждымъ часомъ, какъ о томъ свидѣтельствуютъ тычки, поставленныя почти у каждаго карбаса на краю воды. Впрочемъ и безъ тычекъ голодныя чайки, глядящія неустанно на воду, не пропустятъ никакого измѣненія въ состояніи рѣки. Уже второй день въ заберегѣ появилась верховая быстерь[8]. Ожива, ожива близко!..
Знаете-ли вы, что такое ожива на Нижней Колымѣ?.. Когда рѣчная заберега расширится на всей рѣкѣ и пріобрѣтетъ глубину хоть до полувесла, если при этомъ не будетъ низовой воды, прибыль которой ослабляетъ верховую быстерь и препятствуетъ ей мутить рѣчную тину, жители «спустятся въ воду» и начнутъ лихорадочную погоню за промысломъ, стараясь изловить вертлявую рыбу на самой глубинѣ чуть не голыми руками при помощи самыхъ жалкихъ лоскутьевъ давно изорваннаго невода и двухъ-трехъ совсѣмъ упавшихъ сѣтишекъ. Начнется весенняя битва, по мѣстному опредѣленію, самое горячее время промысла, которое тянется около мѣсяца.
Тяжелы условія нижне-колымскаго промысла! Берега Нижней Колымы отлоги и покрыты толстымъ слоемъ вязкаго няша[9]. Нѣтъ ни одной приглубой тони, ни одной дресвушки[10], на которой бережничему[11] можно ступать сухими сухими ножками. Три промышленника, необходимые при каждомъ неводѣ, должны все время бродить въ ледяной водѣ по поясъ, на нѣкоторыхъ тоняхъ даже до подпазуховъ.
— Неводьба наша страсна́я! говорятъ сами низовики о весеннемъ промыслѣ.
— Сто ты будешь дѣлать? Какъ заберега придетъ, спустимся въ воду да такъ и бродимъ во все лѣто. Надо исти, какъ-нибудь кусокъ добысти! Ину пору придетъ низова погода, земля куржавѣтъ, вода мерзнетъ, а мы все бродимъ. Да хоть-бы одежонка кака путная! А то такъ себѣ подштаннички, да кукашка[12]кака-нибудь коротенька, — только има у нее, сто кукашка, рукава те у ней натодѣль (нарочно) обрѣзаны, потому тяжелая да долгая, ее намочишь, такъ никогды и подняста её не будетъ… А ещё говоритъ, сто мы лѣнивые! Попробовали-бы вотъ сами побродить этакъ ту! То есть духъ запиратся грудѣ! А, межъ тѣмъ, на иныхъ берегахъ быстерь, въ водѣ горавникъ[13], тальникъ. Пока бережникъ идетъ, всѣ ноги то-есть себѣ издрэжетъ!.. А на берегъ выйдемъ, сушиться негдѣ, да и врэма нѣту. Когды ты тутъ сушиться станешь? Такъ и ходимъ суточно мокрые! Только спаси Богъ, если удастся рыбку по рыбкѣ сварить. Горачей щербой[14] нутро опалить — все-таки, хоть, немножко, да отойдетъ..
— Да, сто? говорилъ мнѣ одинъ промышленникъ: ины то въ этой мукѣ обезсиливаются, сами и въ карбасъ подняться не могутъ, ихъ изъ воды то на рукахъ вытащиваютъ, на рукахъ и къ балагану приносятъ. Да, вотъ, веснусь, мы на ярмонкѣ были, такъ къ намъ Завитой пришелъ, въ родѣ какъ гостить. — Поѣдемъ, говору, съ нами, Ваня, на тоню! Поѣдемъ! говоритъ. Вотъ и выѣхали. Попробовалъ я весломъ — до самой дужки вода, — «Спущайся, говору, Ваньва!» — «Робаты![15] говоритъ, — онъ чего брэдитъ? Этакую глубь тебѣ какой православный спустится?» — Спущайся, говору, коли съ нами на то пріѣхалъ!.. Онъ и спустился и поволокъ клячъ[16]. О, быстерь! Такъ съ огня и рвэтъ! А между тѣмъ берегъ стопило. Въ водѣ тальникъ, только вершинки торчатъ. Съ полтони мой Ваня кричитъ. — «Ой, бросю клячъ! Ноги кровь издрэзалъ! Терпѣня нѣту!» — А вижу — по обоимъ крыламъ рыба такъ и запрыгала неводу… — «Эй, Ваня! говору, — сонце!.. Покрѣпися, для Бога! Эту тоню притянемъ, больше и неводить не станемъ!..» Ну, притянули — правда, ужъ настояще кай-быть[17]. А Ваню-то ужъ въ карбасъ за ручки подняли, самъ сясти ужъ не могъ! Оттуль напраходъ погребли домой!.. — «Ты сто говоришь? возражаетъ другой: вотъ третьемъ году Иванъ Ефимовичъ совсѣмъ закаралъ Шкарина да Ваську — они у него въ работникахъ были. Ну, онъ человѣкъ на промыселъ лютой, жарной, весной совсѣмъ не спитъ, ходитъ суточно, въ круговую со сонцемъ въмѣсть; а они, самъ знашь, не совсѣмъ!.. между тѣмъ, онъ хозяинъ. У него одежа перемѣнна, сяка разна, ну ему и хорошо. А у нихъ какъ по одной кукашечкѣ, ну они и окрѣпли[18]! Напослѣдокъ самъ привезъ ихъ къ намъ на большу тоню. Они и весло-то въ руки взясти не могутъ!.. Вынули ихъ изъ карбаса, потащили въ балаганъ, такъ сами передъ огнемъ и стоять не могутъ — сзади человѣкъ за руки поддярживатъ. Какъ отпуститъ, такъ кзади и летятъ пластомъ, какъ сонна рыба».
— А у насъ, Песчаномъ, говоритъ третій: и того тебѣ хуже! Бродишь, бродишь подъ пазухъ, а у прибора[19] нагибаться станешь, чисто ротомъ вода наливатся. До прибору станемъ доходить, совсѣмъ до нагишка раздѣваемся, то есть до порковъ и до рубахи. Въ чемъ мать родила, въ воду спущаемся, такъ и ходимъ. Ну, изъ воды вылѣземъ, суху одежду надѣсти къ намъ и хорошо!
А между тѣмъ ходимъ суточно, сонъ чисто не знаемъ! И покуль чайникъ варится, уснемъ въ сидѣнку, облокчимся какъ-нибудь, да и опять на округъ. Все равно сонце, гоняемъ! Промыселъ не охота отпустить: потомъ не наставишь!..
А, межъ тѣмъ, кусокъ добудешь, и тотъ охранить не можно. Какъ только напромышляемся, дойдутъ до верьху слыхи, сто у насъ добычно, сейчасъ это придутъ разныя лица, съ чаями, да съ табаками, и давай ѣдемно собирать! Иной-отъ юколу[20] свою только и видитъ, покуль она на вѣшалахъ сохнетъ, потуль только и говоритъ сто — «моё»! Какъ эти проѣзжающіе уйдутъ, иноди остаемся такъ, что передъ чаемъ и закусить нечего… Какъ станемъ дѣлать? Чаекъ надо, табачекъ надо, ново́му[21] то рубаху. Тоже всѣ живые люди. Тутъ опять долги! Того злѣе заводное[22]. Самъ знашь, у насъ какой заводъ? А безъ заводу ты какъ добудешь? Иноди трахлятся[23], юколу отдаемъ по четверти за вязку[24]… А въ этакой бродкѣ, да мокрости какъ ты будешь безъ питья? Тутъ и промыслу не радъ станешь. Лучше ужъ послѣдняго куска лишиться!
Гиблое мѣсто эта Походская виска! На всемъ свѣтѣ едва-ли можно найти подобный заброшенный уголъ, гдѣ-бы осколокъ культурнаго народа жилъ въ такомъ безпомощномъ уничиженіи, ограничивъ свои потребности до minimum'a необходимой насущной пищи и все-таки находясь подъ вѣчной угрозой голода, даже голодной смерти. Кругомъ нагая безплодная тундра. Нѣтъ ничего, нѣтъ даже дровъ, не чѣмъ топить избы. Край лѣсовъ остался далеко позади, топить приходится плавникомъ скудно разбросаннымъ по берегамъ Походской Колымы (матерая борозда проходитъ по правой, Сухарной, вѣтви, унося съ собой большую часть пловучаго лѣса). Зимой приходится ѣздить по дрова за 20–25 верстъ, собирать кокорникъ, осколки мокрыхъ и полугнилыхъ стволовъ. Чуть только холодъ уменьшится, начинаютъ топить попросту прутьями сухого тальнику, лишь-бы вскипятить какъ-нибудь чайникъ, да сварить ѣду. Зимою, не смотря на жестокіе, крутые морозы, топятъ весьма скудно. Въ январѣ избы обмерзаютъ внутри сверху до низу. Вездѣ сыро, угаръ. Даже привычныя походскія головы не выдерживаютъ… Человѣка «съ другой рѣки» походскій угаръ охватываетъ, какъ тяжелая болѣзнь, и онъ спѣшитъ покинуть это негостепріимное мѣсто и удалиться восвояси, въ широты болѣе умѣреннаго климата (если можно говорить о климатической умѣренности за предѣлами полярного круга[25]). Чтобы построить избу, приходится сплавлять лѣсъ сверху или напротивъ вывозить его съ урочища Каменнаго, верстахъ въ шестидесяти ниже по Колымѣ, гдѣ есть большіе наносные холуя[26]. Впрочемъ, уже больше четверти вѣка на Походской да и вообще на всей Нижней Колымѣ не выстроено ни одной новой избы. Отъ грознаго «оспеннаго года»[27] осталось слишкомъ много пустыхъ домовъ. Самое большее, что приходится дѣлать низовику, это переложить заново избу, пуская въ дѣло тѣ же старыя дѣдовскія бревна. При всеобщей скудости въ дровахъ, выморочныя жилища регулярно уничтожаются на топливо, и все-таки повсюду такъ и торчатъ опустѣлыя избы съ зіяющими черными дырьями вмѣсто оконъ и полуобвалившимися стѣнами.
Негостепріимная тундра, соблазнившая природнаго русскаго человѣка поселиться на устьѣ Походской виски, даетъ ему только рыбу, какъ для пропитанія, такъ и для продажи или обмѣна. Даже птица, прилетающая каждое лѣто въ такомъ обиліи на здѣшнія озера и протоки, почти не служитъ для походчика предметомъ промысла. Ружей нѣтъ почти ни у кого. Двѣ, три старыя кремневыя пищали — съ растрескавшимся запаломъ, грозящимъ разорваться при первомъ выстрѣлѣ, лежатъ, коснѣя въ многолѣтнемъ бездѣйствіи. Ленную птицу[28] прежде промышляли хорошо, но со времени оспеннаго года этотъ промыселъ по разнымъ причинамъ падаетъ все болѣе и болѣе. Къ западу отъ рѣки, по морскому берегу, на тундрѣ водится песецъ. Но пастникомъ[29] занимаются немногіе. Большая часть жителей слишкомъ убоги и поглощены заботой о насущномъ кускѣ, чтобы поднятъ пастникъ. И безъ пастника походчику есть за чѣмъ походить и поѣздить. За полозьями для нарты, за топорищемъ для топора нужно отправляться за сто верстъ вверхъ, гребные карбасья приходится покупать на другихъ рѣкахъ. На Походской Колымѣ нѣтъ подходящей осины для выдѣлки днища. Даже за текучей сѣрой, сѣрой[30], необходимой для того, чтобы залѣпить отставшій сукъ въ карбасѣ, нужно ѣхать за сорокъ верстъ вверхъ… Плодами своего рыбнаго промысла походчикъ долженъ прокормить себя, своихъ домочадцевъ и собакъ, на нихъ онъ долженъ пріобрѣсти чай, табакъ, нѣсколько аршинъ ткани на рубашку и починку портяного полога[31], купить коноплю[32] и холстъ для невода, волосъ для сѣти. А деньги трудно достаются на Нижней Колымѣ, несмотря на то, что разсчетъ производится только на рубли, а о копѣйкахъ жители имѣютъ самое смутное понятіе.
Само собою разумѣется, что походская рыба никоимъ образомъ не можетъ пополнить всѣ прорѣхи мѣстнаго бюджета, и, стараясь заткнуть своимъ кускомъ дыры своего нищаго хозяйства, житель слишкомъ часто оставляетъ, увы, собственный желудокъ пустымъ. Походчикъ знакомъ съ голодомъ практически и даже теоретически; онъ хорошо знаетъ различные способы оживленія людей, спасаемыхъ отъ голоднаго истощенія, можетъ дать правильную оцѣнку многихъ суррогатовъ пищи ему доступныхъ и т. п. Вообще въ лѣтописяхъ Нижней Колымы голодъ составляетъ нормальное явленіе, повторяющееся періодически съ правильными промежутками. «У насъ это годами! говорятъ низовики. — Трите года бываютъ промышленны, а потомъ съ краю три непромышленны!» Въ промышленные годы низовики, по ихъ собственному заявленію, живутъ сыто, кай-быть, не надо лучше. Это «лучше не надо», впрочемъ, не исключаетъ ни одного изъ постоянныхъ бѣдствій тяготѣющихъ надъ головой низовика. Бродитъ онъ весною по поясъ въ ледяной водѣ, отпиваясь горячимъ настоемъ брусничнаго листа за неимѣніемъ кирпичнаго чаю, куритъ кысыръ[33] вмѣсто табаку, носитъ на плечахъ рубаху, пока лохмотья ея не сползутъ съ плечъ, зимой долбитъ пешнею[34] четырехъ-аршинную толщу льда, чтобы заметать подъ нею свою полуизодранную сѣть. Отъ всего этого низовикъ не избавленъ ни въ сытые, ни въ голодные періоды. Но въ настоящіе промышленные годы рыбы, добытой за короткое лѣтнее время, достаетъ отъ воды до воды. Низовикъ не только каждый день имѣетъ довольный кусокъ къ обѣду, къ ужнѣ и къ паужнѣ, не только кормитъ на травъ[35] своихъ собакъ, но нерѣдко къ началу новаго промысла у него остается лишній кормъ. Въ промышленные годы тому или иному удачливому промышленнику неоднократно приходилось выгребать лопатою старую рыбу изъ амбара или погреба и разбрасывать ее по сѣндухѣ[36], чтобы очистить мѣсто новымъ запасамъ.
За то въ голодные непромышленные годы картина рѣзко мѣняется. Низовикъ, главную цѣль помысловъ котораго составляетъ ѣдушка, уязвленъ въ самое чувствительное мѣсто. Уже въ половинѣ зимы съ различныхъ жительствъ, уединенно разбросанныхъ по глухимъ протокамъ, устьямъ високъ и другимъ рѣчнымъ угламъ, начинаютъ доходить тревожныя вѣсти. У того-то нехватка, у другого скудное питаніе, третій скоро доѣстъ послѣднее перо[37] и останется съ собаками совсѣмъ безъ всякихъ способовъ и т. д. Съ половины февраля является настоящій голодъ. Многія семьи начинаютъ жить изъ покупки, не смотря на всю недостаточность своихъ платежныхъ средствъ[38].