Другимъ неотложнымъ вопросомъ для Нижней Колымы является сохраненіе продуктовъ весенняго и лѣтняго промысла въ ихъ первоначальномъ видѣ. На всей Нижней Колымѣ по деревнямъ и заимкамъ нѣтъ ни одного порядочнаго погреба, только въ крѣпости есть два или три погреба, едва достаточныхъ для удовлетворенія хозяйственныхъ потребностей пришлаго служащаго и неслужащаго элемента. Въ деревняхъ даже экономію класть некуда. Общественные погреба, объ устройствѣ которыхъ прилагали столько попеченія предшествовавшія Колымскія власти, подвергнуты забвенію или превратилась въ усыпальницы.

Устройство погребовъ на Нижней Колымѣ, дѣйствительно, можетъ показаться затруднительнымъ — по крайней мѣрѣ, въ предѣлахъ Походскаго устья. Берега нижняго теченія Колымы пологи и тинисты. Во время ледохода прибылая вода заливаетъ избушки и балаганы промышленниковъ до половины стѣнъ. Люди спасаются на кровляхъ, или садятся въ карбасъ, сложивъ предварительно въ него свое имущество, и привязываютъ затѣмъ корму къ углу затопленной избы; въ крайнемъ случаѣ перебираются на какой-нибудь пригорокъ или близлежащій холмъ, какіе попадаются тамъ и сямъ по лѣвому тундряному берегу Колымы. Погреба, выкапываемые вблизи этихъ жилищъ даже на болѣе высокихъ мѣстахъ, почти ежегодно заливаются водою, приходя въ полную негодность.

Однако, еще большее затрудненіе является въ отсутствіи необходимыхъ орудій. Не говоря уже о кайлахъ, у низовика зачастую нѣтъ пешни для долбленія льда, нѣтъ даже сколько-нибудь пригоднаго топора для рубки дровъ. Орудіе, которымъ онъ привыкъ обходиться, часто до такой степени выломано и выщерблено, что едва-ли можетъ конкурировать съ небольшими гладко полированными топорами каменнаго вѣка, какіе иногда попадаются по Колымскимъ и Анюйскимъ дресвамъ. Помимо погребовъ, каждая могила требуетъ отъ походчика или сухарновца напряженія его силъ. Яму приходится вырубать плохими топорами, которые отскакиваютъ, какъ дерево, отъ окостенѣлой почвы вѣчно не тающихъ земныхъ слоевъ. И не смотря на всѣ старанія, могильныя ямы, вырубленныя низовикомъ, такъ мелки, что то и дѣло приходится слышать о медвѣдѣ, разрывшемъ ту или иную могилу, чтобы съѣсть свѣжезарытый трупъ.

Житель Нижней Колымы привыкъ питаться «изъ воды». Только осенній уловъ сохраняется въ видѣ запаса свѣжей рыбы, благодаря великому консервирующему дѣятелю полярныхъ странъ — рано приходящему осеннему морозу. Вся рыба, добытая весной или лѣтомъ немедленно стряпается, т. е. превращается въ юколу или хачиру и костье[49] и сушится на солнцѣ. Лѣтомъ или весною, стоитъ только потянуть сильному низовому вѣтру, прекращающему возможность промысла нерѣдко на цѣлую недѣлю, чтобы всѣ жители вдругъ остались безъ ѣды, кромѣ сухой юколы. Когда юкола сохнетъ, жиръ съ нея стекаетъ прямо на землю. Значительная часть питательныхъ соковъ вывѣтривается во время сушенія. Вязка хахты[50] вмѣстѣ съ вязкой костья представляютъ, по крайней мѣрѣ, вдвое меньшую массу питательныхъ веществъ, чѣмъ пятьдесятъ жирныхъ трехфунтовыхъ рыбъ, изъ которыхъ онѣ приготовлены. Впрочемъ, въ продажѣ двѣ вязки такого «сухого корма» стоятъ никакъ не дешевле 50 рыбъ и низовикъ, покупающій лѣтомъ чай и табакъ именно въ обмѣнъ на «сухое», нисколько не тяготится своимъ кропотливымъ способомъ приготовленія сушеной рыбы. Низовикъ привыкъ къ юколѣ. При полномъ отсутствіи муки и мучныхъ продуктовъ, сухой кормъ составляетъ единственную доступную ему «чаеву закуску», которую онъ цѣнитъ почти столько-же, сколько и основную свою ѣду, вареную рыбу. Къ сожалѣнію, въ ненастное лѣто даже сухой кормъ портится. Юкола горкнетъ и покрывается плѣсенью, на костьѣ заводятся черви, даже варка киснетъ во флягѣ[51].

Какъ-бы то ни было, низовикъ не только не кладетъ лѣтней рыбы въ погребъ, но и не солитъ ея, въ противоположность жителю Средней Колымы.

Прежде всего, у него нѣтъ посуды, необходимой для этого, ибо почти всѣ пустыя фляги[52] остаются въ Среднеколымскѣ, а низовикъ едва можетъ найти флягу или двѣ подъ жиръ и варку. Впрочемъ, среднеколымская соленая рыба низовику не совсѣмъ по вкусу. — «Они соленую щербу ложками хлебаютъ, а мы-то есть близко подойти не могомъ отъ вони. Ложку сглонемъ, такъ сейчасъ на сердцѣ худо станетъ!» — презрительно отзываются низовскіе каюры, возвращаясь изъ города.[53] Дѣйствительно, рыба средне-колымской солки при ничтожномъ содержаніи соли (фунтъ соли на пудъ рыбы) и крайней нечистотѣ приготовленія ржавѣетъ и киснетъ даже въ ледяныхъ погребахъ и превращается въ продуктъ, годный къ употребленію только для весьма стойкаго желудка. Зимою, когда главную пищу среднеколымскихъ мѣщанъ и казаковъ побѣднѣе составляютъ запасы именно этой соленой рыбы, избы ихъ, несмотря на вѣчную тягу камелька, пропитываются насквозь тяжелымъ специфическимъ запахомъ, проникающимъ даже въ платье и въ поры кожи, примѣшивающимся къ дыханію и къ выдѣленіямъ организма. Напротивъ, низовикъ питается кислой рыбой гораздо рѣже — преимущественно во время весенней голодовки. Въ обычное время она идетъ на кормъ собакамъ. Поэтому изба его вообще содержится чище, чѣмъ на средней Колымѣ, свободна отъ тяжелаго зловонія, какое исходитъ зимою изъ устья средне-колымской фляги, оттаивающей въ кутѣ.

«Любовь начинаетъ говорить, когда желудокъ молчитъ», сказалъ какой-то французскій, а, можетъ быть, и не французскій любитель парадоксовъ. — «Не до дружка, до своего брушка!» — комментируетъ по своему нижнеколымчанинъ изреченіе европейской мудрости. Тѣмъ не менѣе, жизнь колымского порѣчанина является блестящимъ опроверженіемъ вышеприведеннаго положенія.

Невѣроятная легкость нравовъ, распространенная среди русскаго населенія на Колымѣ и принимающая подчасъ поистинѣ чудовищныя формы, способна удивить всякаго. — «У насъ вода такая!» говорятъ колымчане и колымчанки, пытаясь объяснить загадочное явление, иногда удивляющее ихъ самихъ. Не знаю, какое значеніе можетъ имѣть въ данномъ случаѣ вода, или, скорѣе, рыбная пища, добываемая изъ воды, вліянію которой нерѣдко приписывается увеличеніе половой возбудимости. Въ этомъ отношеніи на русскихъ поречанъ, несомнѣнно имѣли и имѣютъ огромное вліяніе обычаи окружающихъ инородческихъ племенъ, якутовъ, юкагировъ, чукочъ, ламутовъ, кровь которыхъ отчасти въ жилахъ всего рѣчнаго населенія и для которыхъ цѣломудріе женщины не имѣетъ никакой цѣны. Во всякомъ случаѣ общедоступность женщинъ, легкость и простота смѣшенія половъ являются у русскаго населенія на Колымѣ не отклоненіемъ отъ нормы, а нормальнымъ состояніемъ, почти переходящимъ въ особую форму общественнаго брака.

Такое свободное состояніе общественно-половыхъ отношеній влечетъ за собой самыя роковыя послѣдствія. Распущенность нравовъ оплачивается цѣной крови и тѣла, здоровьемъ настоящихъ и будущихъ поколѣній. Сифилисъ всевозможныхъ формъ и видовъ, разъѣдающій край чуть-ли не со временъ его первоначальнаго занятія сибирскими казаками, является настоящимъ бичемъ Колымы. Среди инородческихъ кочевыхъ племенъ, благодаря разрозненности и малому развитію общественности, еще можно встрѣтить здоровыя семьи. На рѣкѣ, въ буквальномъ смыслѣ слова, нѣтъ ни одной семьи, ни одного человѣка мѣстнаго происхожденія, въ жилахъ котораго протекала-бы кровь, совершенно свободная отъ сифилитическаго яда. Нигдѣ нельзя встрѣтить такого количества изуродованныхъ лицъ, съ вытекшими глазами, провалившимся носомъ, прогнившими губами, какъ среди этого немногочисленнаго населенія, и есть деревни, пользующія даже на Колымѣ дурной славой въ этомъ отношеніи, напримеръ Усть-Омолонъ.

Время отъ времени застарѣлая сифилитическая зараза, обновленная притокомъ свѣжаго яда, завезеннаго изъ Якутска каким-нибудь казакомъ или купеческимъ работникомъ изъ подгороднихъ якутовъ, вдругъ обостряется и принимаетъ эпидемическій характеръ. Являются всевозможныя злокачественныя сыпи, шанкры и т. п., заражающіе даже тѣхъ, кто до этого былъ, по крайней мѣрѣ — казался, здоровымъ. Такая эпидемія распространилась на Колымѣ именно настоящей весной. На Походской вискѣ, напримеръ, изъ общаго числа жителей въ 110 чел. острой формой сифилитическаго зараженія страдаютъ болѣе 20 чел., всё молодыхъ и здоровыхъ людей. 6 чел. увезены въ нижнеколымскую временную больницу, остальные здѣсь. Если увезти ихъ въ больницу именно теперь, наканунѣ самой горячей страдной промышленной поры, вся походская виска останется безъ промысла, помимо того, временная больница не имѣетъ ни пищи, ни лѣкарствъ для такого обилія паціентовъ. Черезъ несколько дней всѣ они спустятся въ ледяную воду и начнутъ свою безконечную бродку, омывая свои язвы и сыпи холодною рѣчною влагой и осушая ихъ пронзительнымъ сѣвернымъ вѣтромъ, единственными цѣлительными средствами, изначала вѣковъ предназначенными судьбой для врачеванія болѣзней и ранъ колымскаго жителя.

При отсутствіи всякой иной медицинской помощи, дѣйствіе этихъ двухъ лѣкарствъ порождаетъ на почвѣ колымскаго сифилиса результаты поистинѣ поразительные. Такъ, минувшей осенью въ средне-колымскую больницу явился якутъ Ѳедоръ Сазоновъ, пріѣхавшій изъ отдаленнаго наслега на конской нартѣ, привязанной за сѣдломъ ямщика, и, объявивъ себя больнымъ, выразилъ желаніе подвергнуться осмотру. Когда новоприбывшій паціентъ разоблачился отъ дорожныхъ одеждъ, всѣ присутствующіе были поражены отвращеніемъ и ужасомъ. Къ бедрамъ его былъ привѣшенъ на ремешкахъ небольшой берестяный туесокъ, спускавшійся довольно низко и до краевъ наполненный какими то осклизлыми, гноящимися кровавыми лоскутьями мяса. Это были продукты двухгодичнаго сифилитическаго разложенія. Достигнуть города и больницы ужасному больному удалось не безъ труда, благодаря противодѣйствію наслежнаго старосты. Наслегъ долженъ платить за содержаніе и лѣченіе больныхъ, а у Сазонова не было никакихъ собственныхъ средствъ. Пролежавъ въ больницѣ нѣсколько мѣсяцевъ, Сазоновъ, подвергнутый тремъ послѣдовательнымъ хирургическимъ операциямъ, къ своему великому утѣшенію настолько поправился, что могъ отправиться обратно въ свой родной наслегъ — впредь до возникновенія на его тѣлѣ второй сифилитической язвы.

Если на Средней Колымѣ, не смотря на многолѣтнее отсутствіе врача, можетъ быть изъ году въ годъ оказываема медицинская помощь тому или другому больному этого рода, то Нижняя Колыма не имѣетъ этого утѣшенія. Медицинская помощь, являющаяся сюда временно и торопливо, роковымъ образомъ принимаетъ характеръ такъ сказать «судебно-медицинскій», разрѣшаясь принудительнымъ повальнымъ осмотромъ всего населенія, безъ пощады полу и возрасту, объявленіемъ сифилитическаго карантина и тому подобными мѣрами, къ сожалѣнию, ни къ чему не приводящими на практикѣ.

Въ обычное будничное время люди умираютъ на Нижней Колымѣ оттого, что некому вытащить занозу или разрѣзать случайно образовавшійся нарывъ. Такъ, въ четвертомъ году въ Нижнеколымскѣ умеръ молодой и здоровый парень, наступившій въ лѣсу на острый сукъ. Дерево вонзилось довольно глубоко въ мякоть ступни и обломилось такъ, что внутри раны остался небольшой кусокъ. Вытащить его было некому. Я видѣлъ человѣка, много лѣтъ тому назадъ нечаянно пробившаго себѣ стрѣлою самострѣла мягкую часть руки повыше локтя. Рана, за отсутствіемъ лѣченія, осталась открытой и гноящейся и повлекла за собой сухотку руки и крайнее ослабленіе всего организма. Примѣры эти можно было-бы умножить до безконечности.

Странно и грустно видѣть небольшую группу русскихъ людей, Богъ вѣсть зачѣмъ поселившихся въ этомъ непріютномъ краю, давно опустившихся до низкаго уровня развитія окружающихъ инородческихъ племенъ и тѣмъ не менѣе сохранившихъ массу воспоминаній и пережитковъ иной, болѣе культурной жизни. Сквозь всевозможныя примѣси юкагирской, ламутской, якутской и всякой иной чужеродной крови пробивается упрямая арійская кровь, снова и снова возрождается исконный славянскій типъ, высокій и статный, съ свѣтлорусыми кудрями и голубыми глазами, съ овальнымъ лицомъ и правильнымъ прямымъ носомъ странно выдѣляющимися среди окружающаго единообразія широкихъ скулъ и черныхъ прямыхъ волосъ, похожихъ на пряди конской гривы. Рядом съ юкагирскими и ламутскими словами въ языкѣ порѣчанъ попадаются древнерусскія слова, даже историческія выраженія: (разнобоярщина, на бѣлой землѣ сидѣтъ, литовское разоренье и т. д.). На ряду съ юкагирскими и чукотскими сказками нижнеколымскій бахарь разсказываетъ множество сказокъ старой Москвы, старинныхъ рыцарскихъ романовъ, перекроенныхъ на старорусскій ладъ, даже самъ сочиняетъ такія-же сказки по готовому образцу. На вечерахъ поются старинныя «игровы пѣсни», разыгрываются хороводныя игры, нѣкогда имѣвшія мѣсто на лугу, но загнанныя морозомъ въ тѣсную ограду избы. Изъ устъ какого-нибудь молодца, нерѣдко не смотря на свѣтлые волосы и голубые глаза, пишущагося бродячимъ инородцемъ такого-то омоцкаго рода, можно услышать отрывокъ богатырской старины, въ яркихъ чертахъ описывающій бытъ и время, неизвѣстные и непонятные даже для жителя Центральной Европейской Россіи, не говоря уже объ убогомъ рыболовѣ на краю азіатскаго сѣверо-востока. Съ обрядами юкагирскаго шаманства перекрещиваются повѣрья и обряды древнерусскаго вѣдовства. Сусѣдко-домовой, дѣдушко-водяной, лѣшій, лѣсной еретикъ сталкиваются съ таинственными шайтанами, выходящими по ночамъ изъ омоцкихъ гробовыхъ сайбъ, разсыпанныхъ по глухимъ ѣдомамъ колымскихъ и анюйскихъ береговъ[54] и пр. и пр. и пр.

Память нижнеколымчанина обнаруживаетъ большую цѣпкость и упорство въ сохраненіи этихъ остатковъ. Непонятные термины земледѣльческой, городской, военной жизни, названія неизвестныхъ рѣкъ и городовъ: Волга матушка, Донъ Ивановичъ, Тамбовъ, Черниговъ, Саратовъ, Кострома, даже Кюстринъ, имена историческихъ лицъ: Скопинъ, Императоръ Петръ Алексѣевичъ, Егоръ Чернышевъ, Абрамъ Лопухинъ, казакъ Платовъ, всё это произносится совершенно правильно, съ необходимыми измѣненіями, обусловливаемыми сладкоязычной фонетикой, не смотря на то, что часто смыслъ целых періодовъ пѣсенной или сказочной рѣчи остается совершенно непонятнымъ для разсказчика, какъ будто выраженный словами чужаго языка[55]. Нижнеколымчанинъ исполненъ робкаго и почтительнаго обожанія къ таинственной отчизнѣ, откуда вышли его предки 250 лѣтъ тому назадъ — «Русь мудрена!» гласитъ старинная колымская поговорка, сложенная еще дѣдами, и постоянно звучащая на устахъ убогаго рыбаря при встрѣчѣ съ той или иной хитроумной выдумкой мудреной материнской страны. Въ числѣ такихъ непонятныхъ и невѣдомо какъ родившихся выдумокъ для колымчанина являются непонятными, увы, и хлѣбъ, взрощенный человѣкомъ изъ земли, ткань, искусно составленная изъ тонкихъ волоконъ, желѣзный котелъ, глиняная чашка, топоръ, огниво… Поэтому, не смотря на то, что при столкновеніяхъ съ инородцами колымскій порѣчанинъ настаиваетъ на своемъ русскомъ, православномъ происхожденіи, и даже присваиваетъ многимъ предметамъ своего обихода названіе русскихъ (русанка — сѣть изъ конопли, русскій домъ въ отличіе отъ юрты, русская комлея и т. п.), онъ никогда не причисляетъ себя собственно къ этой «мудреной Руси». Въ глубинѣ своего сердца уже давно онъ призналъ свое неравенство съ прочими отраслями и отпрысками русскаго племени и уравнялъ себя въ собственномъ мнѣніи съ разными «горными и полевыми людьми», окружающими его — чукчами, ламутами и прочими «дикими азіатами».