Онъ прожилъ почти двадцать лѣтъ въ рыбацкомъ поселкѣ, на берегу полярной рѣки, среди дикарей и инородцевъ и кончилъ тѣмъ, что самъ сталъ дикаремъ и инородцемъ. Онъ по цѣлымъ годамъ не видалъ хлѣба, питался мясомъ и мерзлой сырой рыбой, не носилъ бѣлья, одѣвался въ звѣриныя шкуры. Лѣтомъ онъ собственноручно доилъ коровъ, какъ это дѣлаютъ степные монголы. Въ ужасные январскіе дни, морозные и темные, онъ запирался въ своемъ жилищѣ вмѣстѣ съ телятами и выдерживалъ осаду стужи.
Лицомъ къ лицу онъ встрѣчался съ дикими звѣрями пустыни. Вспугивалъ лосей на уединенныхъ рѣчныхъ островахъ, мирно собиралъ голубику бокъ о бокъ съ медвѣдемъ на прибрежномъ болотѣ. Съ людьми пустыни, почти столь же дикими и наивными, какъ звѣри, онъ свелъ близкую дружбу.
Мало-по-малу кругъ его интересовъ сузился.
Связь съ человѣчествомъ почти оборвалась. Письма изъ Россіи не приходили и онъ пересталъ думать о человѣчествѣ и о Россіи и думалъ только о сотнѣ якутовъ, жившихъ въ хижинахъ, разбросанныхъ вблизи. Онъ заботился нихъ, оберегалъ ихъ отъ лихоимства начальниковъ и отъ жадности торговцевъ, пріобрѣталъ для нихъ всѣ необходимые товары, даже старался оберечь ихъ отъ ихъ собственнаго легкомыслія и внушить имъ въ обильное время дѣлать запасы пищи, а въ скудное расходовать эти запасы съ большей осмотрительностью.
И наконецъ, когда велѣла природа, онъ нашелъ среди этихъ дикихъ людей семью, жену и дѣтей. Пятидесяти лѣтъ отъ роду, уже сѣдой и беззубый, онъ няньчилъ на рукахъ черномазаго якутенка, своего первенца, и говорилъ съ нимъ странными гортанными звуками, ибо онъ отвыкъ даже отъ родного языка и въ мысляхъ его якутскія фразы и слова мѣшались съ русскими. Онъ пустилъ прочные корни въ полярную почву, покорился власти полярной земли и даже сталъ присматривать себѣ мѣстечко на мѣстномъ погостѣ, въ полуверстѣ отъ поселка.
И вдругъ запѣла труба. Тамъ далеко, за 12.000 верстъ, была великая смута, тамъ совершалась война на два фронта, внутренняя и внѣшняя, что-то кипѣло, клокотало, перестраивалось, мѣнялось сверху до низу и изнутри наружу. До него доходили слухи, смутные и несвязные, какъ будто занесенные вѣтромъ сквозь степи и ущелья. Но онъ старался не думать объ этомъ. Богъ съ ними.
Пусть дѣлаютъ тамъ, что хотятъ. Ему нѣтъ ходу отсюда. Онъ — конченый человѣкъ, Лександра Особенный изъ поселка Урочево. Особеннымъ его звали сосѣди за то, что онъ не походилъ на всѣхъ другихъ людей, туземцевъ или русскихъ поселенцевъ.
Вдругъ прискакалъ нарочный и привезъ бумагу:
Амнистія. Александръ Никитичъ Кириловъ, изъ ссыльнопоселенцевъ, можетъ ѣхать, куда угодно, на всѣ четыре стороны.
Цѣлую ночь онъ не спалъ, все ходилъ по своей избѣ и думалъ.
Съ утра онъ сталъ поспѣшно ликвидировать свои дѣла.
Половину скота передалъ женѣ, а другую продалъ. Заключилъ съ десятью сосѣдями десять условій о косьбѣ сѣна. Каждый изъ этихъ сосѣдей обязался въ теченіе одного года косить сѣно для скота жены Кирилова.
Уложилъ свои книги и поручилъ переслать ихъ въ Якутскую библіотеку. Для себя самого онъ взялъ изъ всѣхъ своихъ вещей только мѣховой треухъ и старенькій полушубокъ, крытый арестантскимъ сукномъ.
Прощаніе его съ женой было коротко и немногосложно.
— Благослови! — сказалъ онъ по мѣстному обычаю, прежде чѣмъ сѣсть на косматаго сѣраго коня.
— Богъ благословитъ.
Они даже не поцѣловали другъ друга. Потомъ конь тронулъ. Дорога завернула за уголъ. Пошла унылая лѣсная тропа и хижины поселка Урочево исчезли навсегда.
Черезъ двѣ недѣли онъ ѣхалъ въ безлюдной пустынѣ вмѣстѣ съ проводникомъ якутомъ, направляясь на западъ.
Кругомъ него была ужасная горная равнина между Индигиркой и Яной, гдѣ на триста верстъ нѣтъ ни одного человѣческаго жилья, гдѣ даже мыши умираютъ съ голоду, гдѣ нѣтъ ничего, кромѣ голыхъ камней, мерзлыхъ ручьевъ и затвердѣвшаго снѣга. Но Кириловъ не глядѣлъ на эти мертвые камни. Онъ думалъ о родинѣ и старался вызвать въ своей памяти ея отдаленныя черты. Старался и не могъ, — все забылось, перепуталось.
— Тамъ тепло, — говорилъ онъ себѣ, — тамъ — сады зеленые, — а предъ глазами всплывали только сѣверные тальники, низкіе и жидкіе, какъ будто больные. Лица, которыя представлялись его памяти, были жесткія, скуластыя, съ смуглой кожей, съ прямыми черными волосами.
Вмѣсто каменныхъ и шумныхъ городовъ были какіе-то тусклые образы, похожіе на стертыя олеографіи.
Смута, борьба, революція. Душа его не могла вмѣстить ничего. Здѣсь было тихо и безлюдно.
Быть можетъ, и тамъ имъ только кажется…
Впрочемъ на слово «революція» его душа давала откликъ, ибо въ глубинѣ ея хранилось одно воспоминаніе. Это случилось тридцать два года тому назадъ.
Ихъ было четверо.
Они сидѣли въ бурьянѣ надъ оврагомъ и читали «нелегальщину».
Это была небольшая газета, въ четверть листа, такого скромнаго вида.
Печать была неровная, съ ошибками, только заголовокъ выдѣлялся, крупный, черный, зовущій: «Впередъ».
Они читали и сердце ихъ замирало отъ волненія. Потомъ кто-нибудь пряталъ газету въ карманъ, и они расходились съ таинственными лицами. И вся ихъ революція была тихая, таинственная, карманная. Но когда онъ проходилъ по улицѣ съ этой опасной газеткой въ боковомъ карманѣ пиджака, онъ глядѣлъ на прохожихъ съ побѣдоноснымъ видомъ и думалъ: «Вотъ рабы, а я… я не боюсь»…
Послѣ того была тюрьма, одинъ, два, три года. Въ тюрьмѣ онъ повздорилъ съ смотрителемъ, его посадили въ подземный карцеръ, рядомъ съ отхожимъ мѣстомъ.
Въ карцерѣ было темно и тѣсно, какъ въ гробу.
Такъ тѣсно, что нельзя было ни встать, ни вытянуться во весь ростъ.
По стѣнамъ текла вонючая жижа.
Съ лѣвой стороны стояла открытая параша, а съ правой кружка съ водой, прикрытая кускомъ хлѣба.
Послѣ того была московская пересыльная тюрьма. Ихъ побили въ тюрьмѣ. Этапная дорога. Ихъ побили на второмъ этапѣ, и потомъ на пятомъ. Первый побѣгъ. Волчья нелегальная жизнь, безъ ночлега, безъ паспорта, часто безъ куска хлѣба. Новый арестъ. Крѣпость, цынга. Судъ. Снова пересыльная тюрьма, этапная дорога. Еще побѣгъ, еще тюрьма, избіеніе. Потомъ полярная пустыня.
Эти давнія картины въ памяти Кирилова сжались вмѣстѣ и сократились, но онѣ хранились въ его умѣ, какъ старая святыня. И даже карцеръ, побѣгъ, цынга какъ будто потеряли свой трагическій ужасъ и стали такими милыми, полными бодрости и внутренняго мира.
И во всей этой прежней революціи была не смута, а жертва, кроткая, безмолвная и почти наивная…
Послѣ Верхоянска дорога повернула на югъ. Горы смѣнились лѣсами и мерзлыми болотами; потомъ поперекъ дороги протянулся послѣдній полярный порогъ, весь изорванный, зубчатый Верхоянскій хребетъ. Они перешли хребетъ по такъ называемой зимней оленьей дорогѣ, крутой, мѣстами почти отвѣсной. Съ ранняго утра они поднимались въ гору, по дикому и узкому ущелью, потомъ слѣзли съ саней, сбросили шубы и пошли пѣшкомъ.
Былъ конецъ апрѣля. Весенній день уже тянулся безъ конца и безъ ночи, но на дикомъ перевалѣ вылъ вѣтеръ и крутилась снѣжная метель. Наконецъ, черезъ четыре часа они взобрались на хребетъ. Съ перевала открылся чудный видъ, непривычный для холодныхъ глазъ Кирилова и его полярной памяти. По южную сторону хребта свѣтило яркое весеннее солнце. Приалданская равнина разстилалась, какъ нарисованная на картѣ. Почти весь снѣгъ сошелъ съ земли. Ручьи звенѣли и пѣли и блестѣли на солнцѣ, извивались и переплетались, какъ влажныя змѣи. Лѣса были гуще и выше. У этого оледенѣлаго порога кончалась пустыня и начиналась живая земля и живая человѣческая жизнь.
Въ полчаса онъ спустился съ высокаго хребта, утопая въ снѣгу, мѣстами скатываясь на спинѣ, по обычаю сѣверныхъ горцевъ, и попалъ въ лѣсъ. Лѣсъ былъ давно невиданный, сосновый. Къ сѣверу отъ хребта нѣтъ ни одной сосны. Но здѣсь онѣ стояли прямыя и ровныя, какъ свѣчи, и почва подъ ними была гладкая, плотно убитая, усыпанная хвоей. Послѣ сѣверныхъ болотъ, поросшихъ кочками и корявой лиственницей, эта ровная земля показалась Кирилову паркетомъ, а весь сосновый лѣсъ какимъ-то наряднымъ танцовальнымъ заломъ.
Онъ продолжалъ спускаться внизъ и попалъ въ другой лѣсъ, тополевый.
Вершины тополей были еще обнажены, но тонкія вѣтви загнулись кудрявою сѣткой и почки уже разбухли, и сладкій запахъ шелъ отъ каждаго дерева.
Кириловъ присѣлъ на пень на опушкѣ лѣса, сталъ вдыхать свѣжій запахъ и вдругъ заплакалъ. Это было его первое пробужденіе.
Дорога тянулась прямо на югъ.
Съ каждымъ шагомъ весна крѣпла и росла и превращалась въ лѣто.
Черезъ большую рѣку Алданъ переправлялись наполовину вплавь. За Алданомъ потянулись зеленые луга, сытыя якутскія усадьбы, текущія молокомъ и кумысомъ; табуны лошадей. Явилась первая телѣга, варварски неуклюжая, безъ единаго гвоздя, первая соха, борона изъ древеснаго корневища. Но для Кирилова все это были не признаки варварства, а первые вѣстники культуры.
Въ городѣ Якутскѣ встрѣтились первые признаки весны народовъ. Послѣдняя волна освободительнаго движенія докатилась въ это захолустное мѣсто и всколыхнула его. Всѣ «бывшіе люди», старые ссыльные, которые женились на туземкахъ и отказались отъ возвращенія въ Россію, вдругъ пробудились и какъ будто помолодѣли.
Самые заматорѣлые, ушедшіе, съ головой въ хлѣбную службу и обывательскій винтъ по маленькой, теперь собирали митинги и произносили рѣчи. Они походили на лягушекъ, которыя замерзаютъ въ якутскихъ озерахъ вмѣстѣ съ водою и врастаютъ въ глыбу льда. Но если внести такую глыбу въ домъ, ледъ превращается въ воду, а лягушка оттаиваетъ и начинаетъ прыгать, какъ ни въ чемъ не бывало.
Старые ссыльные съ лысыми головами и широкими сѣдыми бородами тоже оттаяли и весело прыгали
…по тропинкѣ бѣдствій,
Не предвидя отъ сего никакихъ послѣдствій.
Вмѣстѣ съ ссыльными оттаяли и помолодѣли десятка четыре мѣстной якутской интеллигенціи: мировой судья, два чиновника, три учителя, нѣсколько улусныхъ старшинъ и писарей. Эхо россійскихъ союзовъ долетѣло до якутской земли, и она откликнулась областнымъ якутскимъ союзомъ, на той же демократической программѣ, но въ вольномъ переводѣ на мѣстные обычаи и на туземный тюркскій языкъ. Къ союзу стали присоединяться и рядовые якутскіе жители, увлекаемые завѣтной мечтой сбросить лихоимное иго чиновниковъ и поборы уголовныхъ поселенцевъ. И послѣдняя основная принадлежность всероссійской революціи тоже была налицо. Якутская свобода уже попала въ участокъ.
Сорокъ человѣкъ русскихъ и якутовъ сидѣли въ тюрьмѣ. Иные, болѣе дѣятельные, бѣжали на югъ, по дорогѣ въ Иркутскъ и Питеръ. Другихъ начальство послало въ ссылку по той же дорогѣ, за неимѣніемъ другой. Ибо, если Россія высылаетъ своихъ крамольниковъ въ Восточную Сибирь, то и Восточная Сибирь, въ свою очередь, посылаетъ своихъ ссыльныхъ, за неимѣніемъ другого мѣста, въ Россію и даже въ Петербургъ.
Были уже и жертвы. Старый голова Батурусскаго улуса, не говорившій ни слова по-русски, но державшійся тѣмъ болѣе твердо на допросахъ, заболѣлъ въ тюрьмѣ и умеръ. Ему устроили торжественныя похороны съ красными вѣнками и пѣніемъ.
Якуты ѣли конину, пили растопленное масло и произносили политическія рѣчи.
А начальство послало конныхъ стражниковъ съ нагайками.
Не было только экспропріаторовъ и военно-полевыхъ судовъ и все еще тянулась ранняя романтическая полоса.
Въ Иркутскѣ встрѣтилась первая кровь, могилы казненныхъ, память Меллера-Закомельскаго и генерала Ренненкампфа; дальше потянулась Сибирь, усмиренная, разстрѣлянная. Романтическая идиллія свободы въ участкѣ превратилась въ красный кошмаръ.
Подъ Красноярскомъ показались первые ссыльные. Ихъ было много, всѣхъ сортовъ и всѣхъ званій, каторжные и административные, срочные и безсрочные; везли ихъ цѣлыми вагонами, даже цѣлыми поѣздами, на казенный счетъ. А Кириловъ и нѣсколько его товарищей по слову амнистіи ѣхали тоже на казенный счетъ изъ ссылки въ Россію.
Въ двухъ переѣздахъ отъ Красноярска ихъ пути скрестились.
Они поглядѣли другъ на друга, перекинулись нѣсколькими словами и помѣнялись дорогами. Бывшіе ссыльные поѣхали на волю, бывшіе вольные люди — въ ссылку и на каторгу.
Кириловъ глядѣлъ на этихъ ссыльныхъ и удивлялся и даже не понималъ. Это были какіе-то другіе, совсѣмъ новые политическіе преступники, все больше рабочіе; крестьяне, въ лаптяхъ и въ лохмотьяхъ, часто съ сѣдиной въ бородѣ и со свитой добровольно слѣдующей семьи; одесскіе «черные вороны», гурійскіе дружинники, балтійскіе лѣсные братья, матросы мятежнаго флота, женщины-бомбистки. Партіи тоже были новыя, неизвѣстныя Кирилову, все крайнія лѣвыя, лѣвѣе эс-эровъ: анархисты, максималисты, экспропріаторы, а въ сокращеніи «максы» и «эксы», всевозможные «боевики».
Анархистъ Таратута разсказалъ про манифестъ 17 октября съ своей точки зрѣнія: «Я въ то время сидѣлъ въ крѣпости, — сказалъ онъ, — и случайно узналъ про манифестъ. Думаю: надо сообщить товарищамъ. Когда повели меня назадъ съ прогулки, я крикнулъ въ коридорѣ: — Товарищи, конституція дана! — За эту конституцію меня посадили на двое сутокъ въ карцеръ. Вотъ все, что я получилъ отъ манифеста 17 октября»…
Въ концѣ мая Кириловъ пріѣхалъ въ свой родной Молчанскъ. На другой день у него потребовали паспортъ, но у него паспорта не было. Въ видѣ удостовѣренія личности онъ имѣлъ клочекъ бумажки, выданный отъ якутской полиціи. На этомъ клочкѣ значилось: «Предъявитель сего, бывшій ссыльный, лишенный правъ, такой-то, не пожелалъ воспользоваться правомъ приписки къ крестьянскому обществу и уѣхалъ на жительство въ Россію».
Какъ водится, въ Молчанскѣ былъ собственный генералъ-губернаторъ.
Еще черезъ день онъ пригласилъ Кирилова для подлежащихъ разъясненій.
— Кто вы такой? — спросилъ начальникъ города.
— Я обитатель земного шара, — сказалъ Кириловъ полушутя.
— Какъ это шара? — недоумѣвая спросилъ начальникъ. — Развѣ вы иностранный подданный?
— Я не подданный, — живо возразилъ Кириловъ. — Я хочу быть гражданиномъ.
Такимъ образомъ въ близлежащемъ участкѣ крамольная репутація Кирилова была установлена сразу и незыблемо.
Неожиданно явился вопросъ о хлѣбѣ насущномъ.
— Куда я гожусь? — спросилъ самъ себя Кириловъ и ему стало страшно. Свою якутскую семью онъ бросилъ далеко въ полярной пустынѣ. А самому ему было нужно до смѣшного мало — какой-нибудь уголъ, хотя бы въ кухнѣ или въ хлѣву, двѣ доски для спанья, миску каши для ѣды, кружку горячей воды съ солью для питья. Такъ жилъ онъ много лѣтъ въ изгнаніи, хижина его была одновременно хлѣвомъ для скота, а кашей онъ питался, ибо не имѣлъ зубовъ и не могъ разжевать ничего твердаго. И тѣмъ не менѣе ему было страшно. Онъ боялся, что не сумѣетъ заработать даже тѣхъ жалкихъ грошей, которые ему нужны для поддержанія старческаго тѣла.
«Что я стану дѣлать? — подумалъ Кириловъ. — Все забылъ, отъ всего отвыкъ».
Онъ чувствовалъ себя въ этомъ каменномъ городѣ такимъ же безпомощнымъ, какъ настоящій сибирскій дикарь. Онъ сумѣлъ бы развести огонь въ открытомъ полѣ подъ вѣтромъ и дождемъ, накосить сѣна на болотѣ, защитить скотъ отъ сибирскаго «гнуса», заметать сѣть на рѣкѣ, пожалуй, вырыть погребъ или сложить хижину, но все это здѣсь было ненужно, невозможно и даже неприлично для Кирилова.
Чѣмъ жить?
Кириловъ ощупалъ на своей груди длинную стальную булавку, крѣпкую и острую, настоящій стилетъ, который могъ проколоть человѣка насквозь.
Двадцать лѣтъ тому назадъ онъ привезъ ее съ собою въ ссылку. Тогда онъ говорилъ себѣ:
— Вотъ средство послѣднее. Если придется невтерпежъ и ничто не поможетъ, то это поможетъ.
Булавка пролежала двадцать лѣтъ безъ употребленія и сильно заржавѣла.
Уѣзжая изъ ссылки, Кириловъ взялъ ее съ собою, какъ мрачное memento mori. Въ первыя недѣли пути онъ совсѣмъ забылъ о ней. Но какъ-то уже послѣ Иркутска онъ нашелъ ее на днѣ котомки, отчистилъ отъ ржавчины и спряталъ въ карманъ.
Теперь онъ ее ощупалъ и подумалъ опять, какъ двадцать лѣтъ тому назадъ: «Вотъ средство послѣднее».
Впрочемъ, на первые дни онъ нашелъ себѣ пріютъ въ домѣ дальняго родственника и стараго товарища. Они вмѣстѣ учились въ гимназіи и потомъ въ университетѣ и даже нѣкогда сидѣли рядомъ въ тюрьмѣ. Товарища скоро выпустили. Онъ окончилъ университетъ и сталъ служить по юстиціи и теперь былъ дѣйствительнымъ статскимъ совѣтникомъ и членомъ суда. Но онъ не забылъ о своемъ арестѣ, и когда увидѣлъ Кирилова, то все вспомнилъ и встрѣтилъ стараго пріятеля съ распростертыми объятіями. У него была большая квартира съ паркетными полами и мягкой мебелью. Кирилова помѣстили въ высокой свѣтлой комнатѣ. Тамъ была пружинная кровать, мраморный умывальникъ и рѣзныя орѣховыя кресла. Кириловъ расположился среди этого великолѣпія со своими грязными котомками, какъ солдатъ на постоѣ. Горничная поутру пыталась чистить его сѣрый зипунъ и кожаные лапти. И онъ чувствовалъ себя, какъ гунскій кочевникъ въ гостяхъ у римскаго патриція, и каждое утро, когда приходила горничная, ему хотѣлось убѣжать куда-нибудь въ сарай или на конюшню.
Къ другу Кирилова постоянно ходили люди, молодые и старые: по субботамъ были «фиксы» и собиралась цѣлая толпа. Кромѣ того, по той же лѣстницѣ этажемъ выше и этажемъ ниже жили адвокатъ и инженеръ. У тѣхъ тоже часто собирались гости приблизительно того же круга. Иные нерѣдко переходили изъ одной квартиры въ другую, въ одномъ мѣстѣ обѣдали, въ другомъ пили чай, или, напримѣръ, шли въ гости къ инженеру, а нечаянно попадали этажемъ выше къ члену суда, и оставались тамъ. Замѣчательнѣе всего было то, что сами хозяева, жившіе въ такомъ близкомъ сосѣдствѣ, были мало знакомы между собой, никогда не ходили въ гости другъ къ другу, и только слегка раскланивались, встрѣчаясь у подъѣзда. Тѣмъ не менѣе изъ квартиры въ квартиру переходили не только гости, но даже посуда и мебель.
Черезъ три дня Кириловъ, увлеченный почти противъ своей воли, побывалъ у адвоката и инженера, перезнакомился съ множествомъ народа, слушалъ рѣчи и пренія. Но въ то же самое время его стѣсненное чувство не прошло и даже приняло новый оттѣнокъ.
Кириловъ слушалъ и недоумѣвалъ. Это была сытая обывательская жизнь, но она имѣла совсѣмъ незнакомый характеръ. Никто не игралъ въ карты, не повторялъ городскихъ сплетенъ, даже о литературѣ не говорили, даже за дамами и за барышнями ухаживали мало. Всѣ съ утра до вечера говорили о политикѣ, притомъ разбивались на партіи и спорили до одурѣнія. Тѣхъ ультра-лѣвыхъ партій, которыя встрѣтились Кирилову по сибирской дорогѣ, здѣсь не было. Здѣсь было только три партіи, кадеты, эс-деки и эс-эры. Кадеты были постарше и посолиднѣе. У многихъ были сѣдые волосы, изрядное брюшко и деньги въ банкѣ. Между прочимъ всѣ три хозяина квартиръ были изъ кадетовъ, членъ суда былъ лѣвый кадетъ, адвокатъ былъ центровикъ, а инженеръ довольно правый, съ наклономъ къ октябризму. Кадеты говорили о томъ же, о чемъ когда-то мечталъ Кириловъ, но ихъ рѣчи почему-то раздражали его.
«Зачѣмъ они говорятъ, — думалъ онъ, — молчали бы».
У него было странное напряженное чувство, какъ будто это были манекены или покойники, которымъ по ихъ природѣ не полагалось разговаривать, а они вдругъ ожили и заговорили.
Одинъ разъ онъ не выдержалъ и сказалъ своему товарищу: — И вы тоже полѣзли въ политику.
— А какъ же, — живо возразилъ членъ суда, — мы тоже граждане, мы не можемъ равнодушно видѣть, какъ гибнетъ Россія.
Люди помоложе дѣлились пополамъ. Одна половина была эс-деки, другая эс-эры. Они спорили между собой еще ожесточеннѣе, чѣмъ съ кадетами.
Кириловъ никакъ не могъ понять, почему они такъ горячатся и наскакиваютъ другъ на друга, какъ бойцовые пѣтухи. Когда-то, тридцать лѣтъ тому назадъ, среди товарищей Кирилова тоже были партіи. Были землевольцы, народовольцы, чернопередѣльцы. Теперь Кириловъ не могъ хорошенько вспомнить, въ чемъ собственно состояла разница. Землевольцы звали въ деревню, народовольцы совершали терроръ. Ну, а чернопередѣльцы? Они тоже звали въ деревню и оставались въ городѣ. Кириловъ плохо разбирался въ своихъ воспоминаніяхъ. Но онъ былъ увѣренъ, что въ его время спорили совсѣмъ иначе, не такъ свирѣпо, а, напротивъ, вѣжливо, по-братски, почти любовно.
Теперь же, когда противники переходили на личную почву и начинали говорить взаимныя рѣзкости, ему хотѣлось вставить свое слово, помирить, остановить.
Однажды онъ вмѣшался почти неожиданно для самого себя.
Спорили двое студентовъ, медикъ и ветеринаръ, оба пятаго курса, медикъ былъ эс-декъ большевикъ, ветеринаръ эс-эръ. Они скоро стали давать другъ другу имена. Медикъ называлъ ветеринара мелкимъ буржуемъ, ветеринаръ медика: хвастливымъ бланкистомъ.
— Зачѣмъ вы бранитесь, — вдругъ сказалъ Кириловъ, — не все ли равно, кто крещенъ по какому обряду, по православному или по католическому — все-равно христіане. Также и вы помните лучше, что вы братья соціалисты, а не враги.
Оба спорящіе посмотрѣли на него съ короткимъ недоумѣніемъ, потомъ наскочили на него сразу и съ обѣихъ сторонъ. Эс-декъ заговорилъ о диктатурѣ пролетаріата, эс-эръ о диктатурѣ народа. Оба выговаривали слово «диктатура» коротко и увѣсисто, какъ будто кидали булыжникъ на мостовую. Кириловъ послушалъ, послушалъ, махнулъ рукой и вышелъ изъ комнаты.
— Сегодня сходимъ въ одинъ домъ, — сказалъ хозяинъ Кирилову. — Къ инженеру Левицкому.
— Хорошо, — согласился Кириловъ. — Тоже кадетъ?
— Жена у него славная барыня, — отозвался хозяинъ. — Она прежде была ваша знакомая.
Кириловъ поднялъ голову, вопросительно посмотрѣлъ на товарища: тонъ его голоса былъ какой-то необычайный.
— Слишкомъ давно это было, — сказалъ онъ равнодушно. — Я не помню.
Левицкіе жили парадно. У подъѣзда стояли сѣрые львы съ тупыми каменными лицами. И дверь отворилъ швейцаръ въ ливреѣ, съ такимъ же каменнымъ лицомъ. И въ передней рядомъ съ вѣшалкой стояла пальма въ кадкѣ и желтая ваза на неуклюжей мраморной колонкѣ.
Хозяйка вышла навстрѣчу: это была полная, хорошо сохранившаяся женщина съ черными глазами и волосами съ легкой просѣдью.
Глаза ея блестѣли довольно ярко, но еще ярче блестѣли золотые часы, крупные, почти мужскіе, висѣвшіе на ея объемистой груди на самомъ видномъ мѣстѣ.
— Рекомендую: Кириловъ, Александръ Никитичъ, изъ дальнихъ странствій. — отчетливымъ басомъ выговорилъ товарищъ Кирилова.
— Господи, Саша!
Женщина съ часами сдѣлала шагъ впередъ и остановилась. Губы ея задрожали.
— Александръ Никитичъ!
Она не знала даже, какъ называть его.
Когда-то она называла его Сашей, онъ звалъ ее Марусей. Тогда ея фамилія была не Левицкая, а Сокуренко. Это было двадцать восемь лѣтъ тому назадъ и съ тѣхъ поръ они не видѣлись ни разу. У него были тогда кудрявые волосы, ясные синіе глаза, лицо, нѣжное какъ у дѣвушки. Теперь онъ стоялъ передъ ней, какъ привидѣніе, въ своей поношенной одеждѣ. Зубовъ у него не было, и складки рта были совсѣмъ старческія, и глаза выцвѣли и только въ глубинѣ ихъ свѣтилось что-то знакомое, близкое и очень дорогое.
Младшаго ея сына звали Сашей. Ей показалось, что у него было такое же выраженіе въ глазахъ.
Кириловъ молчалъ и крутилъ бороду.
— Гора съ горой не сходится, — сказалъ онъ просто, — свидѣлись, Маруся!
— Откуда вы? — сказала хозяйка и вдругъ всхлипнула и оперлась рукою о столъ.
— Я хотѣлъ сдѣлать сюрпризъ, — сказалъ товарищъ Кирилова огорченнымъ тономъ.
— Ничего, — сказала хозяйка и разсмѣялась мелкимъ нервнымъ смѣшкомъ.
— А какъ Семенъ Семенычъ радъ будетъ, — прибавила она уже спокойнѣе. — Онъ столько о васъ слышалъ.
Кириловъ не отвѣчалъ.
Онъ, кажется, даже не слышалъ послѣдней фразы.
Двадцать восемь лѣтъ.
Время тогда было жестокое, хуже, чѣмъ теперь, несмотря на всѣ военные суды. Брали за книжку, за перехваченное письмо, слѣдствіе тянулось годами и дорога изъ тюрьмы открывалась только въ ссылку или на каторгу. Впрочемъ, ее тогда продержали съ полгода, потомъ выслали на родину. Его продержали три года и послали въ Сибирь. Она вышла замужъ, имѣла дѣтей, жила, какъ живутъ всѣ другія дамы. Хозяйство, дѣтскія болѣзни, въ свободное время книжка новаго журнала. Надо перемѣнить прислугу. Васѣ надо сшить курточку. Маруся хочетъ ѣхать въ Петербургъ.
Дѣтей у нея было шестеро и мужъ седьмой. Сердце у нея стало сытое, просторное, на семь гнѣздъ или на семь стойлъ, для каждаго домашняго особо. И вся она стала, какъ сытая корова изъ хорошо содержимаго стойла.
По вечерамъ, когда она приходила въ свою спальню, мысленно дожевывая свою дневную заботу, тѣло ея двигалось чинно и лѣниво и глаза становились круглые, матовые, волоокіе.
— Я изъ Пропадинска — сказалъ Александръ Никитичъ…
— Гдѣ это?
Географія Сибири была ей такъ же мало знакома, какъ географія Китая или Полинезіи.
— Тамъ далеко, — Кириловъ сдѣлалъ неопредѣленный жестъ — у моря полярнаго.
И голосъ, у него теперь былъ другой, глухой и будто надтреснутый. Онъ шамкалъ губами и недоговаривалъ слова.
— Какъ же вы жили тамъ, разсказывайте! Да, господа, что же вы стоите, садитесь, пожалуйста.
Гости покорно сѣли.
— А какъ Семенъ Семенычъ радъ будетъ, — вернулась она къ прежней темѣ.
Александръ Никитичъ вздрогнулъ и десны его сжались, какъ будто кто провелъ пальцемъ по стеклу..
— Какъ же вы жили?
— Такъ и жилъ, — коротко сказалъ Кириловъ. — Тамъ все другое. Земля и люди. Я жилъ съ людьми…
Мальчикъ въ короткой курточкѣ вприпрыжку пробѣжалъ по комнатѣ. Онъ былъ свѣтловолосый и смуглый.
Кириловъ вспомнилъ собственнаго сынишку, который остался гдѣ-то далеко за десять тысячъ верстъ. Вспомнилъ якутку Хаспо и всю свою семью. Какая женщина была лучше, эта сытая дама или та худощавая дикарка, непокладавшая рукъ въ работѣ, каждый кусокъ отрывавшая отъ собственнаго рта для гостя или для бѣднаго сосѣда?.
Онъ имѣлъ такое чувство, какъ будто ему предстоитъ сдѣлать выборъ, немедленный и безповоротный, между двумя женщинами. Вслѣдъ за этимъ чувствомъ возникло сознаніе, что выборъ сдѣланъ и жизнь давно сложилась. Разница между старымъ и новымъ, которая до сихъ поръ громоздилась въ его душѣ, какъ груда несвязныхъ ощущеній, вдругъ обострилась и вспыхнула яркимъ огнемъ, какъ будто кто повернулъ электрическій рожокъ. Жизнь прожита и дѣлится на двѣ половины, та — дикая тундра и эта — бурная и людная Россія. Ничѣмъ не свяжешь ихъ, между ними пропасть.
Кириловъ больше не слушалъ, что говорила хозяйка. Черезъ пять минутъ онъ поднялся и собрался уходить, ссылаясь на неотложное дѣло. Онъ обѣщалъ зайти на другой день вечеромъ, когда Семенъ Семенычъ будетъ дома.
— Какъ онъ будетъ радъ, — повторила хозяйка въ третій разъ въ видѣ напутствія, — и дѣти, и я. Мы всѣ вамъ рады, отъ всей души.
Это была райская птица, обратившаяся въ обыкновенную курицу.
Выборы въ первую думу уже начинались. Вторая волна митинговъ прошла надъ Россіей. Александръ Никитичъ побывалъ у желѣзнодорожниковъ, потомъ посѣтилъ кадетское собраніе. Послѣ того онъ зашелъ на большой машинностроительный заводъ, гдѣ по вечерамъ рабочіе стали устраивать импровизированные митинги. Съ тѣхъ поръ онъ не выходилъ изъ рабочаго района. Собранія происходили на дворѣ подъ открытымъ небомъ; одинъ разъ на канатной фабрикѣ даже при свѣтѣ факеловъ. Народу бывало много. Часто послѣ работы никто не уходилъ, и вся фабрика превращалась въ митингъ. Рѣчи лились за рѣчами. Говорили партійные агитаторы, студенты, литераторы. Говорили также мѣстные рабочіе просто и грубо, какъ Богъ на душу положитъ. Рѣчи были короткія и рѣзкія, какъ удары кнута. Вещи безбоязненно назывались настоящими именами, высказывались непримиримыя пожеланія. Перечислялись пункты программы minimum, которая была больше похожа на программу maximum. Впрочемъ, въ то время общее настроеніе митинговъ было самое неуступчивое. Даже на кадетскомъ собраніи требованіе отдать подъ судъ «преступное министерство» было самымъ умѣреннымъ изъ всѣхъ.
Кириловъ слушалъ молча, потомъ ему тоже захотѣлось говорить. Онъ сначала боялся трибуны, мучительно стѣснялся толпы, но потомъ не вытерпѣлъ. Въ немъ какъ будто проснулись всѣ рѣчи, задушенныя въ тюремномъ безмолвіи и въ уединеніи полярныхъ пустынь. Нерожденныя, онѣ желали родиться и рвались наружу и жгли горло Кирилову. И въ одинъ прекрасный вечеръ онъ заговорилъ. Говорилъ онъ невнятно, шамкалъ беззубыми деснами и съ непривычки торопился и глоталъ слова. Все же толпа понимала его. Онъ говорилъ вещи простыя, наивныя, всѣмъ извѣстныя. О томъ, что всѣ люди братья, что бѣдные должны соединиться и помогать другъ другу, что людямъ нужна свобода, нуженъ свѣтъ, нуженъ кусокъ хлѣба. И толпа принимала съ восторгомъ эти простыя, ни къ чему не ведущія истины. Она инстинктивно чуяла, что этотъ странный старикъ такой же романтикъ, какъ она, и также взываетъ къ идеалу и хочетъ идти впередъ и не знаетъ, куда.
Каждое выступленіе Кирилова сопровождалось оваціей. О немъ заговорили.
Кончилось это тѣмъ, что начальникъ города призвалъ его къ себѣ и предложилъ ему немедленно уѣхать.
— Куда же я поѣду? — сказалъ Кириловъ съ недоумѣніемъ. — Вездѣ есть генералъ-губернаторы.
— Знаете, что, — предложилъ начальникъ почти дружелюбно. — Поѣзжайте въ Петербургъ. Тамъ жить легче. И въ случаѣ чего департаментъ подъ бокомъ. Скорѣе разберутъ.
И Кириловъ, недолго думая, собралъ свои пожитки и уѣхалъ въ Петербургъ.
Извѣстный адвокатъ Гизлеръ устраивалъ званый вечеръ для «бывшихъ людей». Бывшіе люди были теперь въ модѣ. Ихъ называли героями, со всѣхъ сторонъ къ нимъ тѣснились, глядѣли въ глаза, говорили ласковыя слова. Для неимущихъ собирали деньги, болѣе виднымъ дарили цвѣты и даже женскія улыбки. Интеллигенція и общество, всѣ тѣ, кто въ свое время уцѣлѣли и прожили сыто и спокойно, чувствовали себя какъ бы въ долгу у пострадавшихъ и старались хоть чѣмъ-нибудь выразить имъ свое сочувствіе.
Часъ былъ поздній. Всѣ комнаты были полны гостями. Здѣсь перемѣшались вольные и ссыльные, адвокаты и подсудимые, статскіе совѣтники и неизбѣжныя курсистки, одинъ отставной генералъ, старенькій и совсѣмъ безобидный. Ссыльные, впрочемъ, преобладали; они были всѣхъ сортовъ: крѣпостные изъ Шлиссельбурга, каторжане съ Кары и Акатуя, романовцы изъ Якутска, старые ссыльно-поселенцы изъ всѣхъ ближнихъ и дальнихъ мѣстъ Россіи. Многіе изъ нихъ уже успѣли вновь пострадать за крамолу въ недавніе безпокойные дни и еле успѣли убраться во-время съ опаснаго мѣста. У нихъ были растерянныя лица, ибо неожиданные переходы отъ равнодушія къ надеждѣ и потомъ къ пораженію выбили ихъ изъ колеи, и они не знали, какъ чувствовать себя, по старому или по новому.
Иные совершали часть пути вмѣстѣ съ генераломъ Ренненкампфомъ и на ихъ лицахъ лежала тѣнь отъ «заложничьихъ» вагоновъ. Были и настоящіе бѣглые, уже успѣвшіе вернуться самовольно изъ новой ссылки. Они жили въ Петербургѣ по фальшивымъ паспортамъ. Они держались нервно, очень подвижно и безпокойно и усиленно говорили о «продолженіи» и о «новой волнѣ».
Большая часть публики столпилась въ столовой у длиннаго стола. Хозяинъ еще не садился. Онъ медленно и радушно переходилъ отъ одной группы къ другой и для всѣхъ находилъ новыя любезныя слова.
Гизлеръ былъ видный блондинъ съ золотистой бородой, изящно одѣтый и даже надушенный. Онъ прежде служилъ въ сенатѣ и былъ чиномъ коллежскій совѣтникъ. Всѣ дѣйствія его отличались утонченной вѣжливостью. Даже къ извозчикамъ онъ обращался въ такомъ родѣ: «Позвольте узнать, господинъ извозчикъ, сколько я долженъ вамъ заплатить?» Онъ ѣздилъ только въ вагонахъ перваго класса и возилъ съ собой портфель съ двумя отдѣленіями. Въ одномъ были бумаги, въ другомъ зеркало, зубная щетка, пилочка для ногтей, одеколонъ, постельное бѣлье. И, укладываясь на ночлегъ на какой-нибудь глухой донецкой вѣткѣ, онъ вытаскивалъ собственную наволочку и надѣвалъ на жесткій казенный валекъ. Гизлеръ спеціально защищалъ по двумъ статьямъ, 126-ой и 129-ой. У него было мягкое сердце, и онъ не хотѣлъ идти дальше восьми лѣтъ каторги.
Онъ былъ въ высшей степени благородный защитникъ, глубоко входилъ въ интересы подсудимыхъ и такъ увлекался подъ конецъ, что, ожидая приговора, волновался больше всѣхъ. Судьи любили Гизлера и поддавались его аргументамъ. Онъ всегда прекрасно зналъ и изучалъ дѣло. Рѣчь у него была мягкая, вдумчивая и очень убѣдительная. И подъ конецъ являлись вспышки страсти, которыя дѣйствовали какъ фейерверкъ и освѣщали все тѣло бенгальскимъ огнемъ.
Однажды послѣдній абзацъ своей рѣчи онъ началъ такъ: «Я прошу судъ, я умоляю судъ, я заклинаю судъ». И судъ подчинился заклинанію и вынесъ оправдательный приговоръ.
Иногда въ видѣ компенсаціи Гизлеръ бралъ какое-нибудь зловѣщее дѣло, одно изъ такихъ дѣлъ, откуда выходъ бываетъ, какъ изъ мертвецкой, только ногами впередъ, въ готовую могилу. Въ этихъ случаяхъ Гизлеръ сражался съ судьями зубъ за зубъ, оспаривалъ каждый клочекъ территоріи. Онъ пускалъ въ ходъ всѣ свои связи, обдумывалъ способы, какъ ускорить или, если нужно, затянуть дѣло, выкапывалъ полезныхъ свидѣтелей какъ будто изъ-подъ земли.
Онъ не отступалъ передъ экстренными средствами и часто самъ рисковалъ не хуже своихъ подзащитныхъ. О немъ говорили шутя, что онъ вывезъ одного изъ своихъ кліентовъ въ бѣльевой корзинѣ и везъ его такимъ образомъ больше тысячи верстъ.
Онъ умѣлъ добиваться смягченій даже въ такихъ судахъ, гдѣ, казалось, ничего не было, кромѣ первозданной адамантовой твердости. Но послѣ каждаго такого процесса онъ становился боленъ и ложился въ постель. Онъ расходовалъ слишкомъ много нервовъ на свои процессы и волей-неволей ему приходилось браться за болѣе легкія дѣла.
Другія адвокатскія лица тоже виднѣлись тамъ и сямъ, бритыя, самоувѣренныя, со взглядомъ фехтовальщика, какой пріобрѣтается на безконечныхъ перекрестныхъ допросахъ.
Почти всѣ они посвящали политической защитѣ по крайней мѣрѣ половину своего времени. Раньше политическихъ процессовъ было мало, но теперь они сыпались какъ изъ рога изобилія. Эти адвокаты забросили свои частныя дѣла и проводили время въ разъѣздахъ по всему алфавитному списку населенныхъ мѣстъ Россійской Имперіи: Барнаулъ, Баускъ, Бахмутъ. Половину своей жизни они проводили въ вагонѣ, другую въ тюрьмѣ на свиданіяхъ и въ судѣ передъ скамьей подсудимыхъ. Имъ приходилось принимать исповѣдь осужденныхъ, хранить тайны, исполнять предсмертныя порученія. Это были санитары освободительной войны. День и ночь они ходили по бранному полю, спасали раненыхъ и уносили убитыхъ. Но ихъ самихъ пока еще не брали непріятельскія пули.
Самые почетные гости сидѣли на верхнемъ концѣ стола, и другіе поглядывали на нихъ съ неутомимымъ любопытствомъ и даже съ нѣкоторымъ страхомъ, какъ на старыя иконы, которыя внезапно ожили и заняли мѣсто за ужиномъ, рядомъ съ людьми.
Ихъ было пятеро и каждый изъ нихъ представлялъ какъ бы особый типъ, рельефный, законченный и отличный отъ другихъ.
Больше всѣхъ бросался въ глаза Каплинъ, могучій старикъ съ большой головой, въ тонкихъ сѣдыхъ волосахъ. Въ осанкѣ его было что-то львиное, но глаза у него были бодрые, жизнерадостные, и ни одна складка на лицѣ не говорила о томъ, что это плѣнный левъ. У него были загорѣлыя щеки и просторная одежда. Ближе всего онъ казался небогатымъ помѣщикомъ, который провелъ жизнь на деревенскомъ воздухѣ и только что пріѣхалъ изъ глубины провинціи въ столицу. Старикъ охотно говорилъ и часто перебрасывалъ острое слово на другой конецъ стола въ самую гущу чужого разговора. А рядомъ съ нимъ сидѣлъ человѣкъ съ пергаментнымъ лицомъ и унылыми глазами… Онъ слушалъ чужія рѣчи, но самъ не говорилъ ни слова. Это былъ Андрей Плавскій, тоже изъ недавнихъ плѣнниковъ. Онъ умудрился стать въ заточеніи ученымъ практиковъ прикладного типа, дѣлалъ гербаріи, изготовлялъ тонкіе препараты. Этимъ онъ спасся отъ сумасшествія и смерти, но говорить почти разучился. И поздняя воля не вернула ему этого главнаго дара людской общительности.
Хозяинъ подошелъ сзади и положилъ руку на спинку стула, за спиною Плавскаго.
— Ну… какъ вы себя чувствуете въ новой обстановкѣ? — спросилъ онъ осторожно.
Плавскій не отвѣтилъ. Вмѣсто него отозвался Феровъ, его сосѣдъ слѣва, крѣпкій, какъ дубъ, съ яснымъ лицомъ и пушистыми полусѣдыми волосами, которые удивительно шли къ его моложавому лицу.
— Мнѣ двадцать лѣтъ, — сказалъ онъ со смѣхомъ. — Я наслаждаюсь жизнью.
Другіе разговоры примолкли. Всѣ съ интересомъ смотрѣли на эту небольшую группу. Такъ занимательно было услышать рѣчи людей, которые какъ будто воскресли послѣ долгаго оцѣпенѣнія.
— Двадцать лѣтъ въ крѣпости я не считаю, — сказалъ Феровъ. — Я началъ теперь жить сначала. Чувствую себя студентомъ первокурсникомъ. Мнѣ кажется, я моложе многихъ, — прибавилъ онъ простодушно и посмотрѣлъ кругомъ.
Феровъ былъ человѣкъ съ крѣпкой волей и стальными нервами. Двадцать лѣтъ тому назадъ онъ просидѣлъ два года въ крѣпости подъ угрозой почти неминуемой смертной казни. Товарищи его сошли съ ума, но въ его душѣ не дрогнула ни одна струна. Онъ много читалъ, потомъ сталъ сочинять подробный и причудливый проектъ искусственнаго орошенія пустынь. Отъ казни онъ избавился почти чудомъ и потомъ въ крѣпости за всѣ двадцать лѣтъ былъ очень ровенъ, здоровъ и спокоенъ, даже въ самые тяжелые и испытующіе моменты.
Горе, гнетъ и близкая гибель не могли вывести его изъ равновѣсія, но теперь его опьянили свобода и радость. Онъ велъ себя, какъ юноша, почти какъ выпущенный школьникъ, игралъ съ молодежью въ крокетъ и кегли, бѣгалъ взапуски, волочился за барышнями, пѣлъ. Но двадцатилѣтнее спокойствіе какъ будто въѣлось въ его голубые глаза и румяныя щеки. Пѣнистое веселье свое онъ проявлялъ съ невозмутимымъ, почти торжественнымъ лицомъ. Его задорный громкій смѣхъ какъ будто былъ подернутъ и перевитъ сѣдиною.
Кириловъ сидѣлъ на другомъ концѣ стола. Противъ него сидѣли студентъ и молодая барышня.
— Какъ они сохранились, — тихо и восторженно сказалъ студентъ, нагибаясь къ сосѣдкѣ. — Это непостижимо.
Сосѣдка не отвѣчала. Но щеки ея пылали легкимъ румянцемъ и большіе глаза не отрывались ни на минуту отъ страннаго лица, юнаго и спокойнаго, въ пушистой рамкѣ полусѣдыхъ волосъ.
Рядомъ съ Кириловымъ сидѣли двое мужчинъ и женщина.
Одинъ изъ мужчинъ былъ бѣлокурый, въ курткѣ съ петлицами инженера. Другой былъ приземистый, черный и лысый, съ упрямымъ лицомъ. На лѣвой рукѣ у него не хватало пальца. Женщина и бѣлокурый говорили другъ другу ты. Вѣроятно, это были мужъ и жена.
— По чистой совѣсти, я не жалѣю, — говорила женщина. — Мѣсто мы потеряли и попали подъ судъ. И даже изъ Инска насъ опять прогнали. Но я не жалѣю…
— Всѣ деньги прожили. Одинъ остался инвентарь, малыя дѣти. Бери ихъ подъ мышку и ступай, куда хочешь.
Глаза ея смотрѣли ясно и спокойно. Видно было, что она дѣйствительно чувствуетъ, какъ говоритъ.
— Разъ въ жизни мы жили по-человѣчески, — продолжала женщина. — Что на сердцѣ накипѣло, все высказали. Были съ людьми, какъ люди, не какъ рабы. Сколько видѣли сильныхъ, прекрасныхъ, героевъ…
— Пускай судятъ, въ тюрьму сажаютъ. Будетъ подъ старость, что дѣтямъ разсказать.
— Позвольте, — сказалъ человѣкъ безъ пальца. — Я такъ не согласенъ. До старости еще далеко. Дайте срокъ. Мы имъ приготовимъ еще одинъ «дѣтскій разсказъ».
Инженеръ покачалъ головой.
— Не сули журавля въ небѣ, — сказалъ онъ полушутливо, — поймай синицу въ руки.
Человѣкъ безъ пальца, видимо, разозлился.
— Да что, они насъ убили? — сказалъ онъ… — Мы, кажется, живые. Въ жизни много мѣста безъ ихнихъ мѣстъ. А мѣста не будетъ, мы въ щели залѣземъ. Корни пустимъ, всей жизнью овладѣемъ. Жизнь — наша. Дай срокъ, мы имъ еще покажемъ. Будетъ еще нашего брата, воскресшаго Рокамболя…
— Дай Боже нашему теляти волка поймати, — сказалъ инженеръ.
— Наши телята вырастутъ и станутъ быками.
— А поумнѣютъ быки? — лукаво спросилъ инженеръ.
— Зачѣмъ имъ умнѣть? — улыбнулся товарищъ. — Быки затопчутъ волковъ своими твердыми копытами…
— Долго ждать.
— У Бога времени много, — сказалъ товарищъ. — Дольше ждали, теперь меньше осталось. Но я дождусь, — такъ же вѣрно, какъ теперь ночь на дворѣ. Дождусь и увижу. Своими глазами увижу, какъ они полетятъ вверхъ тормашками…
Холодный ужинъ шелъ къ концу.
Хозяинъ поднялся съ мѣста.
— Господа, — началъ онъ и быстро поправился, — товарищи! Я хочу предложить тостъ. Уже третій годъ идетъ движеніе. А что мы получили? одни слова. Дѣло будетъ, если мы сами сумѣемъ добиться. Но изо всѣхъ обѣщаній есть одно, которое стало дѣломъ — амнистія. Она выпустила изъ каменныхъ мѣшковъ столько страдальцевъ, усталыхъ и полузабытыхъ, и дала имъ возможность дожить на свободѣ. Если есть за что благодарить судьбу, то за эту амнистію. Я предлагаю выпить тостъ за амнистію, полную, безъ исключеній, прошедшую, настоящую и будущую.
Куда идти, въ кинематографъ или въ государственную думу? Кирилова одинаково интересовало и то и другое. Тридцать лѣтъ онъ не былъ въ Петербургѣ. Теперь онъ вернулся, какъ ожившій мертвецъ, и не могъ усидѣть дома ни минуты. Его тянуло на улицу, въ толпу, къ конкамъ, на перекрестки, къ витринамъ лавокъ, къ выставкамъ фотографій.
И, проходя по Невскому или по Садовой, онъ любилъ узнавать старое, полузабытое, или замѣчать новое, чего раньше не было.
Новаго, впрочемъ, было не такъ много. Дома стали выше и сошлись плотнѣе, и мясной рынокъ на Сѣнной покрылся стеклянной крышей. На Невскомъ горѣло электричество и въ полночь было такъ же свѣтло, какъ днемъ. Но толпы отрепанныхъ женщинъ, какъ прежде, скитались по панели безъ призора и безъ хлѣба, и мостъ черезъ рѣку у царскаго дворца былъ тотъ же старый, деревянный, съ заплатками на выбоинахъ. Вмѣсто питейныхъ домовъ стали казенки и къ пѣшимъ городовымъ прибавились конные въ странныхъ шапкахъ, съ твердыми, какъ будто деревянными султанами, и, несмотря на вешнее время, съ неба падала та же слякоть и расплывалась туманомъ внизу.
Народу въ городѣ стало много, полтора милліона и вечеромъ или въ праздникъ они не знали, куда идти. Попрежнему въ городѣ даже по воскресеньямъ не было ни искры веселья ни даже мѣста, куда преклонить голову человѣку, оторванному отъ работы. Кириловъ заглянулъ какъ-то въ Народный домъ. Онъ былъ полонъ сверху и донизу. Заплативъ свой гривенникъ, люди толпились на лѣстницахъ и переходахъ и тоскливо глядѣли другъ другу въ лицо, какъ бараны въ загородкѣ.
Одно только было новое — кинематографы. Они расплодились, какъ грибы, во всѣхъ концахъ, отъ Гавани до Нарвской заставы.
И цѣлый день до поздней ночи во всѣхъ была публика и на всѣхъ хватало доходу.
Кириловъ тоже полюбилъ это новое зрѣлище. Оно давало отрывки изъ жизни, странные, непосредственные, безъ театральныхъ приготовленій и безъ музыкальныхъ предисловій, если не считать фонографа, хриплаго и веселаго, какъ голосъ пьянаго духа.
Онъ нѣсколько стѣснялся своего вкуса. Знакомые его были интеллигентные люди и еще не удѣляли вниманія такимъ вещамъ. Обычную публику этихъ зрѣлищъ составляли подростки и дѣти, солдаты, по вечерамъ приказчики и рабочіе.
Но все настроеніе Кирилова соотвѣтствовало этимъ страннымъ живымъ картинамъ. Послѣ возвращенія вся душа его была, какъ непрерывный кинематографъ. Онъ мало думалъ и плохо разбирался въ своихъ впечатлѣніяхъ. Онъ просто глядѣлъ и видѣлъ и потомъ запоминалъ и часто забывалъ. Какъ будто живыя декораціи развертывались предъ нимъ безконечнымъ свиткомъ и пробѣгали мимо.
И въ этотъ день прежде, чѣмъ использовать свой думскій билетъ, его потянуло къ живымъ картинамъ и онъ подумалъ почти стыдливо:
«Зайду на полчаса. Въ думу еще успѣю».
Вывѣска на кинематографѣ была кричащая и довольно безграмотная. Нелѣпыя картины въ окнахъ и въ передней комнатѣ музей рѣдкостей, какія бываютъ въ балаганахъ: восковыя фигуры королей и казненныхъ преступниковъ; всѣ неподвижныя, съ вытаращенными глазами, очень похожія другъ на друга. Маленькій амуръ съ изломаннымъ лукомъ, страшно засиженный мухами; кожа акулы, набитая сѣномъ, и Клеопатра съ обнаженной грудью и съ змѣей, дышащая при помощи старой часовой пружины. Клеопатра тоже была старая, подержанная, съ усталыми глазами, и можно было подумать, что она только что пришла съ подмостковъ изъ дешеваго «шантана» послѣ ночного разгула, и заболѣла отъ лишняго пива и отъ приказчичьихъ объятій.
Было еще рано и публики было немного: два гимназиста съ барышнями, толстая дама съ нянькой и двумя дѣтьми, какой-то маленькій мальчикъ, довольно оборванный и совершенно самостоятельный; пожилой офицеръ съ сыномъ кадетомъ.
Окна были завѣшены чернымъ и электрическіе рожки горѣли и давали иллюзіи ночи, на зло сѣрому полудню снаружи.
Потомъ фонографъ прохрипѣлъ обрывокъ увертюры, лампы погасли и стало темно. Только экранъ озарился смутнымъ мигающимъ свѣтомъ, похожимъ на блескъ ночи, облачной и лунной, отраженной въ озерѣ, и начался первый номеръ.
Картины были пестрыя, комическія и мелодраматическія, полныя возни и движенія, и въ то же время загадочныя въ своемъ беззвучномъ теченіи, похожія на сонъ или галлюцинацію — отрывки живой природы, реальной и незнакомой, улицы чужихъ городовъ, горные ландшафты, потоки, все какъ будто отраженное въ магическомъ зеркалѣ съ дрожащей, вѣчно зыблющейся поверхностью.
Но эти сѣрые призраки деревьевъ были гуще и краше нашихъ петербургскихъ садовъ; толпа на полотнѣ глядѣла веселѣе, чѣмъ русская толпа; проворно перебѣгали трамваи, и даже извозчики больше походили на людей; экипажи были нарядны и рѣзвыя лошади бѣжали стройно и легко.
Кирилову особенно понравилось состязаніе на лыжахъ въ Норвегіи. Одинъ за другимъ неслись бѣлые юноши съ горы, все внизъ, взлетали на бугры и перелетали черезъ рвы, падали черезъ голову, набѣгали другъ на друга и снова вскакивали и мчались дальше. И въ ушахъ будто звенѣлъ вѣтеръ отъ этого неустаннаго стремительнаго бѣга.
Но всѣ эти образы чужой жизни были странные, живые и вмѣстѣ призрачные, вызывавшіе вѣру и также сомнѣніе, и смутную зависть.
«Живутъ же люди, — думала публика, глядя на экранъ, — весело имъ».
И потомъ мысленно прибавляла: «А мы такъ жить не будемъ».
Дума помѣщалась на широкой тихой улицѣ, далеко отъ Невскаго. Кириловъ пошелъ пѣшкомъ и сталъ узнавать о близости русскаго парламента по участившимся постамъ на безлюдныхъ перекресткахъ. Показались конные патрули и густо населенныя казармы. Вмѣсто городовыхъ повсюду стояли околоточные молодцоватаго вида по-двое и даже по-трое; потомъ потянулась линія извозчиковъ вплоть до чугунной рѣшетки передъ фасадомъ Таврическаго дворца. На площадкѣ за рѣшеткой было тихо. Справа сидѣла группа щеголеватыхъ гвардейцевъ съ тесаками и ружьями, какъ будто уже готовыхъ къ военнымъ дѣйствіямъ. Но крыльцѣ подъ колоннами частная публика вела собственную атаку. Въ полуоткрытыхъ дверяхъ стоялъ высокій жандармъ, очень статный, съ румяными щеками и тщательно подвитыми усами. Онъ закрывалъ обѣими руками входъ въ думское святилище, но, несмотря на геройскую выправку, на лицѣ его проступило безпомощное выраженіе. Отъ начальства былъ отданъ строгій приказъ: быть мягкимъ и вѣжливымъ. А публика лѣзла впередъ и знать не хотѣла никакихъ уговоровъ. Тутъ было человѣкъ тридцать, все больше молодежь, студенты, барышни, репортеры, нѣсколько рабочихъ, два три мужика. Иные поднимали вверхъ руки, вооруженные билетами, сѣрыми и синими; другіе просто лѣзли, разсчитывая пройти какъ-нибудь въ суматохѣ. Внутри за спиной жандарма тоже была толпа, лѣвые депутаты, репортеры покрупнѣе и поразвязнѣе, думскіе чиновники. Они протягивали наружу входные билеты, свои и чужіе, чтобы поддержать притязанія новыхъ пришельцевъ.
— Ахъ, Боже, не напирайте, господа!
Кто былъ посмѣлѣе, хватали наружныхъ за руки и втаскивали внутрь, несмотря на жандармскіе протесты. Внутри отъ самаго порога начиналась священная думская территорія и соотвѣтственно этому прекращалась власть придверника. Онъ сокрушенно махалъ рукой, потомъ крѣпко хватался за притолоку двери и повторялъ: «Оставьте, не напирайте!»
Въ общемъ двери думы были, какъ двери рая, и казалось, что тамъ за спиною жандарма спрятано великое счастье, и каждый входный билетъ есть билетъ на право участія въ новой жизни отечества.
У Кирилова былъ синій билетъ и онъ прошелъ безъ особаго затрудненія. Переднія залы были высокія съ бѣлыми стѣнами и свѣтлоначищеннымъ паркетомъ. Несмотря на ветхость старой постройки, все было подновлено снаружи и казалось чистымъ и свѣжимъ. Вѣшалки были лакированныя, телеграфныя стойки, по правую руку, сверкали надписями.
Главный швейцаръ былъ гигантъ, монументальный, какъ колонна, какъ будто иной нечеловѣческой природы. Другіе тоже были подъ стать, красивые, расторопные, необыкновенно услужливые. По первому слову какой-нибудь свитки въ смазныхъ чоботахъ, они стремительно бросались къ телефону или въ канцелярію, вызывали курьеровъ, помогали отправлять письма.
Въ общемъ было очевидно, что вся Россія собралась въ этотъ дворецъ въ парадномъ видѣ и прислала все, что у ней было получше. Населеніе избрало излюбленныхъ людей, армія прислала отборныхъ солдатъ, бюрократія дала видныхъ швейцаровъ и курьеровъ въ новенькихъ мундирахъ.
Вліяніе бюрократіи больше ничѣмъ не сказывалось.
Въ залѣ съ колоннами ходили цѣлыя толпы, самаго смѣшаннаго вида, пестрѣе, чѣмъ на ярмаркѣ или въ масленицу у балагановъ. Депутаты-кадеты въ пиджакахъ и депутаты-мужики въ поддевкахъ и киргизы въ тюбетейкахъ, поляки въ расшитыхъ кафтанахъ, деревенскіе ходоки въ армякахъ и даже въ лаптяхъ, татарскіе старосты изъ Симбирска и Казани въ сибиркахъ, съ странными висячими пуговицами, которыя застегивались въ неподвижныя петли, студенты въ мундирахъ и студенты въ косовороткахъ, барышни всѣхъ цвѣтовъ, всѣхъ званій и всѣхъ партій. Мѣстами мелькалъ чиновничій мундиръ, соболья накидка дамы хорошаго тона или золото камергерскаго шитья.
Публика ходила взадъ и впередъ, собиралась группами и жужжала, какъ улей.
Въ лѣвомъ углу была давка и шелъ обычный кулуарный митингъ, какъ будто на уличномъ перекресткѣ. Кириловъ подошелъ. Два студента посмотрѣли на него значительно и пропустили внутрь. Они приняли его за деревенскаго ходока и хотѣли открыть ему доступъ къ источнику думскихъ впечатлѣній.
Чиновникъ изъ думской канцеляріи, бритый, съ одутловатымъ лицомъ, спорилъ съ цѣлою толпой. Ему помогалъ высокій мужикъ въ поддевкѣ, съ длинной черной какъ будто подклеенной бородой.
— Не воображайте, — кричалъ чиновникъ. — Никто вамъ не отдастъ собственную, кровную, купленную…
Кругомъ него такъ и извивались крестьяне, молодые и старые, жилистые, плохо одѣтые, съ бурыми лицами и загорѣлыми затылками. Они подскакивали не въ очередь и потрясали кулаками.
— Сами возьмемъ, — кричалъ молодой хохликъ, съ лицомъ нѣжнымъ, какъ у дѣвушки, въ мережанной сорочкѣ, завязанной шелковой ленточкой. И на глазахъ его проступали слезы отъ безсильнаго и неудержимаго гнѣва.
И какъ въ извѣстномъ разсказѣ Успенскаго одно слово звенѣло во всѣхъ рѣчахъ и всѣхъ спорахъ: «земля!»
Это была какая-то стихійная жажда. Огромной Россіи было тѣсно въ ея собственныхъ нѣдрахъ отъ старыхъ граней. И она хотѣла сдвинуть межевые знаки, излиться внутрь и оттиснуться въ новыя формы.
Въ общей толпѣ «бывшіе люди» занимали не послѣднее мѣсто. Кириловъ встрѣтилъ знакомыхъ, сибирскихъ и русскихъ. Одни въ свое время успѣли осѣсть на мѣстѣ и обрости обывательскимъ мохомъ. Они стали новыми земцами и рылись въ культурѣ. Эти вошли въ думу сквозь главную дверь избранниками-депутатами. Другіе сохранили прежнія привычки и до старости катались взадъ и впередъ по бездорожью жизни, какъ перекати-поле. Эти вошли въ думу боковыми ходами, какъ журналисты или какъ свѣдущіе люди, эксперты и юристы, и просто какъ сторонніе наблюдатели въ числѣ публики. Были среди нихъ люди молодые и пожилые, и совсѣмъ старые и сѣдые, какъ Кириловъ. Молодые спорили въ общей кучѣ; старые ходили въ сторонѣ и молча смотрѣли на толпу разнѣженными глазами.
Въ дверяхъ раздался звонокъ, долгій, съ переливами. Колокольчикъ былъ новенькій, и самый звонъ былъ веселый, даже безпечный и вмѣстѣ деликатный и что-то обѣщающій, первый звонъ россійской законности.
Депутаты хлынули въ залу. Публика стала забираться наверхъ. Кириловъ усѣлся вмѣстѣ съ другими. У него было мѣсто въ первомъ ряду и было хорошо видно, какъ будто въ театрѣ.
Кресла наполнялись депутатами. Президіумъ уже былъ на своихъ мѣстахъ и предсѣдатель ждалъ за столомъ передъ графиномъ и колокольчикомъ. Въ залѣ было темновато и какъ-то покойно, несмотря на общее возбужденіе, которое чувствовалось вездѣ и заходило даже на хоры къ публикѣ. И вдругъ странное чувство охватило Кирилова. Ему казалось, что онъ все еще сидитъ въ кинематографѣ, большомъ, перворазрядномъ. Хоры казались райкомъ, а депутатскія кресла внизу театральнымъ партеромъ. И на заднемъ планѣ въ тускломъ свѣтѣ какъ будто мерцалъ экранъ и на немъ проходили другъ за другомъ картины думской жизни, споры, кулуарные митинги, новые законы, — какъ массовая галлюцинація, какъ нѣчто такое, что могло бы быть и должно было бы быть, но что не можетъ быть и не будетъ реальностью.
Онъ тряхнулъ головой, стараясь прогнать это странное чувство миража жизни, но оно не проходило. И вмѣстѣ съ нимъ выросло новое чувство, тоже знакомое и тоже кинематографическое: «Живутъ же люди». И потомъ сознаніе: «Нѣтъ, мы такъ жить не будемъ».
Колокольчикъ снова зазвенѣлъ. Очередной ораторъ взошелъ на трибуну и началъ длинную рѣчь, каждое слово которой было обвинительнымъ актомъ противъ стараго строя и стараго правительства. Но Кириловъ не слушалъ. Онъ закрылъ глаза и опустилъ голову на руки и въ умѣ его безпорядочно мѣшалось былое и текущее; старая Россія, Сибирь и новая Россія; живые призраки и живые люди. И самъ себѣ онъ показался живымъ призракомъ, никому не понятнымъ и не нужнымъ.
Уже третій мѣсяцъ Кириловъ жилъ въ Петербургѣ. Комната его была за Невской заставой, въ шестомъ этажѣ съ окномъ на задній дворъ. Мебель походила на убранство тюремной камеры: кровать, стулъ, узкій столикъ, въ углу глиняный рукомойникъ. Впрочемъ, онъ проводилъ въ ней только ночи. Съ ранняго утра онъ уходилъ изъ дому и шелъ пѣшкомъ черезъ весь Невскій, а потомъ на Васильевскій Островъ, разыскивая знакомыхъ. Даже на конкѣ онъ ѣздилъ мало и все шагалъ по городу своей неторопливой размѣренной походкой.
До сихъ поръ ему не удалось устроиться. Пріятели, къ которымъ онъ обращался за работой, вмѣсто работы предлагали ему денегъ. Онъ неизмѣнно отказывался и шелъ дальше.
Неудалось ему приспособиться также къ общественнымъ интересамъ. Событія шли нелѣпымъ, трагическимъ темпомъ. Думу распустили, и побѣдители торжествовали побѣду, неожиданно легкую, и страсти ожесточились. Начались слѣпыя убійства и такія же слѣпыя скоропалительныя казни.
Кириловъ ходилъ между группами и говорилъ о примиреніи. Но никто не хотѣлъ мириться. Духъ партійный не дѣлалъ уступокъ. И даже такъ называемыя мирныя партіи ненавидѣли ядовитой ненавистью именно ближайшаго сосѣда. Шла общая война всѣхъ со всѣми.
Кирилова не понимали и въ свою очередь онъ не понималъ другихъ. Онъ казался имъ какимъ-то ходячимъ анахронизмомъ. Они казались ему то хитрыми и неискренними, то безнадежно сумасшедшими. Мало-по-малу рѣчи его пріобрѣли страстность и споры кончались столкновеніями. Волна всеобщей ненависти подхватила его и унесла съ собой. Онъ поссорился съ одной партіей, потомъ съ другой, потомъ со всѣми.
Теперь ему казалось, что вся неурядица происходитъ отъ ограниченной узости этихъ партійныхъ людей. И онъ ненавидѣлъ ихъ безпартійной ненавистью, которая была нисколько не лучше партійной. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ сталъ чувствовать усталость и петербургская жизнь пробудила въ его старыхъ костяхъ недуги, до того незнакомые. По утрамъ ему было трудно вставать съ постели. Высокія лѣстницы его пугали и онъ поднимался на нихъ медленно и трудно, какъ на новую Голгоѳу. Одинъ разъ, сидя въ гостяхъ, онъ неожиданно упалъ въ обморокъ и потомъ долженъ былъ уѣхать на извозчикѣ домой.
Черезъ недѣлю послѣ обморока у него былъ обыскъ, полуслучайный, въ пылу массовой облавы. У него, впрочемъ, ничего не нашли и оставили его въ покоѣ.
Въ одинъ сентябрьскій вечеръ, когда онъ вернулся домой, хозяйка сказала ему, что его дожидается барышня. Онъ вошелъ съ слабымъ любопытствомъ. Навстрѣчу ему поднялась женская фигура и яркій лучъ зажженной лампы упалъ на ея молодое свѣжее лицо.
— Маруся, — воскликнулъ Кириловъ почти въ ужасѣ. Это былъ какъ будто новый призракъ, образъ его невѣсты, Маруси Сокуренко, точь-въ-точь такой, какой она была тридцать лѣтъ назадъ.
— Да, Маруся, — подтвердила дѣвушка, — Левицкая. Мы только что съ каникулъ пріѣхали, изъ Молчанска. И мама сказала…
Она неожиданно замялась и даже покраснѣла.
Кириловъ молчалъ.
— Александръ Никитичъ, — снова заговорила дѣвушка. — Вы не должны жить въ этой трущобѣ. Поѣдемъ къ намъ. Вы будете жить вмѣстѣ съ нами.
— Какъ я поѣду? — тихо возразилъ Кириловъ.
— Милый, родной, — просила дѣвушка, — поѣдемъ къ намъ. Мы три барышни, вмѣстѣ живемъ. У насъ и комната лишняя есть.
Кириловъ нахмурился.
Маруся неожиданно заплакала.
— У насъ свое хозяйство есть, — всхлипывала она. — Мы каждый день дома обѣдаемъ. А вы здѣсь въ грязи, въ бѣдности. Я не могу…
— Другіе люди живутъ въ бѣдности, — сказалъ Кириловъ, — не я одинъ.
Дѣвушка перестала плакать.
— То другіе люди, — сказала она наивно, — а то вы.
Она была до странности похожа на свою мать. Такъ же слегка оттопыривала нижнюю губу. И подъ глазами у нея были такія же крошечныя бѣлыя пятнышки, которыя теперь проступили яснѣе, какъ будто омытыя слезами.
— Богъ знаетъ, что вы говорите, — сказалъ Кириловъ. — А теперь вамъ надо идти домой. Поздно будетъ.
— Я посижу немножко, — попросилась Маруся. — Скажите, Александръ Никитичъ, какой вы партіи? Мы всѣ три эсдечки, твердокаменныя.
Кириловъ невольно усмѣхнулся, потомъ вздохнулъ. — Я партіи ссыльной, — сказалъ онъ. — Той, которой приходится терпѣть пуще всѣхъ.
— Александръ Никитичъ, — сказала опять Маруся, — позвольте мнѣ придти завтра. И всѣмъ намъ. Вы лучше знаете. Вы намъ разскажете. Мы хотимъ быть одной партіи съ вами.
— Ну, приходите, — просто сказалъ Кириловъ.
Въ эту ночь Кириловъ долго не могъ заснуть.
По старой привычкѣ онъ лежалъ съ открытыми глазами и думалъ.
Онъ думалъ о Марусѣ, о той, которая была прежде, и о той, которая есть теперь. И обѣ сливались въ одну.
— Глупая дѣвочка, — говорилъ онъ себѣ. — Какъ она будетъ на свѣтѣ жить? — Если бы у меня сынъ былъ такой, какъ я, и такой, какъ она, — они могли бы жить снова вмѣстѣ съ Марусей.
Онъ соображалъ медленно и уныло и какъ будто старался что-то увидѣть своими безсонными глазами въ темнотѣ ночи и въ темнотѣ будущаго.
Онъ увидѣлъ тюремную камеру, потомъ этапную дорогу.
«Такъ будетъ, какъ у насъ», подумалъ онъ грустно и покорно.
«Тюрьма будетъ и ссылка будетъ. И будутъ ждать избавленія, и вѣрить, и надѣяться. Потомъ когда устанутъ и перестанутъ надѣяться, — подъ черную старость придетъ желанная гостья — Амнистія Вторая. И они вернутся назадъ безсильные, опустошенные».
«Пусть такъ, — думалъ Кириловъ, — ничего не подѣлаешь. Такая дорога тернистая».
Глаза его сомкнулись крѣпче. И ему представилась дорога длинная, почти безконечная, усыпанная острымъ камнемъ и ярко освѣщенная солнцемъ. По дорогѣ босыми ногами шли мужчины и женщины. И самая ближняя пара были Марія Сокуренко и онъ, Кириловъ. По дорогѣ попадались верстовые столбы, на равныхъ промежуткахъ, маленькіе, съ номерами и надписью: Амнистія Первая, Амнистія Вторая, Амнистія Третья. Много было такихъ столбовъ и послѣдній чуть маячилъ на краю горизонта.
— Идемъ, — сказалъ Кириловъ. — Всѣ надо пройти, до самаго конца.
Солнце шло на закатъ и било ему въ глаза. Въ рукѣ его былъ длинный посохъ, посохъ странника.
— Впередъ, — сказалъ Кириловъ снова.
Онъ взялъ за руку Марусю Сокуренко и медленно побрелъ впередъ, тщательно выбирая дорогу и обходя самые острые камни.
С.-Петербургъ, 1907.