Александръ Никитычъ Кириловъ — мой старый знакомый. Я знаю его уже лѣтъ двадцать. Впрочемъ, у него много знакомыхъ во всѣхъ концахъ россійскаго государства. Есть знакомые въ тюрьмахъ — политическихъ и уголовныхъ. Есть знакомые генералы и даже знакомые министры.
Лѣтъ тридцать тому назадъ его арестовали по политическому дѣлу. Съ тѣхъ поръ оно и пошло.
По первому дѣлу, въ видѣ исключенія, его предали суду и даже оправдали, по второму — тоже. Это былъ извѣстный процессъ 193-хъ. Когда подсудимыхъ двѣ сотни, — волей-неволей кого-нибудь надо оправдать. Даже по выборгскому дѣлу первой думы судебная палата все же оправдала троихъ.
По третьему дѣлу Кирилова осудили на каторгу и сослали въ Сибирь. Черезъ нѣсколько лѣтъ Кириловъ бѣжалъ изъ Сибири. Послѣ того его хватали онъ бегалъ, отсиживалъ, опять бѣгалъ.
Въ свое время добрался до Колымска.
Если человѣкъ не умеръ, всякое несчастье проходитъ. Кириловъ отбылъ всѣ сроки и вернулся изъ Сибири въ Россію. Самъ по себѣ вернулся, на собственный счетъ, за два года до амнистіи.
Кирилову теперь пятьдесятъ пять лѣтъ отъ роду, а можетъ быть, даже немного больше. У него нѣтъ ни одного зуба во рту. Онъ потерялъ свои зубы во время оно отъ цынги въ Петропавловской крѣпости.
Есть люди, съ которыми ничего не случается. Кириловъ человѣкъ, съ которымъ всегда что-нибудь случается. О его приключеніяхъ, прежнихъ и настоящихъ, можно было бы написать цѣлые томы. Я описалъ часть его колымской жизни въ одномъ изъ своихъ разсказовъ. Быть-можетъ, когда-нибудь опишу и остальное.
Впрочемъ, несмотря на «преступное» прошлое, Кирилова въ сущности нельзя назвать неблагонадежнымъ. Въ его головѣ кишатъ идеи всякаго рода и брызжутъ фонтаномъ во всѣ стороны. Идеи вообще безпокойныя и враждебныя всякому правовѣрію, — правому и лѣвому и среднему. Года три тому назадъ Кириловъ желалъ помирить всѣ партіи. Партіи тогда росли и не хотѣли мириться. Теперь онъ ругаетъ всѣ партіи. Ругать партіи теперь легко, ибо онѣ на уклонѣ.
Разныя идеи есть у Кирилова; онъ ходитъ отъ человѣка къ человѣку, проповѣдуетъ, хлопочетъ. Питается чернымъ хлѣбомъ и кипяткомъ съ солью, живетъ на Малой Охтѣ въ четырехрублевой комнатѣ и все пишетъ, пишетъ, сочиняетъ проекты оздоровленія Россіи. Въ печать попадала только малая частица: разъ или два въ журналъ «Былое», раза четыре въ приложеніе къ газетѣ «Русь».
Каждый день онъ ходитъ съ Охты пѣшкомъ въ городъ и не истратитъ пятака на конку. Но если у него попадется лишняя десятка, онъ нанимаетъ себѣ секретаршу и диктуетъ, и платитъ ей три рубля за сеансъ. Впрочемъ, теперь у него есть послѣдователи. Часть его сочиненій они переписываютъ даромъ.
Время теперь такое, что каждый, кто хочетъ, можетъ имѣть послѣдователей, основать новую секту или новую школу. Идти куда-то нужно, но куда — никто не знаетъ. И всѣ дороги заперты. Люди стоятъ на перекресткѣ и глядятъ на прохожихъ и ищутъ. Кто-знаетъ, быть-можетъ, вотъ этотъ старикъ рѣшилъ квадратуру круга и знаетъ, какъ можно выйти на волю изъ тупика.
Идей у Кирилова такъ много, что онѣ не помѣщаются на писчей бумагѣ и переходятъ на визитныя карточки и даже на паспортъ. Въ паспортѣ его стоитъ: «Предъявитель сего, такой-то, отказался приписаться къ какому-либо изъ существующихъ сословій и называетъ себя „обитателемъ земного шара и сторонникомъ будущаго надбуржуазнаго строя“». Безъ шутокъ, обитатель земного шара это — офиціальное званіе Кирилова. И даже его калоши помѣчены буквами: З. Ш.
На одной изъ его визитныхъ карточекъ стоитъ:
«Въ условіяхъ нашей народной жизни сторонникъ трудовой монархіи».
На другой стоитъ…
Впрочемъ, если все писать, то я никогда бы не кончилъ…
Иныя изъ его идей весьма любопытны. Напримѣръ, идея о томъ, что нужно основать великое общество духовнаго обновленія на почвѣ религіи знаній. Найти для этого общества такую форму, чтобы могли объединяться разнообразные люди, которыхъ не удовлетворяетъ ни одна изъ существующихъ религій. Повсюду основать общины духовнаго обновленія, создать международный фондъ духовнаго обновленія.
Мы имѣемъ партію мирнаго обновленія и нѣсколько торжествующихъ партій военнаго обновленія. Теперь будемъ имѣть общество духовнаго обновленія.
Можетъ быть, въ концѣ-концовъ, намъ удастся обновить хоть что-нибудь.
Изъ всего, что сказано выше, ясно, что Кириловъ по существу человѣкъ оригинальный. Онъ думаетъ, ходитъ, дѣйствуетъ, ѣстъ и даже спитъ по-своему, — иначе, чѣмъ другіе.
Въ Россіи оригинальныхъ людей ужасно мало. Тѣ, которые были до послѣдняго времени, большей частью попадали подъ спудъ. Помню, въ Сибири, среди ссыльныхъ меня поражало обиліе такихъ характерныхъ своеобычныхъ фигуръ.
Одна изъ такихъ фигуръ — Кириловъ. Даже внѣшность его иная, чѣмъ у другихъ людей. На ногахъ до колѣнъ вмѣсто гетровъ голенища отъ старыхъ валенокъ. Воротъ рубахи разстегнутъ, руки спрятаны въ странную самодѣльную муфту. У пояса мѣшокъ, въ которомъ хранится бумага и письменныя принадлежности, какъ у старинныхъ писцовъ. На груди и спинѣ двѣ странныя торбы, прилаженныя, какъ у странника. Прошлымъ лѣтомъ Кириловъ жилъ на дачѣ въ глуши по Ирининской желѣзной дорогѣ. Ближайшая лавка была версты за полторы. Кириловъ таскалъ въ своихъ торбахъ разные припасы изъ лавки для себя и для сосѣдей. Благодаря этому костюму, иные сердобольные люди, проходя мимо, подаютъ Кирилову копеечку. Онъ не беретъ. Тогда они останавливаются и начинаютъ разговоръ.
Кромѣ того, лѣтомъ и зимою онъ ходитъ безъ шапки. Такимъ образомъ, мы пришли, наконецъ, къ тому, что написано въ заголовкѣ. Почему же Кириловъ ходитъ безъ шапки? Разскажу объ этомъ его собственными словами:
— «Въ 1878 году товарища моего по процессу 193-хъ Боголюбова-Емельянова наказали розгами за то, что онъ, уже лишенный по суду всѣхъ правъ состоянія, не снялъ шапки предъ оберъ-полицеймейстеромъ Треповымъ. Въ 1882 году харьковскій военно-окружный судъ приговорилъ меня къ лишенію правъ состояніи и каторжной работѣ въ крѣпости. Я сталъ лишеннымъ правъ.
Я отнесся къ своему положенію серьезно. Я думалъ: здѣсь, въ Харьковѣ, насъ знаютъ. Мы обезпечены отъ дурного обращенія съ нами. Тамъ, на далекомъ пути до карійской каторги, все можетъ быть. Попадется начальникъ конвоя, потребуетъ снять шапку. Я не сниму. И будетъ повтореніе боголюбовской исторіи.
Лежа ночью на койкѣ, я рѣшилъ для того, чтобы не снимать шапки, не надѣвать ея вовсе.
Въ то время политическимъ, какъ и всѣмъ вообще каторжанамъ, брили половину головы. Я стригъ другую до корня и носилъ ермолку. Потомъ, на поселеніи, голова моя привыкла настолько къ холоду, что шапка стала для меня непріятной обузой».
— Да вы бы носили самую легкую шапку!..
— Это для меня невозможно. Это, значитъ, — въ угоду неизвѣстно кому, я долженъ носить то, что мнѣ непріятно. На это я никогда не соглашусь.
«Голова — часть тѣла настолько приличная, что прикрывать ее нѣтъ нужды. Теперь для меня борьба за право не носить шапки стала органической потребностью. Въ этомъ часть моей личности».
— Есть другія болѣе серьезныя права. За нихъ надо бороться!
— Боритесь. Я борюсь за одно. Вы боритесь за другое.
Можно ли ходить по улицамъ Петербурга безъ шапки? Кириловъ ходитъ и попадаетъ въ участокъ. Описать всю безшапочную эпопею нѣтъ возможности. Кириловъ принесъ мнѣ цѣлый ворохъ замѣтокъ по этому поводу. Я передамъ только одинъ эпизодъ, по возможности, собственными словами Кирилова:
— «26 сентября, десятый часъ утра. Около Аничкова моста меня нагоняетъ городовой.
— Тебѣ нельзя ходить здѣсь. Сворачивай на Караванную.
— Мнѣ нужно на пріемъ въ общій департаментъ министерства внутреннихъ дѣлъ.
— Тебѣ говорятъ, сворачивай.
Обращаюсь къ околоточному:
— Скажите, пожалуйста, почему я не имѣю права идти по Невскому?
— Что такое?.. Зачѣмъ безъ шапки?..
— Мнѣ нужно въ министерство…
— Что, въ министерство?.. Отведите его въ участокъ…
Въ участкѣ часть комнаты отгорожена желѣзными прутьями сверху до низу. Въ загородкѣ стоитъ скамья. На ней могутъ помѣститься три человѣка. Четвертый можетъ встать у стѣны, между скамьею и печью. Три человѣка сидятъ въ клѣткѣ. Остальныхъ держатъ снаружи. Освобождается вакансія въ клѣткѣ и вотъ изъ наблюдателя становишься звѣремъ.
Товарищи мои по клѣткѣ были несчастные, потерянные для общества люди.
Одинъ былъ жуликъ въ студенческой формѣ, другой — нищій босякъ.
Съ первымъ у насъ завязался разговоръ о смыслѣ и дѣли жизни.
Босякъ разсердился.
— Задушилъ бы я васъ съ вашей философіей вмѣстѣ. Черта ли въ ней? Тутъ бы вырваться поскорѣй. Ей-Богу, задушу.
Онъ сердился на меня. Я своей фигурой, своими словами что-то поднималъ въ его душѣ, что-то будилъ.
Три часа дня. Рѣшетка отворилась. Меня вывели изъ клѣтки.
Спрашиваю въ конторѣ: — Скажите, пожалуйста, причину моего ареста.
— Ну, иди, не разговаривай. Некогда съ вами возиться.
Идемъ по Садовой во 2-й Спасскій участокъ. Пришли.
— Этого зачѣмъ къ намъ? — спросилъ секретарь.
— При протоколѣ приставъ прислалъ, — отвѣчаетъ конвоиръ.
— Могу ли просить васъ сообщить мнѣ протоколъ?
— Обыщите его.
Я самъ вынимаю все, что у меня имѣлось: 37 руб. 34 коп.
Меня ведутъ.
Темный коридоръ изгибается колѣномъ. Дверь открылась. Я вошелъ въ помѣщеніе, еще болѣе темное. Фигуръ не видно. Слышны голоса тѣней. Дверь затворилась за мной.
— 37 рублей 34 копейки! — говоритъ кто-то изъ арестованныхъ, — и сидитъ здѣсь! Ахъ ты, пустая голова. Да, я бы имъ показалъ, кто я. Я бы далъ себя знать! Видали такого дурака! Съ такими деньгами придти сюда!
Голосъ привѣтствуетъ меня изъ угла камеры. Глаза понемногу привыкаютъ. Я вижу фигуру на скамьѣ у стѣны. Человѣкъ говоритъ сердито и каждую фразу приправляетъ крѣпкимъ словомъ по моему адресу.
— Убивалъ бы такихъ негодяевъ. Вишь настрѣлялъ. А безработному человѣку копейки не дастъ.
— Не дамъ. Какой ты безработный!
— Вотъ они какіе, — и опять крѣпкое слово.
— Да бросьте спорить, — говоритъ молодой человѣкъ, по виду и костюму мелкій приказчикъ.
— Теперь хозяинъ разсчитаетъ, — тоскуетъ другой, полотеръ.
— Ѣсть хочу, — крикнулъ кто-то. — Ведите скорѣе въ Спасскую часть. Ужинъ прозѣваемъ.
— Стучите въ дверь, пусть отправляютъ скорѣй.
Двери отворялись, однихъ приводили, другихъ уводили.
— Ѣсть хочу! — опять крикнулъ кто-то изъ мрака камеры по направленію къ дверному окну.
— Кто хочетъ поѣсть, я могу дать сахарнаго песку.
У меня въ торбѣ было два фунта сахарнаго песку.
— Чего, сахарнаго песку? Развѣ это ѣда? — спросилъ полотеръ.
— Поѣшьте немного, аппетитъ перебьетъ. Сахаръ сытная вещь.
Поѣли сахарнаго песку. Полотеръ поблагодарилъ. Часы шли медленно. Всѣ молчали. Цѣлый день я пробылъ на ногахъ. Садиться опасался, чтобы не набраться насѣкомыхъ. Теперь я присѣлъ на полу на корточки. Приказчикъ тоже не садился, онъ ходилъ по комнатѣ и въ темнотѣ раза два натыкался на меня. „Безработный“ храпѣлъ подъ скамейкой.
Прошелъ еще часъ. Стали вызывать въ контору и отправлять. Я и еще одинъ остались послѣдними. Наконецъ, повели и насъ. Въ Спасской части находится такъ называемая „суточная“ камера. Я чувствовалъ себя усталымъ. Цѣлый день меня таскали по участкамъ. Передъ этимъ я много работалъ, писалъ. Легъ въ 12 часовъ ночи, всталъ въ три часа утра. Голова моя была, какъ въ туманѣ. Секретарь читалъ протоколъ. Но я плохо слушалъ. Ко мнѣ доходили только отдѣльныя слова: Идетъ по Невскому, руки въ муфтѣ, на привязи. Кричитъ. Возбуждаетъ своимъ видомъ вниманіе публики. Безъ шапки, грудь открыта.
Насъ повели изъ конторы въ суточное отдѣленіе. Арестованные уже поужинали.
Большая комната освѣщается электрическимъ рожкомъ. Въ ширину аршинъ 8–10; въ длину аршинъ 13–15. Одно большое окно. У стѣнъ нары. Двѣ печи, кранъ съ раковиной. На полу грязь. На нарахъ люди. На полу тоже люди.
Было еще рано, часовъ десять.
На нарахъ у окна расположилась аристократія, „генеральный штабъ“ камеры. Это все была молодежь. Они были одѣты почище. На нѣкоторыхъ блестѣли воротнички, другіе были въ крѣпкихъ, не рваныхъ синихъ и сѣрыхъ рубашкахъ. На полу помѣщались оборванцы. Одна нога въ сапогѣ, другая „на выставкѣ“. Всѣхъ хуже былъ сѣдой старикъ. Ниже опуститься, кажется, было бы нельзя. Онъ былъ шутомъ камеры. „Генеральный штабъ“ циничными насмѣшками доводилъ старика до слезъ.
Ко мнѣ подошелъ въ синей рубашкѣ молодой безусый парень. Это былъ „слѣдователь“ камеры.
— Мы слыхали: ты умѣешь гадать, погадай мнѣ. — Онъ протянулъ мнѣ руку.
— И мнѣ… И мнѣ.
Человѣкъ шесть или семь изъ состава „генеральнаго штаба“ поднялись съ наръ.
— Вотъ что, господа, я вамъ скажу. Вы молоды, я старъ. Хотите дурачиться, дурачьтесь между собою. Если хотите поговорить со мною о дѣлѣ, я къ вашимъ услугамъ. Поняли, ребята?
„Слѣдователь“ сразу сбавилъ тонъ.
— Дѣдушка, захочешь спать, мы тебѣ очистимъ мѣсто! Тутъ, подлѣ меня.
Онъ быстро вскочилъ на нары и раздвинулъ импровизированныя постели.
Каждый часъ приводили новыхъ. Были случайные люди: подгулявшій приказчикъ, извозчикъ, поссорившійся съ городовымъ, хозяинъ-портной, фабричный. Эти были трезвы, ихъ не трогали.
Когда приходитъ пьяный, „слѣдователь“ является на сцену.
За-полночь. Отворяется дверь. Входитъ рабочій, выпивши. „Слѣдователь“ обнялъ его и шаритъ въ карманахъ, достаетъ мелочь.
— Ну, братъ, это мнѣ на чай! Да у тебя еще, небось, есть.
— Нѣту, братъ… Развѣ я для тебя пожалѣю. Не вѣришь, ищи самъ.
Обыскъ продолжается. „Слѣдователь“ вытаскиваетъ паспортъ, закладную квитанцію. Все это переходитъ въ его распоряженіе.
— Бери, братъ, — говоритъ пьяный въ избыткѣ чувствъ, или, быть можетъ, онъ просто струсилъ. — Все бери.
Прибавилось и аристократовъ.
— А, это ты, Володька!
— Кто купилъ (кто арестовалъ)?
— Гдѣ?
— За какой товаръ? (товаръ — краденыя вещи.)
Они приходятъ въ котелкахъ, въ новенькихъ пальто, въ хорошо вычищенныхъ сапогахъ.
„Генеральный штабъ“ встрѣчаетъ ихъ радушно. Уступаетъ имъ мѣсто. Ихъ вещи осторожно развѣшиваются на окнѣ. Воротнички и рукавчики кладутся бережно въ сторонкѣ. Это — свои, аристократы.
Ночь прошла. Я освѣжилъ подъ краномъ холодной водой голову, грудь и шею.
Утро. Семь часовъ.
— Кто желаетъ дрова пилить?
— Желающихъ только трое. Я въ томъ числѣ. Послѣ душной камеры прохладный воздухъ обвѣваетъ пріятно голову.
Въ восемь часовъ принесли хлѣбъ, похлебку и кашу гречневую. Не всѣ ѣли хлѣбъ. Кашу и похлебку ѣли еще меньше.
Я хлебалъ съ удовольствіемъ горячую похлебку, очень жидкую. Картошка, пшено, вода. Слышенъ запахъ мяса. Для меня похлебка замѣняетъ чай. Я и дома не пью чаю, варю себѣ похлебку.
Въ десятомъ часу начали разводить кого по участкамъ, кого въ сыскное. Утромъ, освѣженные сномъ и завтракомъ, городовые и арестованные были лучше, бодрѣе, человѣчнѣе. Съ лучами солнца новыя надежды проснулись у каждаго. Силы были свѣжѣе и духъ бодрѣе.
Скоро вызвали въ контору. Приставъ держалъ въ рукахъ синій листокъ адреснаго стола.
— Вашъ адресъ?
Я сказалъ адресъ.
Приставъ пошелъ къ телефону.
Черезъ двѣ или три минуты онъ вернулся и объявилъ.
— Вы свободны!»
……………………………………………………………………………………………
С-Петербургъ, 1908.