Жаркій лѣтній день загорался надъ Урочевомъ. Солнце только что взошло, и роса блестѣла въ травѣ, но комары и слѣпни поднимались тучами, готовые опять напасть на скотъ, немного отдохнувшій на ночномъ пастбищѣ отъ дневного мучительства. Лошади ушли на болото, гдѣ было свѣжѣе, но пузатыя коровы, тонкія ноги которыхъ были слишкомъ слабы, чтобы пробираться по кочкамъ, не хотѣли уходить отъ деревни и жались у дымокуровъ, которые каждая семья разводила передъ своею дверью для защиты отъ насѣкомыхъ.
Изъ березовой рощи, примыкавшей къ поселку, слышалось негромкое горловое пѣніе, похожее на жужжаніе шмеля.
Это молодыя якутки, возвращаясь съ ночного осмотра рыбной верши, зашли надрать бересты для бураковъ, такъ какъ лѣто выдалось многотравное и благопріятное для скота, и для молочныхъ скоповъ нужна была новая посуда.
Урочево представляло безпорядочную группу деревянныхъ юртъ, разбросанныхъ на небольшой полянѣ, расчищенной изъ-подъ лѣса, — это было единственное сухое мѣсто на двадцать верстъ въ окружности.
Дальше, за предѣлами ближайшихъ ивовыхъ зарослей, начинались мокрые луга и совершенно непроходимая тайга, гдѣ корявыя деревья росли на верхушкахъ странныхъ зыблющихся холмиковъ и въ густомъ мху подъ буреломомъ стояли холодныя лужи, заставлявшія проваливаться по поясъ самаго опытнаго путника, который рискнулъ бы забраться въ эти непролазныя дебри.
Якутскія юрты были устроены съ небрежностью, скорѣе пригодной для тропиковъ, чѣмъ для суровыхъ урочевскихъ холодовъ.
Зимою вмѣстѣ съ людьми здѣсь помѣщался также скотъ, въ темномъ отдѣленіи по другую сторону входа. Для большей теплоты стѣны смазывались толстымъ слоемъ навоза, но лѣтомъ обмазка осыпалась, и повсюду свѣтились щели, давая свободный проходъ не только вѣтру и солнцу, но даже надоѣдливымъ насѣкомымъ.
Посреди поселка на низкомъ, но довольно широкомъ холмѣ, образовавшемся отъ столѣтнихъ наслоеній мусора и щепокъ, стояло большое зданіе, по внѣшнему виду котораго трудно было судить о его назначеніи.
Оно было по образцу якутскихъ жилищъ составлено изъ стоячихъ бревенъ, но бревна были на подборъ ровныя, толстыя и такъ плотно прилаженныя другъ къ другу, что нигдѣ не осталось мѣста для щели. Надъ бревнами было положено нѣсколько связей, срубленныхъ по-русски уголъ на уголъ, и въ небольшихъ перпендикулярныхъ стѣнкахъ были прорѣзаны бойницы, заткнутыя изнутри круглыми затычками изъ оленьей шкуры. Огромная труба камина возвышалась на плоской крышѣ, какъ дупло обгорѣлаго дерева, и надъ нею нависла какая-то странная шапка, соединенная съ системой колѣнчатыхъ деревянныхъ рычаговъ, сходившихъ внизъ. Со всѣхъ четырехъ сторонъ были пристроены сараи, хлѣва, сѣнники, странные туземные амбары на высокихъ стойкахъ, какъ будто забравшіеся на ходули, навѣсы для сушеной рыбы, и надъ всей этой кучей построекъ поднимался длинный жидкій шестъ съ громоотводомъ и анемометромъ, а въ нѣкоторомъ отдаленіи возвышалась сухопарая метеорологическая будка съ рѣшетчатыми стѣнками и такими прямыми деревянными ногами, какъ будто онѣ потеряли способность гнуться отъ застарѣлаго ревматизма.
Будка соединялась съ жилищемъ рѣшетчатымъ переходомъ, по которому можно было пробираться только при помощи системы кольевъ, пристроенныхъ то слѣва, то справа. Прогулка по этому переходу въ ненастную зимнюю ночь была впору развѣ для искуснаго акробата, а не для обыкновеннаго смертнаго.
Переходъ доходилъ до самой двери, въ верхней части которой была вырѣзана форточка, въ родѣ слухового окна, плотно закрытаго изнутри деревяннымъ ставнемъ. Послѣднее колѣно рычага, сходившее съ крыши внизъ, тутъ же проникало сквозь дверной косякъ внутрь жилища. Форточка безшумно отворилась, и длинное тощее тѣло проскользнуло наружу, съ ловкостью паука пробѣжало по утлому переходу, быстро перебирая руками и ногами по невѣрнымъ точкамъ опоры, потомъ выпрямилось на небольшой площадкѣ передъ будкой и усѣлось на перекладинѣ, замѣнявшей скамью. Это былъ человѣкъ высокаго роста и красиваго худощаваго сложенія, одѣтый въ короткую кожаную рубаху, открытую на груди и съ большимъ карманомъ у пояса, откуда торчала коричневая записная книжка.
Его скрещенныя ноги, небрежно спущенныя внизъ черезъ край доски, напоминали извѣстную статую Мефистофеля, изваянную Антокольскимъ, но на широкихъ сухихъ плечахъ сидѣла типичная голова стараго степного татарина съ жидкой бородой, широкими скулами и глубоко впавшими темнокарими глазами; тонкія губы были плотно сжаты, высокій, немного суженный съ боковъ черепъ былъ выточенъ округло и крѣпко.
Идеи, попадавшія подъ этотъ черепъ, не разлагались и не вывѣтривались, но медленно и упорно развивались, стараясь достигнуть зрѣлости, чтобы потомъ такъ же упрямо стремиться къ воплощенію въ дѣло.
Александръ Никитичъ Кириловъ былъ старожиломъ Урочева. Когда, десять лѣтъ тому назадъ, онъ поставилъ первое бревно своего жилища на уплотненную почву выморочнаго якутскаго сельбища, по сосѣдству было только два дома. Съ тѣхъ поръ къ жителямъ присоединились еще восемь семей, привлеченныхъ возможностью заработка вокругъ обширнаго молочнаго хозяйства, которое онъ развелъ на этихъ сочныхъ болотистыхъ лугахъ, и возникъ порядочный поселокъ. Теперь съ каждымъ годомъ прибавлялись новые дома, и Урочево скоро обѣщало сдѣлаться центромъ этого малонаселеннаго околотка, гдѣ большая часть поселковъ состояла изъ одного, двухъ жилищъ.
Доставъ изъ кармана книжку, Кириловъ принялся методично записывать наблюденія. Онъ велъ станцію уже восьмой годъ, имѣлъ два хвалебные отзыва за аккуратность и даже серебряную медаль, которою втайнѣ очень гордился.
За всѣ восемь лѣтъ онъ пропустилъ только одно наблюденіе, когда внезапно налетѣвшій буранъ свалилъ и будку и мостки и угрожалъ снести съ мѣста даже крѣпко вкопанное въ землю жилище одинокаго метеоролога.
Аккуратность Кирилова, дѣйствительно, была необыкновенна; онъ такъ привыкъ три раза въ день пробѣгать на четверенькахъ по своимъ воздушнымъ жердочкамъ и отмѣчать цифры въ книжку, что ни болѣзнь, ни погода не могли задержать его хотя бы на одно мгновеніе; кажется, даже въ случаѣ внезапной смерти трупъ его все-таки производилъ бы наблюденія, по крайней мѣрѣ до погребенія.
Записавъ температуру и влажность, Кириловъ сталъ оглядывать небо для опредѣленія облачности. Небо было совершенно чисто и сіяло блѣдной синевой, свойственной сѣвернымъ широтамъ. Только на юго-востокѣ легкія кучевыя облака пылали въ лучахъ восходящаго солнца.
Взглядъ Кирилова задержался на минуту на тонкой полоскѣ горъ, чуть выступавшей на горизонтѣ подъ этими яркими облаками.
Когда-то онъ любилъ эти отдаленныя горы, которыя начинались за двѣсти верстъ отъ Урочева и оттуда тянулись непрерывно до самаго моря, становясь все выше и круче и постепенно превращаясь въ зубчатыя стѣны нетающихъ бѣлковъ. Даже свой плоскій пейзажъ съ этой небольшой синей полоской на горизонтѣ онъ упорно называлъ горнымъ видомъ.
Онъ любилъ эти горы за то, что онѣ были непроходимы и уходили на югъ Богъ знаетъ какъ далеко.
Въ долгіе лѣтніе вечера, разглядывая ихъ съ вершины своей обсерваторіи, онъ иногда мечталъ о далекихъ тропинкахъ, пролегавшихъ сквозь дремучую тайгу, гдѣ еще никогда не ступала человѣческая нога. Такъ мечтаетъ старый бродяга, который самъ хорошенько не знаетъ, хватитъ ли у него силы въ послѣдній разъ еще попробовать дорожнаго счастья. Но въ послѣдніе годы эти мечты отошли на задній планъ…
Тучи насѣкомыхъ становились все гуще. Коровы жалобно мычали, какъ бы призывая на помощь владѣльца; толкаясь у дымокура, онѣ наполовину затоптали тлѣющій навозъ. Телята упрямо лѣзли въ огонь, не обращая вниманія на запахъ горѣлой шерсти, поднимавшійся отъ ихъ обожженныхъ ногъ. Кирилловъ поспѣшно вернулся въ свое жилище и черезъ минуту появился на порогѣ внизу уже въ полной лѣтней одеждѣ, состоявшей изъ той же рубахи съ прибавкою кожаныхъ штановъ и короткихъ чулокъ изъ мягкой шкуры жеребенка. Грудь его была попрежнему открыта, а шапки онъ не носилъ ни лѣтомъ, ни зимою. Комары почти не трогали его; быть можетъ, они убѣдились, что изъ такой сморщенной кожи и ссохшихся жилъ трудно добыть хотя бы каплю теплой крови.
По сторонамъ дома были устроены четыре большихъ навѣса въ строгомъ соотвѣтствіи съ четырьмя румбами компаса. Посреди каждаго навѣса было уложено нѣчто въ родѣ земляныхъ жертвенниковъ, окруженныхъ деревянной оградой и назначенныхъ для дымокуровъ.
При неудобномъ выборѣ навѣса, не соотвѣтствовавшемъ направленію воздушныхъ струй, подъ низкую деревянную кровлю проникало слишкомъ мало дыма или, наоборотъ, навѣсъ наполнялся густыми клубами дыма, заставлявшими кашлять и чихать дойныхъ коровъ и обращавшими въ бѣгство нетерпѣливыхъ телятъ.
Подумавъ съ минуту, Кириловъ обошелъ кругомъ дома, намѣреваясь устроить дымокуръ съ юга. У жертвенника уже копошилась небольшая человѣческая фигура, раскладывая огонь. Очевидно, въ этомъ скотоводческомъ поселкѣ забота о благосостояніи коровъ мѣшала спать не одному только хозяину.
Новая фигура у огня была одѣта въ короткій кафтанъ изъ телячьей кожи и широкіе кожаные штаны. Голова ея была повязана пестрымъ ситцевымъ платкомъ, нахлобученнымъ до самыхъ бровей, какъ это въ обычаѣ у мужчинъ и женщинъ на сѣверѣ, но изъ-подъ платка свѣтились большіе каріе глаза, смирные и спокойные, какъ у молодой коровы, красныя круглыя щеки горѣли смуглымъ румянцемъ отъ постоянной работы и движенія на открытомъ воздухѣ. Это была скотница Хаспо, которую Кириловъ въ рѣдкія минуты шутливости называлъ Шасспо. Она происходила изъ очень бѣдной, почти нищей семьи, постепенно вымиравшей отъ того отсутствія жизненной энергіи, какое часто поражаетъ цѣлые поселки на крайнемъ сѣверѣ. Въ концѣ концовъ, пятнадцати лѣтъ Хаспо осталась круглой сиротой, и родовичи, не знавшіе что съ ней дѣлать, были рады пристроить ее къ хозяйству Кирилова, которое въ то время только что заводилось. Съ тѣхъ поръ уже десятый годъ Хаспо вѣрой и правдой ходила за коровами и телятами Кирилова, число которыхъ постепенно возросло до двухъ десятковъ. Она убирала хлѣвъ и задавала кормъ, топила печь въ коровникѣ, окапывала его снѣжнымъ валомъ, чтобы телята не мерзли по ночамъ. Лѣтомъ она разводила дымокуръ, гоняла скотъ на пастбище и водопой, слѣдила, чтобы ни одинъ теленокъ не застрялъ въ болотѣ. Хаспо не любила сидѣть безъ дѣла, она обладала такой силой и проворствомъ, что сосѣдніе парни, которымъ не разъ приходилось испытывать силу ея руки, дали ей прозвище: мужикъ-баба — высшая похвала, которой удостаивается изъ устъ якута только самая проворная и работящая женщина и то среднихъ лѣтъ.
Коровы со всѣхъ сторонъ сходились подъ навѣсъ къ спасительному дыму.
— Доить пора, господинъ! — сказала Хаспо, прикладывая правую руку къ груди.
Она питала къ Кирилову почти такое же чувство, какое хорошая охотничья собака питаетъ къ доброму и недрачливому хозяину. За всѣ десять лѣтъ Кириловъ ни разу не сказалъ ей грубаго слова. Она была вольна выбирать себѣ ѣду по собственному вкусу изъ разнообразныхъ запасовъ въ амбарахъ усадьбы. Каждый мѣсяцъ она получала жалованье, тканями, кирпичнымъ чаемъ и деньгами. Большую часть она отдавала сосѣдкамъ, которыя съ тѣхъ поръ, какъ Хаспо разбогатѣла, усердно начали считаться съ нею родствомъ. Въ щедрости ея не было ничего необыкновеннаго, ибо жители одного и того же поселка обыкновенно живутъ, не считаясь между собой займами и услугами; все-таки на сто верстъ въ окружности ни у кого не было такихъ нарядовъ, какъ у Хаспо, и ея зимняя парка изъ чернаго мѣха, крытаго алымъ сукномъ, представляла предметъ зависти даже для дочерей князьца, которыя должны были довольствоваться дешевымъ ластикомъ.
Кириловъ сходилъ въ избу и вернулся съ большимъ кускомъ желтаго мыла и грубымъ холщевымъ полотенцемъ въ рукахъ. Онъ строго слѣдилъ за опрятностью своего молочнаго хозяйства, и его скопы отличались отъ туземныхъ именно отсутствіемъ грязи и всякаго сора. Однако, несмотря на долголѣтнюю практику, ему еще не удалось научить Хаспо мыть руки по собственной иниціативѣ. Особенно въ зимніе холода Хаспо явно отлынивала отъ горячей воды и мыла, ибо, какъ и всѣ якуты, она была убѣждена, что кожа, лишенная грязи и изнѣженная ежедневнымъ мытьемъ, потомъ трескается на морозѣ. Однако теперь было лѣто, и Хаспо довольно добросовѣстно вымыла руки по локоть и стала отводить коровъ въ подойный хлѣвъ. Кириловъ вынесъ изъ-подъ навѣса нѣсколько большихъ берестяныхъ бураковъ, которые назначались для разлива удоевъ. Онъ собственноручно вымылъ ихъ наканунѣ горячей водой, ибо наблюденіе за чистотой посуды онъ тоже не довѣрялъ скотницѣ. Послѣ этого онъ окончательно вернулся въ избу. Его трудовой день начинался, и ему нужно было до обѣда передѣлать много разнообразныхъ дѣлъ.
Внутреннее убранство юрты представляло необыкновенный видъ. Огромный глиняный каминъ, занимавшій почти всю заднюю стѣну, былъ весь заставленъ какими-то сложными приспособленіями изъ деревянныхъ рычаговъ и желѣзныхъ крючьевъ и даже зубчатыхъ колесъ, искусно вырѣзанныхъ изъ старыхъ дубовыхъ клепокъ. Приспособленія имѣли цѣлью автоматически передвигать горшки и котелки сверху внизъ и справа налѣво, соотвѣтственно измѣненію температуры въ разныхъ углахъ каминнаго жерла. Вверху подъ самымъ челомъ парила огромная желѣзная сковорода, поддерживаемая на вѣсу невидимыми проволоками. Немного пониже висѣлъ чугунный котелокъ странной формы, снабженный двойнымъ жестянымъ забраломъ въ защиту отъ копоти и пожога и болѣе похожій на старый шлемъ, чѣмъ на сосудъ для варки пищи. Вертикальная ручка рычага, проведеннаго на крышу къ дымовой трубѣ, торчала сбоку камина, какъ огромный восклицательный знакъ. По бокамъ камина были три подставы для дровъ, въ видѣ большихъ этажерокъ. Кириловъ подбиралъ полѣнья, толстыя къ толстымъ, а тонкія къ тонкимъ, ибо такой подборъ скорѣе и равномѣрнѣе сгоралъ и давалъ больше тепла. Третья этажерка назначалась для лучины, которая запасалась въ такомъ огромномъ количествѣ, что всѣ сосѣднія хозяйки каждую зиму брали ее у Кирилова взаймы безъ отдачи.
Единственное окно было устроено подъ самымъ потолкомъ. Передъ окномъ на высотѣ полутора саженей былъ прилаженъ узкій столъ изъ грубой некрашеной доски. Передъ столомъ стоялъ необыкновенный табуретъ съ узкимъ сидѣньемъ и очень длинными ножками. Табуретъ былъ такъ высокъ и шатокъ, что, казалось, только птица могла взлетѣть на это необыкновенное сѣдалище безъ риска сломать себѣ шею. Отъ окна тянулись полки, уставленныя книгами въ крѣпкихъ, но немного запыленныхъ переплетахъ. Кириловъ выписывалъ ихъ на деньги, вырученныя отъ молочнаго хозяйства. Почти всѣ онѣ были историческаго и философски-научнаго содержанія, и въ долгіе зимніе вечера между Дарвиномъ и Рескиномъ и передъ яркимъ пламенемъ горящаго камина Александръ Никитичъ какъ-то чувствовалъ, что онъ не одинъ въ комнатѣ. Но два года тому назадъ зрѣніе его стало портиться и, опасаясь ослѣпнуть, онъ совсѣмъ забросилъ чтеніе.
Впрочемъ, онъ обладалъ хорошей памятью и еще теперь, сидя передъ каминомъ, повторяя себѣ наизусть длинные отрывки изъ своихъ любимыхъ авторовъ, нечувствительно смѣшивая ихъ вмѣстѣ и соединяя въ одну общую философскую систему. Противъ камина въ разныхъ мѣстахъ стѣнъ были устроены трое полатей различной высоты. Кириловъ спалъ только четыре часа въ сутки, но всегда при одной и той же температурѣ. Онъ ложился на самой нижней кровати, но къ утру постепенно перебирался вверхъ по мѣрѣ охлажденія своего жилища. Постели у него не было, ибо онъ съ ранней юности привыкъ спать на голыхъ доскахъ, и его отвердѣвшія кости, казалось, такъ же мало нуждались въ мягкой подстилкѣ, какъ и полѣнья за каминомъ.
Въ правомъ переднемъ углу были устроены большіе вѣсы, съ рычагомъ, раздѣленнымъ по десятеричной системѣ, сдѣланные изъ твердаго дерева безъ малѣйшаго кусочка желѣза. Въ лѣвомъ углу пестрѣли затѣйливо выплетенныя изъ молодой ивы загородки для телятъ. Кириловъ любилъ ихъ и зимою всегда держалъ двухъ или трехъ въ избѣ. Въ декабрьской полутьмѣ, въ просторной хозяйственной лабораторіи было такъ тоскливо, что даже телята составляли общество для одинокаго человѣка. Они играли для Кирилова ту же роль, что тѣни шакаловъ въ пустынѣ для Святого Антонія. Кириловъ привязался къ своимъ четвероногимъ питомцамъ, какъ къ маленькимъ дѣтямъ, кормилъ ихъ изъ собственныхъ рукъ и даже клалъ ихъ спать на свою кровать, перенося ихъ съ собой вверхъ по мѣрѣ обычнаго восхожденія. Надъ больными телятами онъ просиживалъ безсонныя ночи и усердно отыскивалъ для нихъ лѣкарство въ домашней аптекѣ, которую пополнилъ каждый годъ и съ одинаковымъ успѣхомъ примѣнялъ къ лошадямъ и коровамъ и къ туземнымъ сосѣдямъ. Въ деревянномъ полу въ разныхъ мѣстахъ были врѣзаны люки, которые вели въ погреба и погребки, вырытые въ мерзлой подпочвѣ. Здѣсь хранились молочные скопы и разнообразная готовая пища въ охлажденномъ или даже замороженномъ видѣ. Всѣхъ погребовъ было пять, и каждые два года Кириловъ выкапывалъ еще одинъ.
Быстро поставивъ въ каминъ охапку тонкихъ дровъ съ лѣвой этажерки, Александръ Никитичъ усѣлся на свое обычное мѣсто впереди каминнаго жерла. Со своей странной татарской головой, сухопарой фигурой и небрежной одеждой онъ походилъ на монгольскаго кудесника, который готовится при помощи таинственныхъ заклинаній привести въ движеніе окружающіе предметы и заставить ихъ исполнять свои приказанія. Взявшись за ручку большого рычага, выходящаго наружу, онъ сильно потянулъ ее къ себѣ. На крышѣ послышался скрипъ, и большая черная затычка поднялась надъ дымовой трубой, какъ ведро надъ колодцемъ, потомъ отошла въ сторону и спустилась внизъ. Сѣверные жители, открывая и закрывая трубу, взлѣзаютъ на крышу по особой лѣстницѣ, вырубленной изъ толстаго бревна. Кириловъ, устроивъ систему рычаговъ, пересталъ лазить на крышу и потомъ, слѣдуя обычной логикѣ изобрѣтателя, сбросилъ на землю ступенчатое бревно и велѣлъ разрубить его на дрова. Къ сожалѣнію, хитрая деревянная механика дѣйствовала не очень аккуратно, и иногда затычка, поднятая на рычагѣ, ни за что не хотѣла попасть обратно въ трубу послѣ топки. Изба была такъ высока, что обыкновенный человѣкъ навѣрное бы почувствовалъ затрудненіе, но длинноногій хозяинъ взлѣзалъ вверхъ прямо по стѣнѣ, цѣпляясь за ея выступы, какъ кошка, и до сихъ поръ ни за что не хотѣлъ поставить на прежнее мѣсто другое бревно со ступеньками. Открывъ каминъ, Кириловъ двинулъ другой рычагъ. Широкій и многовѣтвистый скребокъ, искусно вырѣзанный изъ большого оленьяго рога, въ видѣ лапы съ растопыренными и очень острыми пальцами, немедленно высунулся внутрь камина и усердно сталъ выгребать загнѣту изъ-подъ дровъ, поставленныхъ для топки. Нѣсколько горячихъ углей, скрывавшихся подъ загнѣтой, вышли наружу, но огня было мало. Кириловъ отодралъ большую полосу бересты и подбросилъ ее къ дровамъ. Береста, сухая, какъ порохъ, затлѣлась, потомъ вспыхнула пламенемъ, и дрова весело загорѣлись. Чайникъ еще съ вечера былъ наполненъ водой, а котелокъ — различными ингредіентами, изъ которыхъ хозяинъ приготовлялъ себѣ ѣду. Съ незапамятныхъ временъ Кириловъ относился къ пищѣ почти съ такимъ же благоговѣніемъ, какъ и окружающіе якуты и юкагиры. Онъ считалъ преступленіемъ, если малѣйшая съѣдобная частица пропадетъ безъ пользы. Поэтому ѣду себѣ онъ обыкновенно варилъ изъ разныхъ отбросовъ молочнаго и рыбнаго хозяйства, на которые лѣтомъ никто не хотѣлъ обращать вниманія, квасилъ полуобъѣденную рыбью кожу въ молочной сывороткѣ, разваривалъ въ рыбьемъ жиру обрѣзки конскаго потроха или телячьей головизны, приготовлялъ въ подражаніе туземцамъ ѣдкую сору, гдѣ въ обильной молочной кислотѣ растворяются даже рыбьи кости и головки, брошенныя въ закисающее молоко для большей питательности. Время отъ времени онъ приготовлялъ въ видѣ лакомства какой-то странный продуктъ, смѣшанный изъ коровьяго и конскаго жира вмѣстѣ съ мелкимъ сахаромъ, ягодами и кислыми сливками. Онъ называлъ его пастилой и употреблялъ преимущественно для угощенья пріѣзжающихъ, посылалъ также большое количество въ видѣ гостинца многочисленнымъ пріятелямъ въ городѣ Пропадинскѣ. Муки и вообще растительныхъ продуктовъ Кириловъ не употреблялъ по принципу, считая ихъ недостаточно питательными для этого холоднаго климата. Ихъ, впрочемъ, почти невозможно было доставать въ этомъ отдаленномъ углу, гдѣ даже въ часовнѣ, замѣнявшей церковь, по нѣскольку лѣтъ не было ни одной просфоры.
Обширное хозяйство давало много остатковъ, и Кириловъ каждое утро собиралъ ихъ и превращалъ въ пригодную для человѣческаго потребленія пищу. Въ концѣ концовъ онъ былъ недурнымъ поваромъ и даже изъ отбросовъ могъ приготовить вкусныя блюда, но самъ онъ потреблялъ очень мало пищи. Еще тридцать лѣтъ тому назадъ онъ сталъ пріучать свой организмъ къ воздержанію и съ тѣхъ поръ принималъ пищу только одинъ разъ въ день, вѣсомъ и мѣрою. Въ старые годы онъ чувствовалъ себя на своемъ мѣстѣ только при тюремной больничной палатѣ или въ большой пересыльной партіи, для которой онъ приготовлялъ ежедневно обѣдъ, а для себя самого собиралъ остатки изъ горшковъ и переваривалъ ихъ въ новое невиданное блюдо. Теперь въ урочевскомъ пустынножительствѣ, при его крайней умѣренности въ ѣдѣ, изо дня въ день въ погребахъ и хоронушкахъ собирались все большіе и большіе запасы, ибо многочисленныхъ голодныхъ желудковъ, готовыхъ поглощать всѣ эти дары, уже не было вмѣстѣ съ Кириловымъ. Александръ Никитичъ ощущалъ это обиліе, какъ иго, и несъ его, какъ могъ, однако не безъ нетерпѣнія. Его угнетала мысль, что вся эта совершенно готовая пища назначена для него, и для него одного, что ему приготовлены обѣды за мѣсяцъ впередъ, и избавиться отъ ихъ перспективы уже нѣтъ возможности. По мѣрѣ увеличенія готовыхъ запасовъ, Александръ Никитичъ становился все мрачнѣе, наконецъ онъ не выдерживалъ и, за неимѣніемъ лучшаго средства уборки, посылалъ скотницу по юртамъ сзывать сосѣдей на пиръ. Якуты сходились съ женами и дѣтьми, какъ на уборку или помочь, и дѣйствительно, черезъ три часа всѣ погребки были чисты, и Александръ Никитичъ снова становился свободенъ. Якуты такъ привыкли къ этому періодическому угощенію, что теперь разсматривали его, какъ нѣчто должное. Они предполагали даже, что «вѣра» Кирилова предписываетъ ему совершать ежемѣсячное жертвоприношеніе, конечно, съ угощеніемъ работниковъ и сосѣдей, и что самый успѣхъ его хозяйства связанъ съ точнымъ соблюденіемъ этого предписанія. Впрочемъ, жизнь и привычки Кирилова были до такой степени необычайны и непонятны для нихъ, что они принимали ихъ безъ объясненій, какъ явленіе природы, и даже ничему не удивлялись, какъ не удивляется суевѣрный человѣкъ причудливымъ измѣненіямъ галлюцинацій или сновидѣній. Въ ихъ первобытномъ умѣ Кириловъ помѣшался вмѣстѣ съ духами земли и природы, которыхъ было такое множество и которые тоже были способны на самыя непонятныя штуки.
Вытопивъ каминъ и убравъ приготовленную пищу, Александръ Никитичъ полѣзъ въ погребъ и досталъ порцію, приготовленную еще три дня тому назадъ.
Потомъ онъ развелъ миніатюрный дымокуръ на маленькомъ жестяномъ блюдечкѣ и чрезвычайно ловко и легко взлѣзъ на высокій табуретъ и усѣлся въ вышинѣ противъ слухового окна. Обѣдъ онъ помѣстилъ передъ собой на столѣ, а изъ окна вынулъ легкую раму и въ предохраненіе отъ насѣкомыхъ помѣстилъ на подоконникъ дымящееся блюдечко. Послѣ того онъ принялся медленно и осторожно ѣсть мягкую, сильно разваренную пищу, шамкая челюстями, ибо у него не было ни одного зуба. Зубы его съѣла цынга двадцать лѣтъ тому назадъ въ одномъ укромномъ мѣстѣ, и, вспоминая то время, Александръ Никитичъ только удивлялся, что вмѣстѣ съ зубами не ушли и самыя челюсти.
Окончивъ ѣду, Александръ Никитичъ задержался на минуту на высокомъ помостѣ, глядя передъ собой на свой горный видъ. По мысленному расписанію, которое онъ давно составилъ для своей уединенной жизни и десять лѣтъ исполнялъ безъ малѣйшихъ отступленій, эти нѣсколько минутъ были отведены для отдыха и мирнаго наслажденія природой, но въ послѣднее время даже наслажденіе тишиной и прелестью пейзажа имѣло примѣсь горечи, которая выросла незамѣтно для него самого и мало-по-малу заполонила его душу.
Тонкая полоска хребта спокойно синѣла на краю горизонта, но обширное стадо, бродившее по полю, раздражало Кирилова.
«Зачѣмъ нужны эти стада? — думалъ Александръ Никитичъ. — Произволъ скотовода, молочные скопы, убой?..»
— Глупо и жестоко! — сказалъ онъ вслухъ, слѣзая съ помоста на землю.
Пресловутый горный пейзажъ подъ наплывомъ злыхъ мыслей внезапно потерялъ привлекательность, и онъ торопился вернуться къ своимъ ежедневнымъ занятіямъ.
Эпоха, воспитавшая Кирилова, сдѣлала изъ него идеалиста, дала ему міросозерцаніе, полное самоотреченія, и внушила альтруистически дѣятельное стремленіе трудиться для всеобщаго счастья. Но въ борьбѣ съ житейскими испытаніями самоотреченіе превратилось въ суровый аскетизмъ, а стремленіе къ дѣятельности привело къ этимъ деревяннымъ мосткамъ и приготовленію молочныхъ скоповъ. Даже заброшенный въ эту пустыню, Кириловъ все старался исправить страждущій и несовершенный міръ, но мало-по-малу его созерцаніе вмѣсто страданій жизни стало направляться на ея пороки, и въ послѣдніе годы онъ иногда чувствовалъ непреодолимое отвращеніе и желаніе бросить все и уйти, какъ уходили отъ жизни буддійскіе монахи или христіанскіе схимники.
Спустившись внизъ, Кириловъ быстро убралъ избу, потомъ снялъ съ себя одежду и, сунувъ ноги въ широкія странныя калоши изъ коровьей шкуры, не очищенной отъ шерсти, пошелъ на озеро купаться. Такъ поступали всѣ жители Урочева, ибо на берегу озера не было сухого мѣстечка, куда положить одежду. Кириловъ слѣдовалъ общему примѣру. Немногіе обитатели этой полярной пустыни часто поступали, какъ Адамъ и Ева до грѣхопаденія, и ему и въ голову не приходило видѣть въ этомъ соблазнъ. Этотъ вольнодумный аскетъ, умерщвлявшій свою плоть безъ надежды на будущую награду, былъ наивенъ, какъ монахиня, и, несмотря на свою житейскую опытность, не понималъ соблазна, какъ пятилѣтній ребенокъ. Но изъ всѣхъ культурныхъ привычекъ онъ сохранилъ любовь къ тѣлесной чистотѣ и, отказавшись отъ хлѣба и сахару, не могъ обходиться безъ мыла и свѣжей воды. Даже зимою, онъ ежедневно мылся въ большомъ ушатѣ передъ горящимъ пламенемъ очага, хотя добывать и согрѣвать воду было долго и затруднительно, а рѣзкія измѣненія температуры грозили простудой даже самому закаленному здоровью.
Александръ Никитичъ Кириловъ происходилъ изъ хорошаго дворянскаго рода и въ числѣ своихъ предковъ считалъ именитаго казанскаго мурзу, на котораго онъ, поводимому, сталъ похожимъ подъ старость. Воспитаніе его не имѣло ничего общаго съ аскетизмомъ или съ великодушными стремленіями, и еще восемнадцати лѣтъ онъ вмѣстѣ съ отцомъ ревностно занимался псовой охотой и устройствомъ домашняго оркестра. Внезапно волна подхватила его и понесла съ собой. Откуда она пришла, онъ самъ не зналъ и не могъ дать себѣ отчета. У него не было соотвѣтственныхъ знакомыхъ, онъ не читалъ ни одной наводящей на размышленіе книги; но въ воздухѣ было разлито что-то молодое и свѣтлое, какой-то электрическій токъ, тонкій и извилистый, пробѣгавшій мимо по незримому пути и внезапно вызывавшій отвѣтный трепетъ въ каждой молодой душѣ, способной къ напряженію и блеску.
Восемнадцатилѣтній мальчикъ бросилъ отца и мать, отказался отъ богатства и старыхъ привычекъ и бросился въ бездну своихъ новыхъ вѣрованій, — какъ бросаются съ крутого берега въ воду. Съ тѣхъ поръ, прошло тридцать лѣтъ, наполненныхъ такими наслоеніями испытаній и дѣятельности, что ихъ хватило бы на четыре обыкновенныхъ человѣческихъ жизни. Мальчикъ скоро возмужалъ и привыкъ выбирать дорогу, не подчиняясь чужому мнѣнію. Кириловъ мѣнялъ поприще за поприщемъ и на всѣхъ проявилъ необыкновенную работоспособность. Онъ постоянно поступалъ по-своему и стремился примѣнять оригинальные способы дѣйствій, которые, однако, приносили неожиданно полезные плоды. Даже въ урочевской пустынѣ онъ остался вѣренъ самому себѣ и какъ бы шутя вызвалъ какъ изъ подъ земли такія отрасли дѣятельности, самая возможность существованія которыхъ не пришла бы на умъ другому человѣку. Казна устроила въ Пропадинскѣ дешевую продажу соли, но соль эта служила объектомъ различныхъ замысловатыхъ операцій въ рукахъ соляного надзирателя, а жителямъ доставались только жалкія крупинки. Кириловъ добился того, что ему въ Урочево стали присылать сто пудовъ, и въ ближайшее лѣто посолилъ десять большихъ стоговъ сѣна пластъ за пластомъ во время уборки и сметыванія. Въ началѣ весны онъ собралъ самыхъ истощенныхъ лошадей и коровъ изъ ближайшихъ селеній и, откормивъ ихъ соленымъ сѣномъ, получилъ блестящіе результаты. Теперь соленое сѣно употреблялось изъ года въ годъ, и порода скота замѣтно стала улучшаться вокругъ Урочева. Почти въ то же время Кириловъ на свои сбереженія выписалъ изъ Россіи матеріалъ для приготовленія сѣтей и упорно старался выучить своихъ сосѣдей вязать сѣти по русскому поморскому способу, чтобы онѣ выходили крѣпче и пригоднѣе для промысла. Молочное хозяйство было его третьей затѣей, но оно разрослось и поглотило все его время и силы.
Вернувшись съ купанья, Александръ Никитичъ взялъ косу и пошелъ накосить свѣжей травы для самыхъ молодыхъ телятъ. Но притащивъ домой двѣ большихъ связки, онъ почувствовалъ такую усталость, что даже присѣлъ отдохнуть на лавку. Въ послѣдніе годы силы его постепенно слабѣли; долгія лишенія, вольныя и невольныя, стали сказываться, и онъ уже ощущалъ себя старикомъ, съ ослабѣвшими членами, неспособнымъ къ работѣ и непригоднымъ къ одинокой жизни въ Урочевскомъ скиту. Все чаще и чаще приходили недуги, онъ побѣждалъ ихъ при помощи діэты и простыхъ лѣкарствъ, но потомъ они приходили снова.
Свѣжій удой стоялъ на столѣ, и его слѣдовало разлить въ бураки и убрать на мѣсто.
«Зачѣмъ эти хлопоты? — вдругъ подумалъ Кириловъ. — Нелѣпая и безцѣльная работа!» Потомъ по привычкѣ поднялся, сходилъ къ поставцу за посудой для розлива и сталъ процѣживать густое молоко. Въ головѣ его, однако, пробѣгали все тѣ же странныя мысли.
— Зачѣмъ существуетъ все? — спросилъ онъ самого себя и внезапно почувствовалъ, что это не философское любопытство, и что вопросъ о цѣли міросозданія касается его лично еще ближе, чѣмъ вопросъ о молочномъ хозяйствѣ. Повидимому наступало время для общей ликвидаціи и подведенія итоговъ.
Дверь юрты отворилась, и вошелъ низенькій лохматый якутъ въ рубахѣ изъ телячьей шкуры, съ красными больными глазами и сѣрымъ сухощавымъ лицомъ.
— Чего надо? — отрывисто спросилъ Кириловъ.
— Табакъ! — лаконически сказалъ якутъ, останавливаясь у порога.
Онъ, очевидно, только что побывалъ въ болотѣ, и нижняя часть его тѣла была въ грязи.
— Чѣмъ заплатишь? — спросилъ Кириловъ суровымъ, но дѣловымъ тономъ.
— Ничѣмъ!.. — равнодушно отвѣтилъ якутъ. — Въ долгъ! — прибавилъ онъ неохотно.
— А ты знаешь, сколько у тебя долгу? — спросилъ Кириловъ.
— Кто знаетъ? — неопредѣленно возразилъ якутъ. — Много, должно быть!..
Кириловъ досталъ изъ шкапа мохнатую связку табачныхъ листовъ.
— А когда ты заплатишь? — спросилъ онъ уже безразличнымъ тономъ, предвидя содержаніе отвѣта.
— А кто знаетъ? — повторилъ якутъ стереотипную фразу. — Когда будетъ, заплачу!
— Возьми косу вмѣстѣ! — вдругъ предложилъ Кириловъ. — Тоже въ долгъ!
— Не нужно! — рѣшительно сказалъ якутъ. — Только табакъ!
— Хорошее такъ вамъ не нужно! — сердито сказалъ Кириловъ.
— Не сручно! — упрямо сказалъ якутъ. — Твоя коса длинная, наши руки коротки… Вотъ смотри!..
Онъ протянулъ впередъ пару тонкихъ рукъ съ небольшими кистями, какъ у всѣхъ сѣверныхъ туземцевъ.
— Ну, ступай! — сказалъ Кириловъ, удовлетворивъ покупателя, но якутъ не уходилъ.
— Баба просила иголокъ и цвѣтного шелку! — сказалъ онъ наконецъ.
— На что ей шелкъ? — недовольно проворчалъ Кириловъ.
— Поясъ надо! — сказалъ якутъ. — Видишь, безъ пояса?.. — прибавилъ онъ указывая на свою грязную кожаную рубаху.
Кириловъ съ неодобреніемъ посмотрѣлъ на фигуру, стоявшую на его порогѣ. Мѣстные щеголи, дѣйствительно, подпоясывались вышитымъ поясомъ, но къ этимъ краснымъ глазамъ не подходило щегольство.
— Небось, у бабы тоже глаза болятъ? — спросилъ онъ съ упрекомъ.
— Болятъ! — согласился якутъ. — Еще мыла просила кусочекъ, зрачки промыть!..
Кириловъ досталъ изъ своего склада небольшой кусокъ мыла и пару толстыхъ иголъ.
— А шелку не дамъ! — объявилъ онъ. — Ступай домой!
Но якутъ не хотѣлъ уходить.
— Дай, пожалуйста! — приставалъ онъ. — Я два днища (20 верстъ) болото мѣсилъ… Ноги болятъ… Дай шелку!.
— Ступай, ступай! — повторилъ Кириловъ, запирая шкапъ.
Якутъ еще потоптался на мѣстѣ.
— Вотъ ты какой?… съ упрекомъ протянулъ онъ. — А я бы горностаями заплатилъ. — И онъ вытащилъ изъ-за пазухи двѣ бѣленькія головки.
Кириловъ взялъ покупателя за плечи и повернулъ къ двери.
— Ну, уходи! — сказалъ онъ ему коротко, но безъ гнѣва. — Не дамъ больше ничего!..
Съ самаго своего пріѣзда Кириловъ сталъ выписывать для раздачи сосѣдямъ разные товары, продавая ихъ по номинальной цѣнѣ. Урочево было слишкомъ далеко отъ торговой дороги; якуты жили, какъ троглодиты, и платили проѣзжему торговцу неслыханныя цѣны за каждую пару иголъ или головной платокъ. Князьцы ежегодно привозили изъ города немного чаю и табаку и распродавали сосѣдямъ небольшими частями, въ пять разъ дороже покупной цѣны. Теперь и эта торговля давно прекратилась, и сами князьцы предпочитали забирать все нужное у Кирилова, ибо его цѣны были ниже городскихъ. Молва объ урочевской дешевизнѣ шла далеко и выходилі за широкіе предѣлы пропадинскихъ пустынь. Даже оленеводы съ Гижигинской тундры и горные охотники съ Омеконскаго плоскогорья приходили къ Кирилову за товаромъ, какъ будто на ярмарку. Это было, конечно, лестно, но каждый годъ Александръ Никитичъ сводилъ балансъ съ довольно значительнымъ убыткомъ. По исконному обычаю три четверти мѣстной торговли велись въ кредитъ. Раньше князьцы охотно давали товаръ безъ немедленной уплаты, накидывая еще 100 %; потомъ, во время пушного промысла, взыскивали всю сумму, а у упорныхъ отнимали силой или въ крайнемъ случаѣ жаловались на нихъ исправнику во время годового объѣзда по округу.
Половина должниковъ платила и Кирилову исправно, но люди безпечные и сутяги скоро раскусили его нежеланіе обращаться къ начальству съ жалобами и, сколько могли, затягивали уплату. Мелкіе долги постоянно пропадали. Чтобы возстановить равновѣсіе, Александръ Никитичъ уже съ перваго года собирался возвысить цѣны на 10 %, но никакъ не могъ рѣшиться нарушить принципъ. Его ежегодныя потери равнялись нѣсколькимъ стамъ рублямъ, но молочное хозяйство давало хорошіе доходы и покрывало всякіе посторонніе убытки.
Вообще Кириловъ относился къ сосѣдямъ, какъ къ дѣтямъ, и даже за ихъ маленькіе обманы не очень сердился. Выписывая товары, онъ не соображался со вкусомъ своихъ покупателей, а выбиралъ только то, что признавалъ нужнымъ. Онъ вывелъ изъ своей округи употребленіе пестрыхъ ситцевъ и шелковыхъ лентъ, табакъ раздавалъ понемногу; бѣднымъ людямъ давалъ чай по преимуществу зимою, во время скудости молока. Онъ постоянно распространялъ среди сосѣдей болѣе усовершенствованныя орудія: русскія косы, пилы, плотничные топоры, но съ небольшимъ успѣхомъ, ибо якуты упрямо держались за орудія и навыки, унаслѣдованные отъ предковъ.
Но въ послѣднее время мелочная возня съ раздачей товаровъ и полученіемъ долговъ стала утомлять его и послѣ торговыхъ переговоровъ съ какой-нибудь безтолковой бабой въ немъ поднималось отвращеніе, которое не заглушалось даже сознаніемъ несомнѣнной полезности дѣла.
Въ юртѣ было прохладно и темно, и Александръ Никитичъ внезапно почувствовалъ, что темнота угнетаетъ его; онъ вышелъ на дворъ и медленно отправился по главной тропѣ поселка, не для прогулки, ибо онъ попрежнему чувствовалъ себя слабымъ, а для того, чтобы не сидѣть въ своемъ угрюмомъ домѣ. Ближайшая юрта была бѣднѣе всѣхъ въ поселкѣ. У небольшого дымокура двое совершенно нагихъ ребятишекъ копошились на землѣ, укрываясь отъ комаровъ, какъ телята, въ струѣ налетавшаго дыма. Но все тѣло ихъ было покрыто, какъ мелкою сыпью, слѣдами отъ комариныхъ укусовъ.
Александръ Никитичъ немедленно подошелъ. Онъ любилъ маленькихъ дѣтей почти столько же, какъ телятъ, и во всякомъ случаѣ предпочиталъ ихъ взрослымъ людямъ. Рука его машинально стала шарить въ карманѣ, отыскивая завалявшійся кусокъ сахару.
Самъ онъ не употреблялъ сладкаго и даже вмѣсто чая пилъ горячую воду съ солью, но время отъ времени онъ угощалъ сахаромъ своихъ любимцевъ двуногихъ и четвероногихъ.
Хозяинъ юрты Кузьма показался на порогѣ. Это былъ приземистый человѣкъ, заросшій рыжими волосами и одѣтый въ кожаные лохмотья; онъ происходилъ изъ оренбургскихъ татаръ, но его прислали въ эту дикую глушь за конокрадство.
Къ работѣ онъ ощущалъ органическое отвращеніе, но якуты чувствовали отвѣтственность за каждаго человѣка, присланнаго съ юга, и кое-какъ кормили Кузьму вмѣстѣ съ его семьей. Кузьма не унывалъ и сокрушался только о томъ, что здѣсь нельзя заниматься его излюбленнымъ промысломъ. Однажды, правда, онъ попробовалъ увести съ поля молодую кобылу, чтобы превратить ее въ мясо, но якуты немедленно нагрянули, отняли кобылу и, не вытерпѣли, помяли Кузьмѣ бока. Тогда Кузьма понялъ, что въ этомъ уединенномъ околоткѣ всѣ люди наперечетъ и каждое движеніе его извѣстно сосѣдямъ, и поневолѣ смирился.
— Отчего дѣти голыя? — спросилъ Кириловъ, погладивъ по головѣ младшаго мальчика, совсѣмъ маленькаго, съ кривыми ногами и большимъ отвислымъ брюхомъ.
— А гдѣ возьму? — лѣниво отвѣтилъ Кузьма. — Развѣ ты дашь?
Онъ былъ слишкомъ безпеченъ для систематическаго выпрашиванія подачекъ, но случай самъ подвернулся подъ руку.
Кузьма въ разговорѣ смѣшивалъ якутскія слова съ татарскими, но языки эти близки, и его хорошо понимали въ околоткѣ.
— Хорошо! — сказалъ Кириловъ, снимая руку съ головы мальчика. — Пришли бабу, я дамъ ситцу!
— Но только себѣ не сшей! — прибавилъ онъ, уходя по тропинкѣ впередъ и оборачиваясь, чтобы еще разъ взглянуть на ухмыляющееся лицо Кузьмы.
Березовая роща стояла на ровномъ и сухомъ мѣстѣ. Земля была усыпана полуперегнившимъ листомъ прошлой осени. Деревья росли рѣдко и ровно, какъ высокія бѣлыя свѣчи. На нарядной бѣлой корѣ мѣстами, какъ черныя раны, зіяли широкіе круглые слѣды ободранной бересты, и прекрасныя деревья засыхали на корню, погубленныя ради пары бураковъ. Кириловъ присѣлъ на пень и сталъ смотрѣть на болото, окаймлявшее лѣсъ, гдѣ маленькія сѣрыя лягушки весело прыгали среди низкихъ кочекъ, поросшихъ большими бѣлыми и голубыми цвѣтами съ крупными лепестками, завитыми, какъ кудри, и длинными глянцевито-зелеными подлистниками.
«Зачѣмъ все это?» — мелькнулъ въ его головѣ прежній вопросъ.
Мысли его обратились къ любимымъ философскимъ книгамъ и приняли отвлеченное направленіе, Шопенгауэръ и Гартманъ уже давно заставили его согласиться, что въ мірѣ преобладаетъ зло и жестокая природа разставляетъ западни для всѣхъ живущихъ, автоматически стремясь къ достиженію своихъ грубыхъ цѣлей; но онъ постоянно противополагалъ этому жестокому и бездушному міру самого себя, какъ сознательное и прогрессивное качало. Онъ считалъ себя представителемъ и знаменоносцемъ тѣхъ идеаловъ, которые должны были побѣдить царство безсознательнаго и направить его ходъ по заранѣе установленному плану, и сообразно этому идеалу онъ постоянно старался дѣйствовать даже въ урочевской пустынѣ. Но въ послѣднее время онъ такъ много думалъ о порокахъ мірозданія, что даже его идеалъ, наконецъ, сталъ тускнѣть, какъ будто бацилла міровой скверны привилась къ его великодушнымъ надеждамъ и заставила ихъ покрыться тонкой плѣсенью, угрожавшей разрушеніемъ. Среди вселенской злобы и эгоизма онъ чувствовалъ себя, какъ на небольшомъ островѣ среди огромнаго моря, и на этомъ одинокомъ утесѣ съ годами становилось все меньше мѣста.
— Зачѣмъ все это? — повторялъ онъ безъ конца одинъ и тотъ же вопросъ. — Зачѣмъ бороться, благотворить, дѣлать столько усилій, чтобы добро восторжествовало?
Душа его незамѣтно ожесточилась и какъ-то потеряла вкусъ къ великодушію и любви къ ближнему; нѣкоторое время онъ жилъ старыми тридцатилѣтними привычками, но обычное безстрашіе мысли не измѣнило и не отступило передъ бездной, и теперь созрѣлъ кризисъ всѣхъ устоевъ, быть можетъ, крушеніе и конецъ.
Александръ Никитичъ перебралъ всю свою прошлую жизнь. У него были враги, съ которыми онъ боролся и которыхъ всегда ненавидѣлъ отъ всего сердца. Но теперь въ воспоминаніяхъ чувство его потеряло прежнюю остроту, ибо онъ сознавалъ въ самомъ себѣ то же злое и циническое настроеніе, которое нѣкогда составляло главную дѣйствующую силу противнаго лагеря. У него были товарищи, и многіе изъ нихъ ушли изъ свѣта, но вмѣсто подвиговъ мужества и любви онъ вспоминалъ теперь ихъ мелкіе недостатки и съ удивленіемъ ощущалъ, что въ его памяти сохранилось только недоброжелательство и что вся его горечь и вражда перемѣстились съ праваго берега на лѣвый.
Грѣхопаденіе его было мысленное, — въ окружавшей пустынѣ не было никакого поприща для дѣйствій, — а онъ уже ощущалъ себя вродѣ падшаго ангела злымъ и свободнымъ отъ убѣжденій, которыя признавалъ теперь предразсудками, порвавшимъ идейныя путы, которыя прежде связывали съ общимъ стадомъ его закаленную природу, чуждую плотскаго соблазна и всякой личной привязанности.
Несмотря на теплоту полудня Кириловъ почувствовалъ холодъ; быть можетъ, чувство злого одиночества, оледенившее его сердце, распространилось холодомъ на его ослабѣвшее тѣло. Онъ поднялся съ мѣста и побрелъ домой, такъ какъ это было его единственное убѣжище.
На площадкѣ передъ избой собралась цѣлая сходка. Въ трехъ верстахъ отъ Урочева протекала большая рѣка, по которой ежегодно проходили огромныя стада лососей, выплывавшія изъ захолустныхъ озеръ метать икру въ свѣжей проточной водѣ.
Благодаря стараніямъ Кирилова три ближайшіе поселка соединялись, чтобы загораживать езомъ одинъ изъ большихъ протоковъ, служившій дорогой для рыбныхъ стадъ.
Сѣти, необходимыя для лова, были даны Кириловымъ, но числились за различными домохозяевами, ибо иначе по обычаю половина улова должна была бы достаться собственнику сѣтей, и все предпріятіе превратилось бы въ полубатрацкую затѣю.
Промыселъ былъ обильнѣе всего въ срединѣ лѣта: высмотръ производился ежедневно, и всѣ хозяева, имѣвшіе пай въ езу, сходились къ дѣлежу. Они не довѣряли одинъ другому, но ставили больше всего въ вину другъ другу именно отсутствіе, такъ какъ оно подавало поводъ къ безконечнымъ будущимъ распрямъ. Кириловъ тѣмъ болѣе не могъ оставаться дома. Онъ былъ основателемъ общаго лова и имѣлъ два пая, и его отсутствіе на дѣлежѣ было бы навѣрное сигналомъ къ общей дракѣ и цѣлому ряду ссоръ впослѣдствіи.
Александръ Никитичъ записалъ дневное наблюденіе и переодѣлся. Всѣ пайщики были босы и засучили штаны до колѣнъ, такъ какъ дорога къ рѣкѣ по обыкновенію шла черезъ топь.
Езъ былъ сдѣланъ изъ свай, забитыхъ въ дно и соединенныхъ между собой крѣпкой деревянной рѣшеткой. Нѣсколько десятковъ лиственницъ и березъ, срубленныхъ подъ корень, было погружено въ воду, вершиной внизъ, передъ рѣшеткой еза.
Сверху онѣ были слегка привязаны къ перекладинамъ, а внизу теченіе прижимало ихъ къ езу, образуя плотный и упругій заплотъ. Десять широкихъ пролетовъ были загорожены сѣтями въ родѣ двойного коническаго мѣшка, укрѣпленнаго на жердяхъ и развернутаго по теченію. У берега стояли два челнока, сшитые волосяными веревками изъ тонкихъ досокъ, съ длиннымъ двойнымъ весломъ, изогнутымъ посрединѣ.
Промыселъ былъ обиленъ, изъ каждой сѣти вываливалась въ челнокъ груда отборной рыбы, и послѣ осмотра на пескѣ образовался цѣлый холмъ, блиставшій влагой и серебристой чешуей. Благодаря присутствію Кирилова, дѣлежъ прошелъ безъ особенныхъ инцидентовъ. Покончивъ взаимные счеты, пайщики раскрыли на разныхъ мѣстахъ берега свои погреба; то есть неглубокія ямы, накрытыя хворостомъ и травой, и сложили туда рыбу. Она должна была пролежать такъ до будущей весны, подгнить и даже перебродить и превратиться въ черное и горькое мѣсиво, пригодное для употребленія только при крайнемъ голодѣ.
Александръ Никитичъ непріязненно смотрѣлъ на своихъ сотрудниковъ. У него на берегу рѣки стояло импровизированное солильное корыто въ видѣ стараго челнока, наполненнаго крѣпкимъ растворомъ соли. Онъ вымачивалъ рыбу въ разсолѣ день или два, потомъ вывѣшивалъ ее на сушильню, гдѣ она подсыхала на вѣтру безъ всякой порчи. Но якуты упорно держались за свои ямы и не хотѣли даже пробовать его вяленыхъ балыковъ.
Мало знакомый вкусъ соли въ этой непривычной комбинаціи казался имъ противнымъ и горькимъ. Они утверждали, кромѣ того, что солить вяленую рыбу грѣшно и что такая вольность грозитъ уменьшить промыселъ. Впрочемъ, насчетъ рыбной ловли у нихъ было столько предразсудковъ, что они сами подчасъ путались и нарушали установленные преданіемъ запреты. Мережи были опять спущены въ воду, и вся компанія пустилась обратно. Кириловъ шелъ сзади и съ той же непріязнью смотрѣлъ на спины якутскихъ рыбаковъ, сбивавшихъ другъ друга съ узкой тропы. Ему вдругъ стало ясно, что онъ уже давно ненавидитъ этихъ дикарей, съ которыми у него нѣтъ ничего общаго, которые охотно принимаютъ подарки и дешевые товары, но не обращаютъ вниманія на самые полезные совѣты и указаніи. Разговаривать съ ними, даже смотрѣть на нихъ было несказанно противно. Онъ нетерпѣливо жаждалъ возможности опять уединиться отъ этихъ грубыхъ и докучливыхъ представителей жалкаго человѣческаго рода. Наконецъ, поселокъ затемнѣлся впереди. Кириловъ прямо направился къ своему дому, вошелъ внутрь и плотно закрылъ за собой дверь. Якуты, не останавливаясь, разбрелись по домамъ. Они не привыкли заходить къ Кирилову безъ опредѣленнаго дѣла. Они хорошо видѣли, что онъ сердится, и поводомъ къ этому считали свои рыбныя ямы. Безпокоить русскаго, когда онъ сердитъ, ни у кого не было охоты. Они твердо знали, что русскіе въ гнѣвѣ опасны, ибо нѣкоторые поселенцы запечатлѣли въ ихъ памяти припадки своего гнѣва кровавыми слѣдами.
Однако Александру Никитичу недолго пришлось просидѣть одному. Не болѣе какъ черезъ пять минутъ кто-то закопошился снаружи, и дверь медленно поднялась, слегка вздрагивая и какъ будто стараясь упасть обратно. Тонкая фигура Хаспо показалась на порогѣ. Руки ея были заняты маленькимъ теленкомъ, мокрымъ и дрожащимъ отъ холода. Коровница тоже вымокла съ головы до ногъ, и на полу юрты уже образовались широкіе подтеки отъ ея разбухшей обуви.
— Изъ озера вытащила! — сказала она, обращаясь къ хозяину, — изъ самаго омута!.. Прямо съ обрыва свалился глупый! — прибавила она, обтирая мокраго теленка пучкомъ травы и протягивая его слегка впередъ. — Ушибся бѣдненькій!
Кириловъ, сидѣвшій на узкой скамьѣ въ глубинѣ юрты, помедлилъ нѣсколько секундъ, потомъ поднялся навстрѣчу. Это былъ его любимый теленокъ, пестрый съ большими ушами, не умѣвшій даже ходить, какъ слѣдуетъ. Онъ торопливо разогрѣлъ воду въ желѣзномъ котлѣ, потомъ обмылъ теленка съ головы до ногъ, вытеръ его насухо сѣномъ и положилъ на мягкое травяное ложе за загородку. Хаспо не помогала ему, однако не уходила. Стоя у порога, она пристально, но незамѣтно наблюдала за хозяиномъ и чувствовала какое-то смутное безпокойство.
«Какой онъ скучный!» — сказала она мысленно самой себѣ.
Александръ Никитичъ дѣйствительно двигался, какъ во снѣ и возился съ теленкомъ почти машинально, думая совсѣмъ о другомъ.
Стоять дольше однако было невѣжливо. Хаспо тихонько вздохнула и вышла за дверь. Александръ Никитычъ подвинулъ скамью и усѣлся противъ теленка, дрожавшаго на своей травѣ. Онъ посмотрѣлъ съ сожалѣніемъ на бѣдное маленькое существо и въ то же время подумалъ, что это послѣдняя нить симпатіи, соединяющая его съ окружающимъ міромъ.
Лѣтній день кончался; въ узкое окно вверху проходило мало свѣта, и въ избѣ стало темно. Кириловъ опять влѣзъ по табурету вверхъ, закрылъ окно ставнемъ, прилаженнымъ изнутри, и, спустившись на землю, зажегъ большую плошку, наполненную рыбьимъ жиромъ съ свѣтильней, скрученной изъ тряпки и плавающей сверху; потомъ подумалъ немного и зажегъ другую плошку. Ему хотѣлось, чтобы въ комнатѣ было больше свѣта. Теленокъ въ своей ивовой корзинѣ продолжалъ дрожать и, повидимому, чувствовалъ себя худо. Кириловъ досталъ изъ неистощимаго шкапа небольшой ящикъ съ аптечными склянками, торчавшими изъ низкихъ деревянныхъ гнѣздъ, порылся немного на днѣ и вынулъ пакетъ съ порошками хины, смѣшанной съ морфіемъ, потомъ осторожно, но настойчиво принялся разжимать челюсти своему питомцу, стараясь улучить удобную минуту, чтобы ссыпать хину ему на языкъ. Это было зрѣлище, достойное цирка. Теленокъ вырывался и моталъ головой. Онъ, очевидно, питалъ къ лѣкарству такое же глубокое недовѣріе, какъ и его двуногіе земляки. Наконецъ Кириловъ разсердился и такъ рѣшительно придавилъ теленка за горло своими цѣпкими руками, что бѣдный паціентъ поневолѣ разинулъ ротъ и высунулъ языкъ. Медицина одержала верхъ, и черезъ нѣсколько минутъ больной теленокъ успокоился и заснулъ.
Въ юртѣ было совершенно тихо; плошки сіяли яркимъ, но неровнымъ пламенемъ.
— Зачѣмъ все это? — еще разъ повторилъ Александръ Никитичъ. Онъ съ недоумѣніемъ припомнилъ ту массу дѣятельности, которую затратилъ на этихъ пустынныхъ поляхъ, неизвѣстно для чьей славы и безъ всякаго опредѣленнаго результата. Домъ, сѣти, стадо стали ему противны и тягостны, какъ цѣпи.
— Уйду я отъ васъ! — сказалъ онъ, внезапно ударяя кулакомъ по обрубку бревна и обращаясь къ стѣнамъ, какъ къ живымъ слушателямъ. — Уйду, — повторилъ онъ тише, чувствуя странное удовлетвореніе отъ внезапнаго наплыва рѣшимости развязаться съ постылыми обязательствами жизни. О томъ, куда уйти, Александръ Никитичъ еще не думалъ.
Правда, впереди синѣли дикія горы, но въ его ослабѣвшемъ тѣлѣ не хватило бы энергіи даже для того, чтобы дотащиться до ихъ подножія. Кромѣ того, за предѣлами горныхъ отроговъ было то же всезахватывающее человѣчество, а Александръ Никитичъ жаждалъ полнаго уединенія. Въ его головѣ мелькнула не мысль, а смутный намекъ, что лучше всего было бы направиться въ путь гораздо болѣе далекій, чѣмъ урочевскіе горные хребты. Прошло еще нѣсколько минутъ; Кириловъ поднялся съ мѣста и, вытащивъ изъ темнаго угла сундукъ, сталъ вынимать различныя части дорожной одежды, хранившіяся въ его нѣдрахъ. Тутъ были высокіе мягкіе сапоги туземнаго покроя, суконный кафтанъ, шапка съ наушниками. Все было совсѣмъ новое, только слежалось отъ пребыванія въ сундукѣ. Кириловъ собственноручно сшилъ всѣ вещи много лѣтъ тому назадъ и заботливо сохранялъ ихъ съ тѣхъ поръ съ той же смутной, но упрямой надеждой. Горы были слишкомъ близки и постоянно манили, особенно весною. Но изъ этой надежды ничего не вышло, и платье такъ и осталось лежать въ сундукѣ.
Кирилову пришло въ голову, что если бы онъ умеръ въ Урочевѣ, якутскія бабы навѣрное одѣли бы его трупъ въ этотъ новый кафтанъ и сапоги.
На днѣ ящика лежала небольшая походная сумка съ широкими ремнями крестъ-на-крестъ. Въ ней Кириловъ хранилъ деньги, которыя скапливались ежегодно послѣ расчетовъ за масло и мясо. Денегъ было довольно много, ибо онъ почти ничего не тратилъ на себя, а каждая затрата на хозяйство тотчасъ же приносила доходъ. Александръ Никитичъ крѣпче застегнулъ сумку, потомъ досталъ съ полки небольшой нѣмецкій штуцеръ и крѣпкій походный ножъ. Мысли его странно двоились, какъ будто другой Кириловъ колебался между двумя различными путями, а онъ со стороны наблюдалъ, и ему даже было любопытно, какимъ именно выборомъ разрѣшится сомнѣніе. Разложивъ приготовленныя вещи на нижнихъ полатяхъ, Кирилловъ опять подумалъ, потомъ выдвинулъ на средину комнаты большой некрашеный столъ, поставилъ на него обѣ плошки и досталъ изъ поставца бумаги и чернила. Онъ собирался писать письмо Лукьяновскому, единственному близкому пріятелю, который одновременно съ нимъ пріѣхалъ на Пропаду, но остался жить въ городѣ Пропадинскѣ. Лукьяновскій былъ человѣкъ совсѣмъ другого типа, чувственнаго и импульсивнаго, въ противоположность идейному ригоризму Кирилова.
Вдвоемъ они исчерпывали содержаніе эпохи.
То былъ разночинецъ изъ разночинцевъ, безъ диплома и даже безъ опредѣленныхъ знаній, неохотно читавшій «серьезныя» книги и лишенный книжнаго міросозерцанія, но вынесшій свои наклонности и страсти прямо изъ омута жизни. Онъ не признавалъ никакихъ стѣсненій или правилъ поведенія, не думалъ о принципахъ, жилъ, какъ, вздумается, кутилъ, если были деньги, работалъ и лѣнился; каждое побужденіе, хорошее или дурное, онъ немедленно претворялъ въ дѣйствительность, и дерзновеніе его было больше и безстрашнѣе, чѣмъ у Кирилова.
Александръ Никитичъ выработалъ свои взгляды путемъ упорной внутренней борьбы; онъ никогда не колебался проводить ихъ въ дѣйствительность, но измѣнить даже подробности разъ принятыхъ убѣжденій было для него тяжело и почти мучительно. Каждое умопостроеніе превращалось въ формулу и пускало корни въ его душѣ, и вырвать его долой можно было только крайнимъ и болѣзненнымъ напряженіемъ воли. Въ концѣ концовъ какой-нибудь забытый корень еще оставался въ глубинѣ и неожиданно могъ пустить такіе же ростки, какъ прежде. Къ Лукьяновскому настроеніе минуты сходило, какъ наитіе свыше. Его душа была устроена какъ манометръ и всегда выражала высшій предѣлъ давленія, и приливы и отливы ея силъ соотвѣтствовали текущей злобѣ дня.
И въ Пропадинскѣ онъ жилъ совсѣмъ не такъ, какъ Кириловъ, — постоянно водился съ туземцами и ихъ женами, ѣлъ и спалъ вмѣстѣ съ ними, при случаѣ жестоко ихъ ругалъ, что не мѣшало его необыкновенной популярности, единственной на рѣкѣ Пропадѣ. Его выбирали въ посредники при спорахъ, къ нему обращались жены, измученныя побоями мужей, и дѣти безъ родителей, ограбленныя опекунами, и для каждаго у него находилось слово утѣшенія и практическій совѣтъ. Въ послѣдніе годы онъ жестоко хворалъ ревматизмомъ и даже ходилъ съ костылемъ, но бодрость его не уменьшалась.
Кириловъ готовъ былъ бросить безъ сожалѣнія домъ и хозяйство, но ему не хотѣлось оставить за собой недоумѣніе, и онъ рѣшилъ написать Лукьяновскому письмо. Ему надоѣло бесѣдовать со стѣнами, и онъ чувствовалъ потребность побесѣдовать съ живымъ человѣкомъ хотя бы на бумагѣ передъ тѣмъ, какъ сдѣлать послѣдній непоправимый шагъ.
«Сашка!» — писалъ Кириловъ.
Лукьяновскаго звали Сашкой всѣ, даже мало знакомые.
«Я собираюсь уйти и исчезнуть съ вашего горизонта. Много поприщъ перемѣнилъ я на вѣку, но дальше этого ничего не могу придумать. Вокругъ себя я чувствую пустоту. Дѣла, которыми я занимался до сей поры, кажутся мнѣ веригами, добровольно надѣтыми на тѣло. Съ ранней юности я соблюдалъ чистоту, всю жизнь бѣгалъ простого наслажденія, пріучилъ самого себя ходить по прямой и узкой дорогѣ, какъ лошадь съ завязанными глазами, а теперь мнѣ хочется сказать открыто самому себѣ: „Жалкій, жалкій слѣпецъ!“ Мнѣ не жаль грубыхъ утѣхъ, которыя я могъ бы въ минувшіе годы урвать у скупой жизни, не жаль и силъ, истраченныхъ такъ щедро во славу суровыхъ идеаловъ, — все на свѣтѣ стихійно и каждая сила уходитъ, какъ приходитъ, безъ мѣры и безъ соотвѣтствія результату. Но теперь я понялъ, что на свѣтѣ высшая святыня есть свобода, ничѣмъ не обузданная готовность осуществлять каждое желаніе, мелькнувшее въ душѣ, ибо оно само себѣ составляетъ единственное оправданіе и законъ.
Достигнувъ этого сознанія, я ухожу и уношу его съ собою, ибо душевная неволя внезапно возвратила окружающей пустынѣ характеръ безвыходной тюрьмы, какъ десять лѣтъ тому назадъ.
Ты, я знаю, поймешь! Скажу даже, что могъ бы завидовать тебѣ, какъ завидую ворону, пролетающему мимо, если бы ваша свобода не была такъ безсознательна, какъ солнце и вѣтеръ. Высшая же степень свободы означаетъ — пройти сквозь ярмо самоотреченія и свергнуть его, отвергнуть всякія внутреннія путы и признать самоопредѣленіе, какъ единственный законъ ничѣмъ не связанной души… Ты поймешь!»
Александръ Никитичъ сложилъ письмо, потомъ перешелъ къ вещамъ, разложеннымъ на лавкѣ. Тотъ Кириловъ все еще не выбралъ исхода; Александръ Никитичъ снова перебралъ вещи, потомъ присѣлъ на лавку и сталъ неторопливо одѣваться, натянулъ сапоги, подвязалъ широкій ременный поясъ, потомъ взялъ ножъ, чтобы приладить его къ поясу, но вмѣсто того вынулъ его изъ ноженъ и сталъ пристально разсматривать лезвее. Брови его сдвинулись, лицо стало неподвижно и сурово. Можно было подумать, что онъ задумалъ убійство и спокойно поджидаетъ намѣченную жертву.
Дверь отворилась, но вмѣсто жертвы показалась Хаспо и остановилась у порога, не рѣшаясь войти внутрь комнаты.
Это была уже не первая ночь, которую бѣдная скотница проводила у этого порога. Лѣтомъ она часто выходила изъ своей пристройки, затерянной въ глубинѣ усадьбы, садилась на широкую земляную скамью у входа и сидѣла до утра, то забываясь чуткой дремотой сторожевой собаки, то опять просыпаясь и утѣшая себя мечтой, что она охраняетъ покой того, кто ей былъ дороже всѣхъ на свѣтѣ. Иногда она мечтала о томъ, какъ хорошо было бы войти внутрь и лечь у порога рядомъ съ телятами, которымъ Кириловъ расточалъ столько вниманія и которыхъ она холила съ особенной заботливостью ради сочувствія его внимательности; но часто ея мечта, наивная, какъ окружающая природа, заходила дальше, и она воображала себя уже не на порогѣ, а рядомъ съ хозяиномъ, страннымъ и мрачнымъ человѣкомъ, который былъ такъ не похожъ на грубыхъ якутскихъ парней и вовсе даже не думалъ о женщинахъ.
Все-таки до сихъ поръ она никакъ не могла бы рѣшиться открыть завѣтную дверь безъ повода и безъ зова. Но въ эту ночь, глядя на яркій свѣтъ, струившійся сквозь щель окна, она ощущала смутное, но повелительное безпокойство.
Былъ ли то инстинктъ первобытной бдительности или безсознательное проникновеніе любви, но дѣвушка тоже не могла сомкнуть глазъ ни на минуту. Кругомъ было тепло, тихо и темно. Лягушки слабо квакали на сосѣднемъ болотѣ. Какая-то ночная птица стонала въ кустахъ. А свѣтъ не угасалъ въ окнѣ, и вѣчный предметъ ея мыслей тоже томился безсонницей. Хаспо встала и подошла къ двери, чтобы послушать, и услышала шаги Кирилова, потомъ попыталась заглянуть сквозь щелку, но щели не было. Тогда она внезапно вспомнила о больномъ теленкѣ и, вся пылая отъ смущенія и страха, потянула къ себѣ скобу.
Одного взгляда было достаточно, чтобы увидѣть необычное переодѣваніе и замѣтить ружье и даже дорожный посохъ, лежавшій на лавкѣ. Но все это нисколько не удивило ее.
Чувство ея какъ бы отпрянуло назадъ, и теперь она говорила себѣ, что все время ожидала такой развязки. Десять лѣтъ она прожила рядомъ съ загадочнымъ человѣкомъ, пришедшимъ неизвѣстно откуда въ эту бѣдную глушь, — все время сознавая, что ему здѣсь не мѣсто и что рано или поздно онъ уйдетъ, конечно, туда, откуда пришелъ.
«На что мы ему? — говорила себѣ бѣдная якутка. — Мы бѣдные, насъ такъ мало. А тамъ далеко люди, какъ песокъ, мужчины и женщины, все его братья и сестры, такіе же, какъ онъ!»
Но когда она увидѣла широкій и блестящій ножъ въ рукѣ Кирилова, она съ крикомъ бросилась къ нему, упала передъ нимъ на колѣни и обхватила его руками.
Кириловъ положилъ на ея плечо свою изсохшую руку, никогда не касавшуюся женщины.
— Жалѣешь? — спросилъ онъ тихо, нагибаясь внизъ и съ новымъ для себя любопытствомъ вглядываясь въ ея лицо.
— Да, да! — говорила горячо дѣвушка, обливаясь слезами.
Одна плошка вспыхнула въ послѣдній разъ и погасла. Кириловъ нагнулся еще ниже. Тогда въ внезапномъ порывѣ дѣвушка обняла его шею руками и поцѣловала его въ губы. Она почувствовала, что онъ не отклонилъ ея ласки, и поцѣловала его еще, потомъ еще разъ. Черезъ минуту она уже угнѣздилась на его колѣняхъ и, прижавшись къ его груди, молча и торопливо цѣловала его снова и снова, безъ конца. Теперь одна рука Кирилова уже обнимала станъ молодой дѣвушки. Онъ еще стыдился искать ея поцѣлуевъ, но подставлялъ имъ свое лицо, какъ подъ весенній дождь и чувствовалъ, что въ его душѣ таетъ что-то жесткое, ледяное и злое, которое подкатывалось ему подъ самое горло и чуть не задушило его въ эту мрачную ночь.
— Жалѣешь? — спросилъ онъ ее тѣмъ же хорошимъ словомъ, которое выражаетъ въ первобытныхъ языкахъ всѣ оттѣнки любви и сочувствія.
— Да, да! — твердила дѣвушка. — Жалѣю, люблю!
— Ну, такъ пойдемъ вмѣстѣ!
Онъ взялъ дѣвушку за руку, и они вышли вмѣстѣ изъ избы. Ночь миновала, и заря снова восходила надъ урочевскими полями.
— Туда пойдемъ! — сказалъ Кириловъ, указывая рукой на зубчатую полоску горъ, озаренную мягкимъ розовымъ свѣтомъ восходящаго утра.
— Пойдемъ! — съ готовностью согласилась дѣвушка. — Тамъ дичь и рыба, а ты хорошій промышленникъ!
Предложеніе Кирилова въ ея глазахъ не заключало ничего необычайнаго. Молодыя четы часто уходили изъ сосѣднихъ селеній въ горную глушь основывать новое жилище среди нетронутаго первобытнаго обилія. Кириловъ опять посмотрѣлъ на горы, которыя какъ будто таяли вдали въ легкихъ клубахъ утренняго тумана. Обильная роса упала на траву. Въ воздухѣ было сыро и прохладно. Александръ Никитичъ внезапно почувствовалъ, что теперь ему идти некуда и не за чѣмъ. Вокругъ него завязались новыя путы, и развязывать ихъ не было ни силы, ни охоты.
— Пойдемъ назадъ! — тихо сказалъ онъ, не выпуская руки Хаспо. — Сыро на дворѣ! — Дверь поднялась и опустилась. Солнце медленно всходило на небеса, скотъ разбредался по болоту. Пара гусей низко протянула надъ болотомъ и улетѣла на рѣку. Лѣтняя идиллія продолжалась въ своей спокойной простотѣ, смѣняя одинъ день другимъ, столь же мирнымъ, прекраснымъ и плодотворнымъ.
Было опять лѣто. Время выдалось такое ведряное и теплое, что урочевскіе луга обсохли и даже по болотамъ повсюду зазмѣились тропинки. Трава выросла вольно и пышно. Комара было мало, скотъ спокойно отъѣдался на пастбищѣ, и коровы ежедневно приносили домой полный удой. Годъ снова обѣщалъ выйти легкій и обильный на добрую память благодарному жителю.
Александръ Никитичъ косилъ сѣно на своемъ участкѣ луга, примыкавшемъ къ усадьбѣ. Онъ вышелъ на работу съ ранняго утра и уже успѣлъ скосить цѣлое море травы, но продолжалъ свое дѣло съ тѣмъ же неослабнымъ усердіемъ. Коса плавно разсѣкала воздухъ и описывала широкій полукругъ, срѣзывая подъ корень стройные ряды зеленыхъ стеблей, которые мягко ложились другъ на друга, складываясь въ низкій валъ и обнажая прямую, словно подбритую дорожку, прокоса. Косьба шла такъ быстро и успѣшно, что якуты, случайно проходившіе мимо, каждый разъ одобрительно крякали, и можно было полагать, что эта энергическая работа повыситъ ихъ уваженіе къ русской долгоносой косѣ, больше чѣмъ всѣ уговоры Кирилова. Александръ Никитичъ былъ въ той же кожаной одеждѣ и безъ шапки, но лицо его загорѣло и обвѣтрилось и покрылось здоровымъ румянцемъ. Его тѣло теперь казалось свитымъ изъ крѣпкихъ и сухихъ мускуловъ и двигалось быстро и легко.
Татарское происхожденіе выступило еще яснѣе прежняго, но теперь онъ напоминалъ не кудесника, а степного пастуха, крѣпкаго, какъ корявые вязы, растущіе по глухимъ степнымъ балкамъ. Глаза его смотрѣли бодро и увѣренно. Прежнее человѣконенавистничество исчезло безъ слѣда, и Александръ Никитичъ въ своемъ новомъ положеніи чувствовалъ себя другимъ человѣкомъ.
Хаспо была тутъ же. Она сидѣла въ тѣни первобытнаго навѣса, устроеннаго изъ палатки, наброшенной на двѣ жерди и кормила маленькаго трехмѣсячнаго ребенка, смуглаго тѣломъ и лицомъ, но съ тонкими свѣтлыми льняными волосами. Она не отставала отъ Кирилова ни на шагъ и на этотъ разъ гребла сѣно, отрываясь только для того, чтобы покормить младенца.
Минувшій годъ прошелъ спокойно и счастливо. Во избѣжаніе пересудовъ Хаспо сначала жила въ своей пристройкѣ, но Александръ Никитичъ просиживалъ тамъ большую часть своего времени и неохотно возвращался въ свой большой и пустой домъ. Впрочемъ, какъ только опредѣлилась надежда сдѣлаться отцомъ, Кириловъ рѣшилъ дѣйствовать открыто и перевелъ Хаспо къ себѣ. Это случилось осенью, и черезъ мѣсяцъ Хаспо была полной хозяйкой въ домѣ Кирилова… Долгая зима, которая служитъ періодомъ спячки и смерти для сѣверной природы, была временемъ расцвѣта для простодушной якутской дѣвушки, которая неожиданно достигла вѣнца своихъ желаній. Хаспо выросла, похорошѣла. Она работала теперь вдвое больше прежняго, и время отъ времени Кириловъ внезапно замѣчалъ, что для него самого не остается никакого дѣла около его сложнаго домашняго хозяйства. Въ отличіе отъ прежняго времени молодая женщина обнаруживала искреннее желаніе приспособиться ко всѣмъ вкусамъ своего друга и, между прочимъ, ему уже не нужно было сторожить каждое утро, какъ она моетъ руки передъ подоемъ.
Александръ Никитичъ тоже окрѣпъ и поздоровѣлъ. Не находя работы дома, онъ постепенно сталъ дѣлать экскурсіи въ лѣсъ, рубилъ дрова, перетащилъ свои рыбные запасы съ рѣчного берега. Онъ съ удивленіемъ замѣтилъ, что его зрѣніе исправилось и теперь при записяхъ наблюденій ему не приходилось по нѣскольку разъ нагибаться къ книжкѣ, чтобы регулировать неправильныя прыгающія очертанія своихъ письменныхъ знаковъ.
Къ срединѣ зимы, какъ обыкновенно, работа замерла. Было такъ холодно, что жители Урочева не отходили далеко отъ дому и отсиживались въ своихъ жилищахъ вмѣстѣ съ коровами и телятами, потребляя дрова, мясо и сѣно, навезенное съ осени. Кириловъ, которому стало совсѣмъ мало дѣла, невольно взялся за книги. Хаспо сначала надулась и даже чуть не расплакалась, а потомъ рѣшительнымъ тономъ объявила, что хочетъ учиться грамотѣ.
Грамота въ ея глазахъ была главнымъ признакомъ, отличающимъ культурныхъ пришельцевъ отъ полудикихъ туземцевъ.
«Научусь хоть немного! — думала она. — Небось и тѣ женщины не все знаютъ. Все-таки я хоть молитвы разбирать стану».
Много труда и терпѣнія вложилъ Кириловъ въ свое новое педагогическое дѣло. Хаспо не знала ни слова по-русски, и все обученіе поневолѣ производилось на туземномъ нарѣчіи.
Къ несчастью, у Кирилова не было даже якутскаго Евангелія, и ему пришлось пустить въ ходъ одинъ изъ томовъ исторіи Гиббона, какъ наиболѣе легкую изъ книгъ его библіотеки. Онъ написалъ въ Пропадинскъ, прося прислать ему съ оказіей азбуку и «Родное Слово». Одновременно съ этой просьбой ушла другая офиціальная, просившая о разрѣшеніи поселенцу Александру Никитичу Кирилову вступить въ бракъ съ родовичкой Мятюжскаго наслега, Матреной Спиридоновой Кобылиной, по мѣстному прозванію Хаспо. Черезъ два мѣсяца, когда книги, наконецъ, пришли, Хаспо уже умѣла немного разбирать буквы. Дѣтскія книги, впрочемъ, не принесли ей много пользы. Онѣ были наполнены упоминаніями о жатвѣ хлѣба и сборѣ фруктовъ, о соловьяхъ и курахъ. Все это были явленія, непонятныя для сѣверянина и знакомыя только по имени даже грамотѣямъ русскаго племени. Когда Кириловъ пробовалъ переводить русскія слова на туземное нарѣчіе, они вносили только смятеніе въ понятія дикарки. Наконецъ, Хаспо бросила вникать въ сущность непонятныхъ описаній и, не мудрствуя лукаво, сосредоточилась на внѣшнемъ процессѣ чтенія. Мало-по-малу путемъ безчисленныхъ разочарованій и неудачъ, руководствуясь скорѣе чутьемъ, чѣмъ объясненіями Кирилова, она достигла того, что выучилась складывать короткія слова. Теперь она старалась объяснять ихъ по своему, путая и переставляя буквы, чтобы придать имъ якутскій смыслъ. Дорога, напримѣръ, превращалась у нея въ догоръ, пріятель; соха звучало, какъ саха, якутъ; кулакъ напоминало якутское кулгахъ, ухо.
Какъ только Хаспо выучилась немного читать, ея дальнѣйшее образованіе получило, такъ сказать, богословскій характеръ. Она выразила твердое желаніе выучить молитвы, особенно вечернюю, которую обыкновенно читалъ передъ отходомъ ко сну каждый русскій торговецъ, заночевавшій въ туземной юртѣ. Не имѣя молитвенника подъ руками, Кириловъ терпѣливо списалъ на бумагѣ крупными печатными буквами всѣ молитвы, которыя еще помнилъ, и сталъ постепенно внѣдрять ихъ въ неизощренную память своей подруги. Къ концу февраля Хаспо уже заучила наизусть «Отче нашъ», «Богородицу» и вечернюю молитву и стала набожно повторять ихъ каждое утро и вечеръ, путаясь въ незнакомыхъ звукахъ и въ критическія минуты заглядывая въ свои бумажки.
Она не дѣлала между ними различія и произносила все, что знала, иногда внезапно смѣшивая и перескакивая изъ одной молитвы въ другую. Кириловъ попробовалъ объяснить ей смыслъ молитвъ, но она не вникала въ подробности объ искупленіи и прощеніи грѣховъ. Она поняла только то, что всѣ молитвы выражаютъ упованіе и благодарность, и настроеніе ихъ совпало съ ея собственнымъ настроеніемъ, ибо душа ея была полна благодарности за неожиданное счастье и постепенно прилѣплялась къ упованію, что счастье это будетъ, прочно и не отнимется у нея, какъ она опасалась, вначалѣ. Она дошла до того, что спросила, однажды Кирилова, почему онъ не молится вмѣстѣ съ нею. Кириловъ засмѣялся и ничего не сказалъ.
— Значитъ, ты молишься одинъ! — настаивала молодая якутка. — Молись со мною вмѣстѣ! Я лучше научусь!
Впрочемъ, наивная догадка Хаспо не была слишкомъ далека отъ истины, ибо настроеніе Кирилова было близко къ ея собственному. Онъ чувствовалъ себя, какъ человѣкъ, который падаетъ во снѣ въ глубокую яму и вдругъ просыпается на своей постели въ полной безопасности. Душа его какъ будто переродилась. Онъ смотрѣлъ другими глазами на окружающихъ людей и на весь міръ. По временамъ къ нему приходило радостное, нервное, немного экзальтированное настроеніе, какое бываетъ у людей, выздоравливающихъ отъ тифа. Онъ разбилъ въ дребезги мрачную философію самоотрицанія свободной воли и изъ осколковъ ея успѣлъ сложить новую систему, кроткую и простую, какъ христіанскія мечты о милленіумѣ или какъ раннія упованія его собственнаго поколѣнія.
Кириловъ не уничтожилъ письма къ Лукьяновскому, написаннаго въ ту памятную ночь. Черезъ четыре мѣсяца съ той же зимней почтой, которая увезла его прошеніе о бракѣ, онъ отослалъ по назначенію и письмо. Въ концѣ письма былъ приложенъ новый листокъ.
«Ты видишь, я не ушелъ, — писалъ Кириловъ, — или, лучше сказать, вернулся. Одинокая тоска ударила мнѣ въ голову, какъ тяжелая болѣзнь, но природа-мать въ своей неистощимой добротѣ нашла простое, сильное и радостное средство, чтобы излѣчить меня и спасти меня отъ гибели. Можно идти противъ общества, нельзя безнаказанно идти противъ природы. Можно отречься отъ жизни и умереть за идеалъ. Но для того, чтобы жить для идеала, нельзя оставаться чужимъ и нужно брать свою долю въ радостяхъ, надеждахъ и стремленіяхъ человѣчества. Вычеркни то, что я написалъ о безсиліи добра наканунѣ великаго перелома моей жизни. Я больше не чувствую себя одинокимъ, я ощущаю себя звеномъ въ великой цѣпи мірозданія, которая проходитъ сквозь мою жизнь и мое тѣло и которая развивается, какъ спираль и постепенно восходитъ вверхъ къ счастливому и свѣтлому будущему. Только теперь я научился сознавать себя человѣкомъ въ великомъ и маломъ и почувствовалъ, что окружающіе меня люди дѣйствительно мои братья въ своей силѣ и въ своей слабости, которые требуютъ всего моего терпѣнія и всей моей любви.
Сознаніе бытія есть счастье; природа и человѣческая жизнь одинаково значительны и интересны, и я желалъ бы жить вѣчно, чтобы наслаждаться красотою природы и быть ненасытнымъ актеромъ и зрителемъ всемірно-человѣческой драмы, которая развивается на землѣ».
Иркутскъ, 1898 г.