Спустя несколько дней они заехали в бывший чарльстонский особняк, превратившийся в элитный отель. В их номере было два мраморных камина высотой до потолка, витражи Тиффани, итальянские люстры, гидромассажная ванна и огромная рождественская ель в гостиной. Для полной картины не хватало только пианино, но Имоджен проглотила колкое замечание.

— Обычно я живу у отца, но сейчас там его братья с женами.

— Разберемся. — Она заметила королевскую кровать, кушетку и диван в гостиной, который наверняка раскладывался.

— Ты записана в салон, а я пока схожу к своему парикмахеру и заберу фрак.

— Хорошо. — Что еще ей оставалось сказать? Они играли в одном спектакле, и ей стоит заняться прической и макияжем и выучить все реплики. — Твой отец будет праздновать здесь?

— Круиз в гавани. Я попросил Гвин заняться приготовлениями и прислать мне все счета. Она собиралась забронировать колесный пароход, но банк Витто решил купить яхту для кор поративных целей. Он клянется, что это случайность, хотя вообще ему нравится меня обыгрывать.

— Кто‑то недавно сказал, что конкуренция представляет проблему только для того, кто на втором месте.

— Ты и сказала. А когда дело доходит до того, чтобы доставить удовольствие Гвин, я вынужден подыгрывать Витто, так что о конкуренции разговаривать бессмысленно.

Она улыбнулась, не отрывая взгляда от стула. Счастливица Гвин.

— Все в порядке? Ты молчалива.

— Нервничаю. — Страх перед сценой. Имоджен пыталась не давать словам, прозвучавшим той ночью, слишком сильно повлиять на нее. Для этого она вспомнила и посчитала все аргументы, почему ей никогда не достичь его уровня. Это ввергло ее в депрессию, и тогда она решила немного повысить самоуважение, чтобы восстановить баланс. Стать настолько идеальной фальшивой женой, насколько это возможно. Пусть даже настоящей у нее быть не очень получилось.

В спа ее ждала сказка; массаж снял напряжение, а после того как ей сделали маникюр, увлажнили кожу, удлинили ресницы и собрали волосы в прическу, она стала выглядеть как с обложки гламурного журнала.

По возвращении в номер ее ждало платье, на этот раз насыщенного аметистового цвета. Менее яркое, чем привезенное с собой голубое, оно казалось простым и скромным, но на ней демонстрировало чувственную элегантность.

Правда, глубокий вырез на спине не позволял надеть бюстгальтер, и ее грудь ничего не поддерживало. Разрез на узкой юбке поднимался практически до бедра. А с каблуками и вовсе распахивался слишком откровенно.

Тревис вернулся, когда она вертелась перед зеркалом, пытаясь узнать в отражении сирены себя. Но и он выглядел ошеломительно — во фраке, выбритый, с идеальной укладкой. Только сейчас, вспоминая сказанный прошлой ночью комплимент, она смогла улыбнуться по‑настоящему, почти веря в то, что достаточно хороша для этого очаровательного мужчины.

В детстве Тревис врезался в забор с такой силой, что упал на землю. И, видя улыбку Имоджен, он чувствовал себя примерно так же, с трудом удерживаясь на ногах.

Боже, вот это зрелище. Благодаря этому платью кожа Имоджен приобрела сливочный оттенок, а глаза сверкали, как изумруды. Голубое из Нью‑Йорка выглядело сексуально, но, увидев это на манекене, он сразу понял, что его простота подойдет ей гораздо больше. Оно позволяло сиять самой Имоджен, всей целиком — от деликатной линии плеч до длинных ног и загадочной женственности, которую она источала.

— Ты так красива. — Он почувствовал, как что‑то выпало из рук. Он совсем забыл, что принес ей украшения. — Вот, возьми. Я подумал, тебе могут пригодиться.

— Кольца? — Она резко перестала улыбаться и запаниковала. — Нет.

Почему она настолько непреклонна? И почему его так цепляет отказ?

— Это ожерелье и серьги.

— В долг?

— Да.

— Тогда ладно. — Она взяла из его рук коробочку. — Спасибо. Они очень милые.

Наблюдая, как она вдевает серьги, он думал о ее словах, что он помогает ей только из чувства долга. Нужно ли сказать, что он выбирал серьги порядка часа — и не потому, что заботился о картинке, но потому, что хотел, чтобы они ей понравились?

— Ты не мог бы? — Она жестом попросила Тревиса застегнуть ожерелье.

Он выполнил просьбу и приобнял Имоджен, разворачивая к себе. Божественный запах и такая нежная кожа, словно просившая, чтобы ее попробовали на вкус. Имоджен потерла руку, пытаясь прогнать мурашки, но ему хотелось, чтобы их стало больше, хотелось покрыть ее поцелуями от декольте и выше, пока их губы не встретятся.

— Ты такая красивая. Чувственная. Я не мог быть единственным. — Мысль о другом мужчине была невыносима, но невозможно винить Имоджен в неверности. Он и сам лишь отчасти верил в произнесенную клятву, зачем ждать обратного от нее?

В ее глазах, обрамленных длинными и густыми ресницами, читалась такая уязвимость и в то же время такая боль, что он вздрогнул.

— Ты не хочешь меня. Почему ты думаешь, что захочет кто‑то другой?

Только теперь он осознал, что развод лишь добавил очередной отказ в и без того переполненную копилку и окончательно уничтожил ее уверенность в себе. Она избегала чувственных наслаждений не из верности, но потому, что он причинил ей слишком сильную боль, чтобы рисковать снова. Правда была сокрушительной, его охватило раскаяние такой силы, что он не мог говорить, едва мог дышать.

— Это неправда, Имоджен. — Он снова взял ее за руку, но она напряглась и попыталась отстраниться. — Я говорил так, чтобы причинить тебе боль. Я злился.

— Я знаю. — Ее губы дрожали. — И это сработало.

Имоджен осторожно высвободилась, в ее глазах стояли слезы.

— Мы могли бы не начинать спорить прямо сейчас? Я и так волнуюсь, как все пройдет.

— Все будет хорошо.

Она смотрела на него с сомнением, словно знала, что катастрофа неизбежна.

Как убедить ее в обратном? Как восполнить тот ущерб, что он ей нанес? Не зная ответов, Тревис молча кивнул и направился к выходу.

Они предупредили Гвин и пришли одними из последних, чтобы избежать толкучки.

Имоджен отлично справлялась и с первого взгляда покорила Генри, которому явно сильно хотелось, чтобы Тревис уже наконец остепенился.

Яхта отошла от причала в темноте, когда залив был абсолютно спокоен, а прозрачное небо усыпано звездами. Полная луна дополняла картинку до идеальной, Имоджен казалось, будто она в каком‑то фильме.

Элегантная яхта, ультрасовременный монстр с четырьмя палубами, бесчисленными каютами и гостиной с рядом диванов и баром, вся украшенная огоньками, остролистом, бантиками и ленточками. На корме маленький оркестр из Нового Орлеана играл блюз и джаз (любимые мелодии Генри), разбавляя их рождественскими мелодиями. Пока ужин сервировали, начались танцы.

Большинство гостей были в возрасте Генри, и, хотя их переполняло любопытство по поводу тайного брака и развода Тревиса, в беседах с Имоджен они ограничивались нейтральными темами. Еще присутствовали несколько ровесников Тревиса из его социального круга и те, кто работал на Генри, когда тот руководил рынком недвижимости в Каролине. Они исподтишка бросали взгляды на Тревиса, но манеры южан диктовали вести себя сдержанно и деликатно.

Пока Имоджен не допустила промаха. Конечно, разве можно было ждать чего‑то другого. Опекавшая ее Гвин рассказывала о гостях, когда заметила пристально смотревшую на них роскошную женщину средних лет.

— Я ее не знаю. Наверное, пришла с кем‑то. Ты не помнишь ее, Витто?

Витто покачал головой, и она посмотрела на Тревиса.

— Кто эта женщина в черно‑белом платье и очаровательной шляпке?

Тревис поднял голову от своего бокала и оцепенел.

— Это моя мать. Ты ее пригласила?

— Нет. Я видела ее только на фотографии, где вы еще все вместе. Прости, но я даже не помню ее имени.

Убедившись, что Тревис ее заметил, женщина подошла. Вблизи их сходство было очевидным — мать выглядела как его миниатюрная женственная копия. И гораздо моложе, чем думала Имоджен. Волосы, скорее всего, покрашены и маскируют седину, но это выглядело естественно. Кожа чудесная, макияж отнимал годы у и без того моложавой внешности. И в любом возрасте женщины готовы отдать все за такую фигуру.

— Тревис, дорогой.

Он поцеловал ее и представил окружению. Витто пробормотал извинения и ретировался на танцпол вместе с Гвин.

— Как ты?..

— Я пришла с Арчи, твой отец в курсе и сказал, что не возражает.

— Как давно вы с ним?

— С Арчи? Мы дружим, никакой романтики. Я хотела увидеть тебя. Познакомиться с Имоджен.

Элиза Кармайкл держала Имоджен за руку своими мягкими пальцами с безупречным маникюром и красивыми кольцами, и именно это стало причиной всему произошедшему. Элиза хранила видимое спокойствие, но в том, как она цеплялась за Имоджен, было какое‑то отчаяние. Просьба.

— Сын никогда мне ничего не рассказывает. — Она словно все еще видела в нем подростка, упрямо хранящего в тайне, какую девочку он пригласил на выпускной. — Не могу дождаться познакомиться с тобой поближе.

— Нам надо поговорить, мама.

— Приходите завтра на ужин. Или в любой другой вечер, пока вы в городе.

— Завтра и рождественским утром мы будем у папы, а сразу после вылетаем обратно в Нью‑Йорк, чтобы поехать на Гавайи встречать Новый год.

Имоджен понятия не имела, что «они» собираются на Гавайи, но сейчас это не имело никакого значения. Сейчас имело значение только то, что его мать пыталась восстановить с ним отношения, а он держал обиду за то, что осталось в далеком прошлом.

— Почему бы вам не позавтракать с нами в оте ле? Как вам такая идея?

Тревис, успевший высвободить ее из рук матери и притянуть к себе, ощутимо напрягся.

— Это будет замечательно. — Элиза продолжала держать лицо, в ее теплоте не было навязчивости, а в обаянии — попытки вызвать жалость. — Жду не дождусь.

Она ушла, но и Тревис уже тащил Имоджен от основной каюты куда‑то по коридору. Как они называются на корабле? Переход? Сходни? Он не стал таскать ее за уши или тыкать в спину, но его злость была очевидна и без этого.

Они зашли в первую же незапертую каюту и задвинули засов.

— Не лезь не в свое дело, Имоджен.

— Мое дело — поставить ее на место? Не думаю. И не указывай мне мое. На этот вечер у меня были четкие инструкции — следить за манерами. Это ты вел себя грубо, когда она просто хотела провести с тобой немного времени. Это не кажется чем‑то невыполнимым.

Почему он так себя ведет?

— Это называется установлением границ.

— Серьезно? А выглядело как отказ в прощении. Ты сказал, что она изменила твоему отцу, не тебе. Твоему отцу хватило сердца позволить ей прийти на торжество. Ты‑то с чего злишься? Что на самом деле происходит?

— Вот еще одна граница — не лезь в это. Ты ничего не знаешь.

— А она? Я была на ее месте и знаю, каково это — когда тебя ненавидят без видимых причин. Это нечестно.

— Не преувеличивай. У меня нет к ней ненависти. Я вижусь с ней на своих условиях.

— Но почему? Чего ты боишься? Что тебе придется признать, что не все идеальны? Ты говорил, вы похожи. Поэтому так сложно видеть, что она оступилась? Ты понял, что и ты можешь?

— Шаг назад, Имоджен. Еще немного — и я выйду из себя.

Она и физически практически слилась с ним, подступила совсем близко, разозлившись на его поведение с матерью. Кому как не ей знать, что переживала та женщина. В том числе и благодаря ему.

— Отлично. Не трать наши с ней драгоценные минуты. Я сама с ней позавтракаю.

— Нет.

— Что такого плохого может произойти? Ты никогда не рассказывал мне о себе, так что я не выдам твоих секретов. Я могу говорить только о себе, и при этом ничего хорошего, и это не навредит твоей репутации.

— Я тебя предупредил. Не ввязывайся в это.

— Тебе так нужно держать все под контролем? — В ярости она не выдержала и толкнула его в грудь.

— Мне все тяжелее держать под контролем себя, а ты не хочешь знать, что произойдет, когда у меня перестанет это получаться. — Он схватил ее за запястье.

— И что ты сделаешь? Снова подчинишь поцелуем? Докажешь, что можешь контролировать меня? Давай, Тревис. Двигайся по своей дорожке прямиком в ад. — Она знала, что бросает вызов. Но не ради того, чтобы он его принял, а чтобы отказался.

«Я говорил так, чтобы причинить тебе боль».

Да, именно это он и делал. Говорил такие болезненные вещи, что она теряла почву под ногами и бросала ему вызов. Вынуждала снова их произнести. Сказать, что он не хочет ее. Получить этому подтверждение.

Он с ругательством впился в нее поцелуем, и Имоджен ответила ему, притянув к себе еще ближе.

Поцелуй мгновенно перерос из яростного в страстный. Знакомый запах, вкус, сила и железная твердость переполняли блаженством, Имоджен хотелось стонать. Она и не заметила, как оказалась на кровати, а Тревис уже раздевал ее, подбираясь к самым интимным частям.

— Тревис, пожалуйста.

Он стянул с нее трусики и опустился на колени, придвинул ее ближе к себе. Жар разошелся по телу Имоджен, она едва сдерживала крик, рвущийся наружу.

Ну почему? Почему она так себя чувствует рядом с ним? Словно он объект почитания, восхваления?

Она изогнулась, вцепившись в покрывало под собой, отдаваясь волнам возбуждения, и перестала сдерживать крик. Но и крикнуть ей не удалось — напряжение было такой силы, что она задыхалась, ей не хватало воздуха. Наконец не осталось места ничему, кроме удовольствия от неожиданно сладкого оргазма.

Но этого было недостаточно, ей хотелось большего. Хотелось Тревиса целиком. Покрыть каждый миллиметр его тела своим теплом.

Внезапно он отодвинулся, моментально вызвав ее беспокойство. На секунду ей показалось, что он видит, насколько полностью она в его власти, готова отдать всю себя без остатка.

Но он сбросил пиджак и, расстегнув брюки, опустился на кровать рядом с ней, накрыл ее своим телом. Он вошел в нее с первого раза, и от знакомых ощущений Имоджен начало казаться, что она вернулась домой. Она закинула ноги ему на спину и наслаждалась ощущениями его тела внутри себя, все глубже и глубже. Как знакомо. Как грубо. Как приятно.

Да, это была настоящая дикость, но именно в этой ярости и даже свирепости она сейчас нуждалась. В ощущении спокойствия и властности, исходивших от его тела, в волнах удовольствия, которые едва не разрывали ее тело на части. Ей не хотелось, чтобы он останавливался, но сложно было вынести такой градус напряжения.

Она впилась ногтями в его рубашку, пытаясь прижать его к себе еще ближе.

Перед глазами мелькнула вспышка, ей показалось, что она падает. Превращается в сгусток энергии, а потом оказывается во всех придуманных когда‑либо измерениях, забирая туда его до последней молекулы; они смешиваются друг с другом и распространяются по всей вселенной, так что больше ничто не может их разлучить.