Тревис чувствовал, что Имоджен все еще вздрагивает от последних волн оргазма и задыхается, но боялся открыть глаза и встретиться с ней взглядом, показать, чем для него стало это слияние. Она продолжала откликаться даже на поцелуй в плечо, но ему все равно было стыдно. Он был слишком жесток. Несдержан. И не только…

— Я не использовал презерватив. — Он заставил себя выйти из нее и перекатился на другую сторону кровати. Как же остро ощущается потеря ее тепла, мягкости и запаха. Как же страшно, что его отвергнут.

— Мне стоит беспокоиться?

— По поводу болезни? Нет. — Такое произошло впервые, обычно даже во время их брака он пользовался защитой. Он проходил регулярное обследование, но… — Ты принимаешь таблетки?

— Выпью одну завтра утром.

Так и стоило сделать, но почему‑то ему этого не хотелось. Сказать об этом он не успел, Имоджен уже села на кровати. Платье почти не пострадало, ей было достаточно надеть трусики и поправить макияж — и никто не догадается, что что‑то случилось.

Она вернулась из ванной, и у него екнуло сердце — за макияжем угадывалась бледность, а сама Имоджен избегала встречаться с ним взглядом.

— Имоджен. — Он протянул руку, что‑то в ее позе не давало приблизиться достаточно, чтобы дотронуться. — Ты в порядке?

— Конечно. — Имоджен подняла глаза, и в них читалась готовность подчиниться. Совсем как после поцелуя в магазине, она снова чувствовала необходимость обороняться. — Мы не хотим, чтобы кто‑то узнал. Нужно выйти. — Она проигнорировала его руку, отперла засов и вышла на палубу одна.

Он немного замешкался, чтобы расправить покрывало; вместо того чтобы держаться за момент их страсти обеими руками, он пытался уничтожить малейшую улику и ненавидел себя за это еще больше.

«Ты не хочешь меня. Почему ты думаешь, что захочет кто‑то другой?»

Эти слова его удивили. Почти как в ночь после свадьбы, когда он узнал, что она девственница. Она отвечала даже на самые легкие его прикосновения так, что сложно было поверить в ее неискушенность. Тогда она сказала, что ей никто не понравился. Ему хотелось расспросить подробнее, но он понимал, что сексуальное прошлое — не лучшая тема для влюбленных.

По меркам ее стандартов его прошлое казалось пошлым; особенно если учесть, что она начала думать, будто он ее не хочет.

«Я говорил так, чтобы причинить тебе боль».

«И это сработало».

Ему было страшно, что своими словами Тревис убил те малейшие чувства, которые она могла испытывать к нему. Весь вечер он ругал себя за то, как обошелся с тем, что имело такую большую ценность.

И в то же время он не мог избавиться от ревности, на которую не имел права. Но даже глаза Витто слегка загорелись при виде Имоджен, а ведь Тревис на 10 000 процентов предан Гвин. Каждый смотрел на Имоджен, но не потому, что она была загадочной бывшей женой Тревиса, а потому, что на нее невозможно не смотреть.

Тревис гордился возможностью стоять рядом с ней, но им овладевал ужас. Он хотел ее — как и все остальные. И ничего не давало ему прав на нее, ну разве что кроме того, что она хотела отплатить ему за помощь.

Об этом Тревис думал, когда увидел мать, которой захотелось узнать о пассии сына. Ее присутствие напомнило ему, как условна любая моногамия. Не имело значения, как сильно он хотел Имоджен. Обладать ею он не мог. Не навсегда. Не так, как ему бы хотелось.

И то, как мило Имоджен общалась с его матерью, переполнило чашу его терпения.

Нет, Тревис не настолько мелочен, чтобы продолжать наказывать мать. Имоджен попала в точку, указав ему на страх неидеальности. Но тогда его одолели животные инстинкты, и он уже не мог не ответить на брошенный ему вызов, на предложение поцеловать.

Он пытался контролировать ее, но его злило, что это невозможно. Едва он коснулся ее, как уже не мог ни о чем думать. Ни о чем, кроме удовольствия. Сперва ее, потом своего.

«Мы не хотим, чтобы кто‑то узнал».

Наверное, это ради него. Она собралась и вышла на публику, чтобы защитить его репутацию, и все, чего он хотел, — выйти и крепко взять ее за запястье, показать всем, что это его девушка. А потом снова затащить сюда и доказать это уже ей. И снова. И снова. Животные инстинкты опять пытались взять над ним верх, но он умылся холодной водой и собрал волю в кулак.

Тревис вернулся на праздник и почувствовал легкую панику, когда не сразу ее нашел. Имоджен снаружи общалась с его отцом.

Заметив морщинки на ее платье — только ему было известно, как они появились, — он почувствовал какое‑то примитивное удовлетворение; внутри полыхал пожар от желания повторить все еще раз.

Отец давал ей урок истории, рассказывая о владениях, еле заметных в темноте.

Не в силах прожить еще хоть секунду, не касаясь ее, он нащупал ее руку.

— Потанцуем?

На ее лице отразилась такая боль, что он едва не упал в воду, но Имоджен тут же опустила ресницы в немом подчинении.

— Если хочешь. Прошу прощения, Генри.

— Веселитесь.

Улыбка отца составляла такой контраст с опечаленностью Имоджен, что сердце Тревиса заныло. В его объятиях Имоджен оставалась зажатой и напряженной.

— Он просто рассказывал мне о зданиях, мы не касались тебя или нас. — В ее голосе слышался страх.

— Я не хотел вас прерывать. — Или хотел. Зачем отцу узнавать ее ближе? Он сегодня ввалился в дом с бестолковыми объяснениями, в ответ на которые отец неуверенно кивнул.

«Прости мне мои надежды на то, что твои причины для развода были не такими серьезными, как мои. Конечно, если бы я все еще был женат на твоей матери, у меня не появилось бы Гвин и ее детей. Видимо, все произошло так, как и должно было произойти».

Как и должно? Первая жена его обманула, а вторая заболела через пару месяцев после свадьбы и умерла через несколько наполненных болью лет.

Напряжение Имоджен росло, он словно передвигал манекен по танцполу; манекен, который почему‑то прятал лицо.

Тревис оглянулся и, заметив наблюдавшую за ними Гвин, ушел с танцпола в тень.

— Имоджен, я…

— Не извиняйся, будет только хуже. — Она смотрела на воду, чтобы никто не мог прочитать глубину несчастья в ее глазах.

— Я причинил тебе боль. — Его раздирало на части от стыда. Он пытался быть нежным, словно это могло искупить прежнюю ярость.

— Боль себе причинила я; я думала, что смогу что‑то доказать, но на деле просто добавила себе поводов для переживаний. И ради чего? Ничего не меняется. — Она прижалась к перилам и задрала голову, пытаясь удержать слезы, успокоить дыхание.

— Вы в порядке? Мама сказала что‑то не то? — К ним подошла обеспокоенная Гвин, и Имоджен тут же натянула на лицо улыбку.

— У меня морская болезнь. Только, пожалуйста, не рассказывай никому, а то появятся ненужные сплетни. Ты не мог бы принести мне имбирного пива? — Она обратилась к Тревису.

Она так легко лгала, что это пугало и заставляло сомневаться во всех остальных ее словах. Их секс в этом отношении ничего не изменил.

Он заказал напиток и пообещал себе никогда больше не участвовать в мероприятиях на воде. Когда начинается шторм, бежать некуда.

Имоджен так старалась сохранить улыбку, что у нее уже болели щеки, а зубы стерлись от постоянного стискивания.

Было уже за полночь, но у раковины ее ждал сверток — консьержу удалось выполнить ее просьбу и сделать покупку в круглосуточной аптеке.

— Боже! Неужели ничего в этой жизни не может быть просто?

Она вышла из ванной, и Тревис, успевший скинуть пиджак и уже развязывавший галстук, с удивлением на нее посмотрел.

— Что случилось?

— Посмотри на это! Смысл принимать и то и другое, если действие одного отменяется вторым? — Она сунула ему в руки контрацептив и антибиотик и вернулась в ванную смыть макияж. От смеси отчаяния и страха ее била дрожь.

Ей все еще не верилось, что у них был такой секс. После слов, что он просто хотел причинить ей боль, Имоджен чувствовала обостренную потребность проверить искренность его желания. Во время спора она подстрекала его, и отчасти ей доставляло удовольствие, что они оба по‑прежнему мгновенно загораются страстью. Но какое бы удовольствие и физическую радость ни принес секс, она лишь убедилась, что он может заниматься сексом с тем, кто ему не нравится.

Как горько.

— Все в порядке. — Тревис зашел в ванную с таблетками в руках.

Она закончила с чисткой зубов, налила воды и приняла антибиотик, а следом — контрацептив. Имоджен старалась сделать это так, чтобы он мог видеть и не предъявлял ей потом обвинений, если что‑то пойдет не так.

Он резко вдохнул, словно каким‑то неведомым образом ее действия причинили ему боль.

— Значит, никаких обсуждений.

— А что обсуждать? Ты не хочешь от меня ребенка. Жалеешь, что вообще дотронулся до меня. Не возражаешь? — Она подняла волосы и повернулась к нему спиной, чтобы он снял ожерелье.

Он положил цепочку на раковину, внезапно обнял Имоджен и положил голову ей на плечо. Его лоб полыхал таким жаром, что она мгновенно потеряла всю свою стойкость.

— Единственное, о чем я жалею, что не обращался с тобой нежнее. Ты разрушаешь меня, Имоджен. — Его голос был мрачен, но от дыхания мурашки бежали по спине. — Когда мы вот так рядом, ничто не имеет значения. Ты словно наркотик.

Разрушительна и уродлива. Ее сердце заходилось от горя.

— И ты это ненавидишь. Ненавидишь меня. Я знаю.

— Я не ненавижу тебя. У меня нет ненависти к тому, что мы вдвоем. Вот в чем проблема!

Она дрожащими руками сняла серьги и положила их на мраморную поверхность; она смотрела на них не отрываясь, не в силах заставить себя взглянуть в зеркало и увидеть их странную пару. Просто ждала, пока он ослабит давление, и будет понятен нанесенный ущерб.

— Ты такая яростная и опасная, что я забываю, как ты мягка и нежна, как легко причинить тебе боль. — Он осторожно массировал ее бедра.

— Я в порядке. У нас и раньше был быстрый секс — я бы сказала, если что‑то было не так.

Он глубоко выдохнул, прижал к себе Имоджен и легко поцеловал ее в ухо, так что она чуть не растаяла от нежности. Ощутив себя в полной безопасности, она положила руку ему на талию и позволила себе прислониться к нему и закрыть глаза.

— Я устала от боли, стыда и вины. — Она перешла на шепот. — Устала быть разочарованием.

— Ты не разочарование.

Имоджен повернулась к нему лицом.

— Ты не хочешь этого. Ты не хочешь меня.

Он отвел взгляд от зеркала, словно не в силах на себя смотреть.

— Я не хочу быть в зависимости от того, какие чувства ты во мне вызываешь. Тебя всегда было слишком много для меня. Никогда недостаточно. Не знаю, как справляться с силой под названием «Имоджен». Ты такая красивая и страстная. Я даю обещания, которых не могу исполнить, просто ради того, чтобы дотронуться до тебя. Я хочу тебя так сильно, что это невыносимо.

— Не хочу быть твоим разрушительным импульсом, Тревис. Я хочу…

Она хотела быть любимой. Желанной. Так она думала поначалу, когда была молода и наивна, когда за неделю стала жертвой слепой страсти. Она хранила себя до мужа, потому что верила, что если мужчина на ней женится, то только по любви.

Теперь она была старше и мудрее, но…

— Я хочу тебе нравиться. — Ее голос дрожал. — Хотя бы немного. Нас должно связывать что‑то еще, кроме оргазма. Да, пожизненная преданность оказалась для нас обоих слишком серьезным требованием. Я знаю. Четыре года назад мы должны были ограничиться романом, но роман сейчас — это сумасшествие. Ты отталкиваешь меня. Я — твой благотворительный проект, мы слишком не равны.

— Это не благотворительность. Я помогаю тебе, потому что хочу этого. Потому что мне не все равно. Я бы не простил себя, если бы не сделал этого. — Он посмотрел ей в глаза.

«Не все равно». В ее груди начала биться глупая, наивная надежда.

— Но мне сложно тебе доверять. И в этом не только твоя вина. Я не доверял тебе еще до того, как у меня появилась причина.

— Значит, я оправдала твои ожидания.

— А насколько доверяла мне ты?

— Ты не дал возможности проверить.

— Справедливо. И в этом я вижу потенциал для нашего романа. Романа, в котором не будет дополнительного давления в виде брака или ложных мотивов.

— Без ожиданий? Даже без будущего? — Она хотела, чтобы оба согласились с правилами, хотя это и причиняло боль.

— Да.

Не так плохо. Ему действительно не все равно, а возможность сложить оружие приблизит ее к покою, о котором она так мечтала. Хотя бы что‑то.

Она поцеловала его в запястье, и внезапно все эмоции вырвались наружу и притянули их друг к другу. Он прижал ее к себе и поцеловал — сильно и нежно одновременно; страстно и сладко. Как же сладко! Они долго стояли так, касаясь друг друга и продолжая целоваться. Она снова и снова проводила пальцами по его волосам, по такому знакомому ежику. Он держал ее за ягодицы и целовал в шею, посмеиваясь от удовольствия, когда от его прикосновений она дрожала и стонала.

— Это все еще моя слабость.

— Я дойду до твоей поясницы, прежде чем мы закончим. — От его бархатного голоса по всему телу расходились мурашки.

По его лицу было понятно, что она стоит всех сложностей, на нем читались одобрение и голод, чистое желание, все его внимание было приковано к ней. Как же опьяняет, когда на тебя смотрят вот так. Вот почему когда‑то она в него влюбилась.

Она закрыла глаза, чтобы не начать верить в невозможное, и, погладив его по шее, притянула ближе. Тревис подхватил ее на руки и, перенеся в комнату, поставил на кровать.

— Я хочу посмотреть на тебя целиком. — В голосе Имоджен слышалась робость, она теребила пуговицы на его рубашке. — Чувствовать тебя.

Он выдернул рубашку из брюк и резко стащил ее, чертыхнувшись, когда запонка застряла на запястье. Имоджен засмеялась.

— У нас вся ночь впереди.

— Ты не представляешь, как сильно я хочу обнажиться перед тобой. — Он одним движением освободился от оставшейся одежды.

Одного его вида было достаточно, чтобы она растаяла. За прошедшие годы Тревис стал еще более мускулистым, плечи словно расправились. Плоский живот и узкие бедра выглядели еще сексуальнее, а его плоть уже дрожала от возбуждения.

Он был огромен и внешне агрессивен, но его руки с удивительной мягкостью снимали с нее платье, обнажая грудь. Под его взглядом соски затвердели еще сильнее, он словно вскрывал раковину с жемчужиной и за этим процессом забывал даже дышать. Тревис осторожно поднял ее руки, давая платью соскользнуть вниз. Она осталась в одних трусиках и черных лодочках с бархатными ремешками. Он осматривал ее с ног до головы, и его дыхание становилось все более частым; от его взгляда кровь разбегалась по венам, Имоджен била такая сильная дрожь, что она едва удерживалась на ногах.

Медленно, мучительно медленно он снял с нее трусики, освобождая тело миллиметр за миллиметром.

— Не зажимайся, пусть они упадут.

— Тревис.

— Я знаю, я тоже хочу тебя. Но дай мне посмотреть.

Шелк наконец скользнул вниз, но Имоджен чувствовала нарастающую беспомощность. Под его поглаживаниями она могла только стонать, а ей так хотелось быстрее слиться с ним. Тревис придвинулся еще ближе, обжигая ее жаром своей кожи. Их поцелуй был страстным и глубоким, они отбросили все ограничения и целовались так, что едва могли устоять на ногах. Ей хотелось вжаться в него, почувствовать его изнутри всем своим телом.

Внезапно она оказалась на спине, под его большим телом и пристальным взглядом.

— Я должен сделать это аккуратно. — Он достал презерватив.

— Не могу дождаться.

Он перевернулся, дав ей оказаться наверху.

— Сделай что хочешь, а потом я сделаю по‑своему.

В каком‑то неутолимом голоде она с новой силой вжималась в него, пытаясь стать одним целым. Второй оргазм был еще сильнее и приятнее, чем первый. Наконец она опустилась на него, на все его крепкие мышцы, скрывающие под собой взрывные гормоны.

— Спасибо.

— Ну нет, моя красавица. Это было для меня, и это было прекрасно. А теперь я дам тебе то, за что ты действительно сможешь быть благодарна.

Он перевернулся, так чтобы она снова оказалась под ним, и принялся целовать, покусывать, облизывать ее всю с ног до головы. Он действовал медленно и спокойно, никуда не торопясь, начав с ее груди и спускаясь все ниже. Каблук застрял в простынях, и Тревис опустился на колени, чтобы очень осторожно снять с нее обувь и покрыть поцелуями лодыжки. Кончиками пальцев он поглаживал ее под коленями, внутренней поверхностью бедра она чувствовала его щетину.

Возбуждение нарастало, и внезапно он с порочной улыбкой развернул ее на живот и, прикусив ягодицы, начал покрывать поцелуями поясницу, настолько чувствительную, что по телу Имоджен разошлись мурашки.

Он раздвинул ее бедра таким уверенным жестом, что она вскрикнула; она не могла говорить и едва дышала, ее переполняло блаженство.

— Я могу делать так бесконечно. Трогать тебя, пробовать тебя. — Он устроился поудобнее.

Долго‑долго он продолжал играть с ней таким образом, давая почувствовать свой вес, передавая ей свой запах. Возможно, это демонстрация власти, но казалось и чем‑то другим. Это не было угрозой — скорее напоминанием, что она может ему доверять.

Когда он возбудился достаточно, чтобы снова дать ей перевернуться на спину, она раскрылась, словно цветок, и приняла его в себя, растворяясь в сексуальном дурмане. Она ласкала его, стонала от каждого движения внутри себя, целовала его и полностью перестала себя сдерживать. Отдавала всю себя целиком.

— Посмотри на меня. — Он остановился и пригладил ее волосы.

Ей с трудом удалось открыть глаза, слишком все было интимно. Она была на краю оргазма, все ее тело кричало об этом.

В глазах Тревиса сверкала жажда обладать. Он знал, что она целиком в его руках, отдала всю себя без каких‑либо условий. Его голос гипнотизировал, растворял.

— Пора. Давай со мной.

Он начал двигаться внутри ее сильнее, сосредоточеннее, и она почувствовала новую волну удовольствия, еще более всеохватывающую, заполняющую ее изнутри целиком. Наконец они дошли до конца, и мир вокруг них разлетелся на части.

Проснувшись от звонка, Имоджен не сразу вспомнила, что она не одна в постели. Тревис с трудом оторвался от нее и поднял трубку.

— Сандерс.

Ее возбуждал даже один звук его голоса.

Прошлой ночью они сделали все возможное, чтобы переписать Камасутру, а потом заснули, запутавшись друг в друге. За все время они обменялись лишь парой слов, но теперь ей казалось, что она снова принадлежит ему. Его возлюбленная, его жена.

И все‑таки стоило проявлять осторожность.

Кто бы ему ни позвонил, это была женщина. Имоджен не пыталась разобрать слова. Она разрывалась между желанием снова заснуть и отложить возвращение в реальность и тем, чтобы прижаться к Тревису.

Она чувствовала усталость, но в то же время и сексуальную удовлетворенность, ей хотелось снова оказаться в его руках и так там и остаться.

— Тогда увидимся. — Он закончил разговор и положил руку Имоджен на бедро. — Через тридцать минут мама будет внизу.

— Ты прав, глупая затея с завтраком. Можешь сказать «Я же тебе говорил» и насладиться этим. — Имоджен забралась с головой под одеяло.

Он молчал.

— Ты злишься?

— Я бы предпочел остаться в кровати, но это невозможно, так что я просто пытаюсь расслабиться.

Имоджен заставила себя опустить одеяло и посмотреть на него. Перед ней лежал мужчина, в которого она влюблена без памяти; бесконечно мужественный, с какой‑то животной гордостью в глазах.

— Или ты спрашиваешь, злюсь ли я за прошлую ночь? Конечно нет, было невероятно.

— Прекрасно. — Она оперлась локтем на его грудь, и Тревис поцеловал ее.

— Душ. — Он заставил себя подняться с кровати. — Поодиночке, или мы еще неделю не выйдем из комнаты.

Вопреки тому, что думала Имоджен, Тревис не держал обиды на мать. Когда‑то он злился, да. Ему казалось, родители любят друг друга, но вот вскрывается интрижка — и все рушится.

С ее отъездом не стало всего, о чем она заботилась и что Тревис воспринимал как должное. Ему пришлось взять ответственность не только за себя, но и за отца, который нашел утешение в бутылке. Тревис даже боялся оставлять его одного, пока был в школе. Он ездил к матери только в крайних случаях — все‑таки теперь она жила со своим новым любовником, с которым встречаться не хотелось. К счастью, Тревис был уже достаточно взрослым, чтобы самому решать, когда и к кому ездить. Возможно, в чем‑то здесь была и доля наказания.

В последний школьный год и начале университета дистанция между ними закрепилась, в его жизни не было времени ни на что, кроме собственных амбиций. Единственное, что он еще считал важным, — проведывать отца, у которого как раз начался роман с матерью Гвин. А как только его карьера стала развиваться и позволила ему переехать в Нью‑Йорк, он свел общение с матерью до звонков несколько раз в год.

Повлиял ли впечатлительный подростковый возраст на то, что ее действия он спроецировал на всех женщин? Возможно. Это как минимум одна из причин его уверенности в недолговечности брака с Имоджен.

Ненавидел ли он мать за это, обвинял в этом? Хотел наказать? Нет. Им просто было не о чем говорить.

Но сегодня он впервые за десять лет заметил, что она стареет. Появились морщины. Может, Имоджен права? Неприятная мысль, но возможно, он действительно повел себя нечестно по отношению к Элизе, так долго ее избегая.

Он позволил Имоджен поддерживать разговор и был готов даже к тому, что она начнет говорить о них как о паре — видимо, повлияли те несколько часов, в которые они пытались стать единым целым. И пусть временная, но они действительно пара. И слово «временная» как‑то подозрительно напрягало.

Женщины начали с обмена любезностями по поводу праздника и оркестра, а прежде чем коснуться действительной причины встречи, мать осторожно посмотрела на него.

— Я и не знала, что Тревис был женат.

— Никто не знал. — Имоджен улыбнулась. — Мы были молоды, мне и вовсе только исполнилось двадцать. Сейчас, когда я стала старше и мудрее, мне кажется нужным запретить давать пожизненные клятвы до двадцати пяти лет.

— А сколько тебе сейчас?

— Двадцать четыре.

За вежливой улыбкой матери читалось что‑то еще, да и говорила она больше для Тревиса.

— Возможно, поэтому мой брак и распался. И еще разница в возрасте.

Тревису были неприятны оправдания, но он действительно не думал, как разница в восемнадцать лет могла повлиять на Элизу.

— Генри был таким же амбициозным, как Тревис? Для меня это оказалось очень сложно. Я пыталась встать на ноги, и у меня ничего не получалось, а он с такой видимой легкостью добивался успеха. — Имоджен дотронулась до его руки. — Это не обвинение, просто я тогда испытывала смешанные чувства. Радость, что у тебя все складывается, и грусть, потому что у отца — и у меня — дела обстояли совсем не так.

Он перестал спрашивать Имоджен о работе, когда она достаточно сухо сказала, что отец отказался печатать ее материал о Тревисе. Скупое объяснение зародило в нем подозрение, что интервью стало просто поводом для знакомства, что она не до конца честна с ним. Как оказалось — она действительно что‑то скрывала, просто не то, что он думал.

— С Генри было непросто. — В голосе матери слышалось восхищение. — Люди умоляли его пойти в политику. Мы шутили, что я его трофейная жена, и в каком‑то смысле так и было. Он был готов к выводку ребятишек, но из‑за занятости редко находил время даже для сына, который уже появился на свет. У меня с трудом получалось справляться с материнством и домашним хозяйством, и, хотя я пыталась быть хорошей женой, мне казалось, что лучшие годы проходят мимо. — Она снова посмотрела на Тревиса, умоляя о понимании. — Амбиций у меня было достаточно, но вот возможности их осуществить — нет.

Тревис не отрывал взгляда от кофе. Мать открыла линию бутиков и справлялась с ними вполне хорошо. Никогда не просила его о помощи. Она вообще его никогда ни о чем не просила, разве что сделать что‑то по дому.

— Генри занимался всем и сразу, а я чувствовала себя довольно одиноко; было сложно поверить в любовь, когда его внимание принадлежало кому угодно, но не мне. И только когда я причинила ему такую боль, что он не смог меня простить, я поняла, насколько глубоки его чувства.

— Но он простил вас, я видела, как вы танцевали прошлой ночью. Вы так мило смотрелись вместе.

Улыбка матери не достигала глаз, она пристально смотрела на Тревиса.

— Измена — это очень неприятно. И если моя незрелость — единственное, что стоит между нами, я бы попробовала снова. Даже сейчас.

К ним подошла знакомая, и они какое‑то время общались на безобидные темы. Но вскоре Имоджен отошла в туалет и оставила Тревиса наедине с Элизой.

— Мне она понравилась.

Его молчание стерло с ее лица улыбку.

— Тревис, если я виновата в том, что ты не можешь открыть свое сердце…

— Не ты.

Может быть, ее действия повлияли на то, как он относился к браку, но…

— Я не понимаю даже, для чего вообще нужен брак. И не говори про детей — ты только что упомянула, что материнство тебя ограничивало. Это не пожизненное обязательство, мы оба доказали, что это не так. Так зачем переживать по этому подводу? Это социальный конструкт, который не имеет никакого смысла.

Элиза озадачилась.

— Но я не говорила о браке. Я говорила о любви.

— Это тоже временное явление. — Если вообще существующее.

Мать хотела запротестовать, но ведь она и сама обманула отца, потому что не верила в его любовь. Ее было недостаточно, чтобы хранить ему верность. А после уже отец полюбил другую и доказал, насколько непостоянно сердце.

Может, Имоджен не такая эгоистка, как ему казалось во время брака, но она не любила его — недостаточно, чтобы быть честной. И сейчас, когда о любви все еще рано говорить, он с большой бережностью относился к тем точкам пересечения, которые они нашли.

— Нам хорошо, мама. Пожалуйста, не вмешивайся.

— Да? Отец тоже так думал — и что получилось?

К возвращению Имоджен семейного воссоединения не случилось, хотя Тревис и начал смотреть на мать. Она чувствовала свою ответственность за встречу, но им пора было собираться к Генри. К счастью, дети позволяли отвлечься. Напряжение вернулось только вечером, когда детей отправили спать.

Все сидели вокруг дерева, мерцающего огоньками, и угощались вином из бутылки с семейной эмблемой, когда Гвин спросила Имоджен, не скучает ли она по празднованию со своей семьей.

— У меня нет семьи. — Имоджен пояснила, что еще в детстве потеряла мать и сестру, а отец умер в этом году.

— Это твое первое Рождество без него. Мне так жаль.

— Мы не праздновали. — Ответы давались без заминки. — И мне очень понравилось с вами, я благодарна за приглашение.

Сколько раз на нее смотрели вот так — словно хотели и боялись спросить, связано ли с религиозными причинами, что они не праздновали.

— Вообще?

— Несколько раз я наряжала елку, но… — Имоджен чувствовала на себе взгляд Тревиса.

По дороге в спальню он спросил:

— Твой отец даже не дарил тебе ничего?

— Пожалуйста, не будем портить приятный вечер. — Ей не сразу удалось найти слова для ответа. — И не думай, что ты должен как‑то это восполнить и сделать мне завтра подарок. Это расстроит меня.

— Почему?

— Не хочу благотворительности.

Он обнял ее, не давая расстегнуть блузку.

— Я ненавижу его.

— Не стоит тратить на это энергию.

— Как скажешь.

Поцелуй перерос в нежнейший секс, а утром Тревис принес Имоджен кофе со взбитыми сливками и шоколадной стружкой.

— Малышка уже проснулась и умоляет открыть подарки. Ты хочешь открыть свой здесь или спустишься вниз? — Он поставил чашку на столик и вытащил коробочку в золотистой бумаге.

— Я же просила…

— Они так хорошо смотрелись на тебе, что я решил их оставить и подарить, Рождество тут ни при чем. — Он мазнул ее по носу взбитыми сливками. — Скажи «спасибо».

— Серьезно? — Она хотела оттолкнуть коробочку, но предательские пальцы уже разворачивали упаковку. У него удивительный вкус в украшениях, и серьги и подвеска были такими красивыми, что ей действительно не хотелось с ними расставаться.

— Да. Счастливого Рождества.

У Имоджен перехватило дыхание — впервые за двенадцать лет оно действительно было таким. Она потянулась поцеловать Тревиса.

— Спасибо.

Все эти четыре года Имоджен винила себя в том, как сложился их брак. Опираясь на отношения с отцом, она по умолчанию приняла на себя ответственность за то, что Тревис не полюбил ее. Последняя встреча добавила чувства вины — Тревис вел себя очень высокомерно и злился, а после согласился, что развод действительно отличная идея. Она так и осталась в уверенности, что ничего не вложила в их отношения.

По мере прояснения юридических вопросов Тревис все меньше разговаривал с Имоджен, и это возвращало ее в детство и заставляло чувствовать себя недостойной любви. Ее снова отвергали.

Два дня передышки, секса и удовольствия от визита к его семье напомнили, почему она вообще в него когда‑то влюбилась. Он демонстрировал свой ум в разговорах с Витто об инвестициях, но при этом продолжал прислушиваться к ней. Он был джентльменом, а в его одержимости порядком было даже что‑то приятное — он вешал ее пальто, вытирал муку со щеки. А в общении с племянниками открывался совсем с другой стороны, заполняя сердце Имоджен нежностью.

Однако нужно не забывать о реальности, которая и сама напомнила о себе. Первый раз — когда в самолете он надел наушники, чтобы посмотреть какие‑то относящиеся к работе ролики. А потом — когда всю дорогу от аэропорта куда‑то звонил.

Она была не столько уязвлена, сколько опечалена. Это амбиции вынуждали его забывать о ней? Или же он восстанавливался после близости последних дней? Ее было слишком много, как он сказал в первую ночь в Чарльстоне. Но тогда разве это лучше, чем когда тебя недостаточно?

«Я даю обещания, которые не могу исполнить, просто ради того, чтобы дотронуться до тебя».

В этот раз он не давал никаких обещаний — и, хотя Имоджен старалась помнить об этом, она чувствовала, что расставание причинит ей сильную боль.

— Ты меня слышишь?

Они уже вернулись, и она сидела на веранде, потерявшись в мыслях.

— Что? О, прости. — Она пыталась понять смысл его вопроса. — Нет. Прости, я не слышала, что ты сказал.

— Мне нужно уйти в офис. В каких мыслях ты заблудилась?

— Думала о визите ко врачу. — умолчание помогает защитить себя.

— Ухо болит?

— Нет. Хочу проконсультироваться по поводу ребенка.

— Я использовал…, — он вспомнил свой прокол. — Возможно, это хорошая идея. Спасибо.

На его лице проявились какие‑то эмоции, но исчезли быстрее, чем она смогла в них разобраться.

— Дай знать, когда тебе нужно будет туда, я вызову машину.

— Спасибо. Хочешь, чтобы я приготовила что‑нибудь сегодня?

— Ты не обязана этого делать.

— Тогда, когда увидимся, я придумаю что‑нибудь из того, что есть в холодильнике. — Она поднялась на цыпочки и поцеловала его на прощание.

— Я имел в виду, что мы можем где‑нибудь поужинать, если хочешь. Меня не будет всего час.

— Увидимся, когда увидимся, Тревис. Я помню, во что выливается час.

Он обнял ее, не давая отстраниться.

— Звучит как упрек.

— Совсем нет. Сейчас у тебя даже больше обязанностей, чем раньше. А я занимаю еще меньшую часть твоей жизни, чем тогда. И это нормально. — По крайней мере, Имоджен пыталась в это поверить. — Я пока поищу работу. Да и Роуэн прислала мне письмо, мне нужно внимательно его прочитать; кажется, ей есть что мне предложить.

«Ник показал мне твою статью о Тревисе. Надеюсь, ты не против того, что я ее прочитала. Мне бы хотелось знать, как ты могла бы рассказать историю моей матери, представься такая возможность».

Имоджен не восприняла это всерьез, но почему бы не поупражняться.

Он отпустил ее и засунул руки в карманы.

— То, что ты сказала моей матери… Четыре года назад я был очень занят, развивался, брался за проекты, которых никогда раньше не делал. Не имел понятия, что происходит у тебя с отцом. Ты права: я действительно не спрашивал, но я погружался в работу не для того, чтобы тебя унизить.

— Я знаю. И не жду, что сейчас ты поставишь меня в приоритет. — Она улыбнулась, но слова давались с трудом. — Но и твою мать я понимаю, у нее было все по‑другому. Мы не женаты, у меня нет ребенка от тебя. Наверное, было больно, когда отец исключил ее из своей жизни. Мне бы просто хотелось, чтобы ваши отношения немного улучшились.

— Это не так просто. — Он отвернулся и посмотрел в окно. — Когда я сказал, что отец начал выпивать, то имел в виду, что он уходил в запои, из которых не возвращался. Сейчас он трезвенник, но тогда все было очень плохо. Я еще учился, когда мне внезапно пришлось стать родителем — укладывать его спать, собирать на работу. Я не мог оставить его и жить с ней. Я боялся, что он что‑нибудь с собой сделает. Вот почему я не навещал ее.

— Разве никто не мог помочь? А твои дяди?

Он отмахнулся.

— Папа не готов был признать даже то, что мама ушла и почему она это сделала. И уж тем более он бы не признался, что не справляется, что страдает его бизнес. Поэтому мне пришлось так серьезно за всем следить. Я не обвиняю ее в том, что он пил. Но я не мог бросить его, когда она это сделала. Поэтому мы с ней взрослели в отрыве друг от друга. — Его профиль был словно высечен из мрамора. — После всего этого не могу сделать вид, что все в порядке.

Справедливо.

— Как долго это продолжалось? Запои? Сейчас он, кажется, в порядке…

— Он уже несколько лет как трезвенник. Когда я поступил в университет, он стал посещать собрания, пытался справиться с этой проблемой. Потом я узнал, что все это происходило благодаря его знакомству с мамой Гвин — она работала в его офисе. Я не знал, что думать. Я был подозрителен, привык опекать отца. Когда у меня появлялось время съездить домой, то целью было проверить, как он. Я не выбирал между ним и матерью и не держу зла. Да, какие‑то ее слова выводят меня из себя. Но если бы она заболела или попала в беду, если бы я правда ей был нужен, конечно, я бы приехал. Но сейчас нас объединяет только ностальгия, а я не сентиментальный человек.

Звучало как предупреждение, и наверняка таковым и было.

— Она к нему хорошо относилась? Я имею в виду маму Гвин.

— Он бы сказал, что да. — Тревис передернул плечами. — Но она почти сразу заболела. Большую часть их брака отец возил ее по врачам, а ее кончина очень негативно повлияла на него. К счастью, у него появилась Гвин — и стала одной из причин оставаться трезвым. И поскольку она могла его навещать, у меня появилась возможность уехать в Нью‑Йорк, но…

Но все это не давало ему повода к кому‑то привязаться. Был ли у него хоть какой‑то положительный опыт в любви? Даже его сводная сестра столкнулась со сложностями, которые снова вынудили его нести ответственность за всю семью.

— Ты переживал за отца, когда мы были женаты?

— Я всегда за него переживаю. И одна из моих защитных стратегий — уйти с головой в работу. По крайней мере, я так думаю. — В его глазах читалась растерянность, словно он жалел о своих словах. — Когда мы поженились, я поставил работу между нами. У меня были высокие цели, и желание проводить с тобой время им угрожало. Но сегодня все совсем иначе, я просто пытаюсь решить некоторые вопросы, чтобы мы могли отдохнуть на Гавайях подольше.

— Правда? — Ее это удивило и тронуло, но она не удержалась от поддразнивания: — Ты хочешь гулять вдоль пляжа, держась за руки?

— В том числе. — Он с насмешливой улыбкой поцеловал ее. Возможно, ему действительно хочется от нее не только секса?

Имоджен едва не расплакалась от мысли, что Тревис хотел отнестись к ней как к важному в своей жизни, но сдержалась и показала на дверь.

— Что ж, тогда тебе пора на работу.

Он украл еще один поцелуй и наконец ушел.