— Достаточно на сегодня, — бросил через плечо Тревис ассистентке, которая безуспешно делала вид, что ее не интересует их с Имоджен шоу. — Упакуйте все.

Он приготовил кошелек и, допив шампанское, попытался снова сосредоточиться на рабочей почте, чтобы не пойти за Имоджен и не завершить начатое.

«Прямо сейчас я тебя ненавижу».

Ставший жертвой собственного либидо, он тоже был настроен по отношению к ней достаточно враждебно.

Эту ночь он практически не спал, пытаясь разобраться во всем, что она ему рассказала, посмотреть на нее с новой стороны. Что изменилось бы, расскажи Имоджен раньше? Его злило, что у него даже не было возможности это узнать.

А потом она начала пререкаться с ним по каждому поводу: от поездки в Чарльстон до малейшей покупки.

Джинсы, которые подчеркивали ее формы, не помогли успокоиться. Как и голые колени, торчавшие из‑под юбки, когда Имоджен сидела рядом с ним в машине, или вырез нового платья, так подчеркивающий ее декольте. Все это возвращало к воспоминаниям о прошлой ночи, когда ее тело было так близко от него.

Возбуждение только усилилось, когда Имоджен вышла в этом платье, делавшем ее кожу кремовой, волосы блестящими, а глаза бездонными морями. Она казалась в нем такой тоненькой и хрупкой, что он едва не потерял голову.

Вежливость? Что угодно, но нет. Только животные инстинкты и страх, смешанные с эмоциями, в которых он не мог разобраться.

— Я готова. — Опоясанная золотым обручем талия казалась неправдоподобно узкой, вместе с бледностью лица напоминая, что Имоджен все еще больна.

Он ждал непокорности в глазах и саркастических взглядов, но на ее лице было только напряжение, да губы припухли от поцелуя. Она слабо улыбнулась владельцу магазина:

— Спасибо за помощь. Я подожду в машине.

Тревис оставил водителя разбираться с пакетами и сел рядом.

— В какую игру мы играем теперь? Молчаливое наказание?

— С чего ты это взял? — Она стиснула лежавшие на коленях руки и смотрела прямо перед собой — воплощенная вежливость.

— Ты злишься, что я тебя поцеловал?

— Конечно нет. — Безэмоциональный тон провоцировал едва ли не сильнее, чем открытая агрессия. — Ты просто показал, что тебе дозволено делать со мной все, что вздумается.

Эти слова тряхнули его сильнее, чем захлопнувшийся багажник, в который водитель убрал вещи.

Когда тот открыл дверь, Тревис буркнул:

— Дайте нам минуту.

— Конечно, сэр. — Водитель отошел на тротуар, отмахнувшись от стайки фотографов, которые преследовали их с самого утра.

— Тебе не понравился поцелуй? Я взял его силой? Ты это хочешь сказать? — Напряжение сковывало его.

— Разве важно, нравится мне или нет? Ты ведь об этом пытался мне сказать? Все твои действия — ответ на то, что я уже сделала и продолжаю делать с тобой. Наказание. — Ее голос дрожал, а костяшки побелели, но она заставила себя расслабить руки и медленно выдохнуть. Казалось, она переживает что‑то невыносимо болезненное.

— Это не было наказанием, Имоджен. — За исключением «прямо сейчас я тебя ненавижу». — Тебе понравилось?

Неужели он так сильно ошибся, решив, что оба они испытывали страсть?

— Да. — Голос выдавал, насколько сильно. — Ты мог взять меня прямо там, в центре магазина. Ты это хочешь услышать? Это делает тебя счастливым? Когда будет достаточно, Тревис? Насколько сильно ты хочешь меня унизить, чтобы возместить нанесенный мною ущерб?

Когда она наконец посмотрела на него, в ее глазах сверкали слезы ярости. Тревис почувствовал болезненный укол совести.

— Я не хотел тебя унизить.

— Хорошо. — Имоджен снова стиснула руки. — Просто объясни мне правила, и я перестану их нарушать. Покаяние того не стоит.

— Это не было… — Он резко развернулся к ней, и она сжалась. — Я не собираюсь тебя бить!

— Я и не думала. — Имоджен продолжала оставаться максимально сгруппированной.

Тревис провел рукой по лицу, давая себе время немного прийти в себя, а мозгу — продумать стратегию борьбы. Он все еще не понимал, как обойтись с тем, что она ему рассказала об отце. Раньше она ничего не говорила о его жестокости; сложно поверить, что она так сильно старалась завоевать расположение мужчины, поднявшего на нее руку. Возможно, ее отец действительно был просто несчастным человеком, способным на приступы бешенства, но Имоджен эмоциональна. Могла ли она преувеличить, пытаясь заслужить сочувствие и прощение? Она сделала все, чтобы теперь он ей не верил.

Но оборонная реакция была явно инстинктивной, ужас вынудил ее сжаться.

— Он бил тебя? Твой отец?

— Нет.

— Имоджен.

— Перестань так произносить мое имя.

— Это твое имя.

— И ты обращаешься ко мне так, словно я глупая и непонятливая и тебе невыносимо со мной разговаривать. Не обязательно использовать кулаки, чтобы причинять боль людям, Тревис. — Локти прижаты к ребрам, все тело напряжено, словно она в любой момент готова сорваться с места.

«Утонуть должен был последыш».

Не хотелось верить, что отец был настолько жесток. Ведь тогда тот факт, что он заставил ее вернуться к нему, представал совсем в другом свете. Именно заставил. Тревис чувствовал, как вина сжигает его сердце.

— Просто скажи правила, и я буду им следовать. Не противоречить тебе на глазах у всех. Носить то, что ты мне купил. Что еще?

— Имо…

Она поморщилась, и Тревис попытался максимально смягчить тон и скрыть ярость, в которую она его приводила.

— Это не тест. Не теннис. Я не пытался выиграть у тебя очко тем поцелуем. — Почти правда. Он просто хотел знать, была ли связь между ними настоящей или вымышленной.

— Не важно, что я сделаю или не сделаю, ты найдешь, в чем меня обвинить. Ну хотя бы дай мне шанс на выигрыш, потому что я не могу жить, когда меня все время тыкают носом в угол. Ты хочешь, чтобы я вела себя так, будто мы любим друг друга? Это я должна делать?

Он вздохнул, и Имоджен отвернулась.

Серьезно? Она настолько чувствительна, что даже вздох воспринимает как удар плеткой?

— Имоджен. — Ему удалось произнести это мягко, но вот коснуться ее он не рискнул. Сочтет ли она этот жест проявлением агрессии? Сочувствия? Никогда в жизни он не думал, что может причинить ей боль. Не такую сильную.

— Ты ждешь, что я займусь с тобой любовью? — Слезы в ее голосе причиняли боль уже ему.

— Нет. — Просто хочет. Как вообще получилось, что они об этом говорят?

— Потому что не знаю, как сделать это занятие «интересным»? Я пыталась помочь отцу. Забота о нем стала полноценной работой по совместительству с основной. Вот почему я ни с кем больше не спала. Нет, пару раз я ходила на свидания, но все заканчивалось совместным ужином. Так что да, это долгий период, и поэтому я так сегодня отреагировала, понятно?

Он понимал, что она просто пытается его задеть. И ей это удалось.

— Я не приспособлена к обычному сексу. Не знаю почему. Это всегда меня беспокоило.

Каждое сказанное ею слово вызывало в нем пожар.

— Но почему тебе хочется быть искусной в обычном сексе?

— Потому что было бы здорово чувствовать с кем‑то связь без боли.

— Если ты хочешь сказать, что я был слишком груб, я…

— Заткнись, Тревис. Ты не хочешь со мной секса. Хорошо. Ждешь ли ты, что я заплачу за эту одежду? Вот почему я все время спрашиваю…

— Нет. Тебе нужна одежда. Хватит спрашивать меня, чего я жду. Я жду, что ты позволишь мне помочь тебе снова встать на ноги и не оказаться в беде. Я жду, что ты позаботишься о себе и будешь есть, когда голодна, высыпаться и принимать таблетки. И если я кажусь невыносимым и разозленным, так это потому, что не могу поверить, что ты дошла до такого дна и не позволяешь помочь тебе оттуда выбраться.

Его резкий тон явно задел ее, но с губ уже срывался очередной резкий ответ.

— Не хочу, чтобы ты злился на меня еще сильнее.

— Что ж, тогда можешь выполнить мою следующую просьбу. Скажи, сколько ты должна, чтобы я об этом позаботился.

— Нет. — Костяшки снова побелели.

— Мне звонили коллекторы. С этим нужно разобраться.

— Ты не несешь ответственности за мои долги! Уж точно не за те, что оставил мой отец.

— Их не волнует, кто платит, главное — получить деньги. — Пытаясь удержать на плаву бизнес отца, он хорошо разобрался, как работают экономические стервятники. — Мы можем упростить задачу или усложнить, Имоджен. Упростить — означает, что ты дашь мне список, и мы его обнулим, быстро и аккуратно. Чем дольше ты откладываешь, тем хуже это становится.

— Я не…

— Это как долговые часы. Пока мы болтаем, они продолжают наматывать круги.

— Ладно! Мне нужно будет выйти в Сеть, когда мы вернемся в квартиру, но можем сперва съездить в одно место? Хочу тебе кое‑что отдать. По крайней мере, это я смогу сбросить со своей совести.

— Что?

— Твои кольца.

— Я не считала себя в достаточно отчаянном положении, чтобы их продать. — После этих слов они ехали в полном молчании. Было слышно, как Тревис думает. Вспоминает ту маленькую комнату в доме, пропахшем кислыми щами. Если это не отчаянное положение, то что тогда?

Имоджен переживала, что Джоли не будет дома. Тревис тогда снова выйдет из себя; но и сказать, что без старого мобильного телефона с его контактами она не может связаться с Джоли, Имоджен не могла — Тревис слишком упивался своей ролью спасателя.

К счастью, Джоли ответила.

— Это Имоджен.

— Я как раз гадала, вернешься ли ты. Входи.

— Кто это?

Они поднимались по лестнице старого, но опрятного дома в Бруклине, бывшего особняка. Аромат пряностей на лестнице напоминал о надвигающемся Рождестве.

— Одна из редакторов отца. Много лет была на фрилансе и, после того как корабль потонул, снова работает на себя. Когда отец умер, она прислала соболезнования, но с тех пор мы мало общались.

На третьем этаже их уже ждала коренастая седовласая женщина с мальчишечьей стрижкой. Казалось, она родилась в очках и с сигаретой.

— Как ты, малышка? — Чуждая сантиментов, она при этом была надежным товарищем.

Имоджен представила их с Тревисом друг другу.

— Значит, архитектор? Утром я увидела ваши имена в газетах и откопала твою статью о нем.

— Что? Зачем? — Правильнее спросить, как.

Студия Джоли чем‑то напоминала дома из шоу о тех, кто ничего не выбрасывает. Многочисленные папки не вмещались в шкафы и валялись повсюду, записные книжки на кухонном столе перемешивались с вырезками. На некоторых бумагах виднелись следы от чашки, а вместо письменного стола ей служил компьютер, на котором горой возвышались тетради, папки и пепельницы. И все это в завеси сигаретного дыма.

— Немного витиевато. — Джоли вытащила из‑под компьютера несколько страничек и протянула Имоджен. — Но цельно. Он должен был сохранить это на память.

— Не‑нет…

— Спасибо. — Тревис взял бумаги и сложил их вдвое.

— Тревис. — Имоджен попыталась забрать страницы.

Проигнорировав ее, он сложил их еще раз и запихнул в карман пиджака.

— Если не возражаешь, я хотела забрать кольца.

— Они в сейфе. На кого ты сейчас работаешь?

— Я больше не пишу, мне пришлось продать компьютер.

Тревис нахмурился, и Имоджен пожала плечами.

— Все равно его бы украли. А так хоть немного наличных.

— Поэтому кольца здесь? Тоже чтобы не украли?

— Я начала оставлять их у Джоли, еще когда работала в офисе, чтобы отец не увидел. Он бы велел мне продать их.

Джоли порылась внутри и вытащила заклеенный конверт с надписью «Собственность Имоджен Гантри».

Имоджен раскрыла конверт и, подождав, пока Тревис с неохотой подставит ладонь, вытряхнула туда кольца. На одном ограненные бриллианты образовывали знак бесконечности, на другом — обрамляли крупный камень.

Она любила эти кольца. Любила и поэтому не смогла заставить себя продать их, несмотря на обстоятельства. И теперь было больно возвращать их мужчине, который когда‑то их подарил. Она не могла коснуться их, не могла смотреть на них слишком долго. Иначе она бы заплакала.

Красота тут ни при чем. Они великолепны — да, но гораздо важнее их значение. Как в сказках, они стали символом вечной любви, такой же чистой и яркой, как и волшебной. Иногда она не могла избавиться от мысли, что, возможно, главной ошибкой было снимать их, скрывать ото всех и надевать только в квартире Тревиса. Может, носи она их постоянно, заклинание бы сработало.

А может, это все богатое воображение.

Она протянула разорванный конверт Джоли.

— Я была бы благодарна за работу, если у тебя есть. Рекламные объявления, что угодно.

— Напиши мне.

— Спасибо.

Тревис заговорил только в машине.

— Ты говорила, тебе не на кого положиться.

— А что, похоже, что у нее стабильный доход или диван, на котором я могу поспать? Она очень независима и в жизни не подумает попросить кого‑то о чем‑либо. Ну разве что как я сейчас — о работе. Если бы я попросила у нее денег, она сказала бы продать кольца — а я не хотела.

Он убрал их в карман и теперь задумчиво прижимал палец к губам.

— Объясни мне это еще раз.

Его подчеркнутое спокойствие раздражало.

— Пока они у меня были, у меня оставалось ощущение, что мне хоть что‑то принадлежит. Что я не ноль на палочке. К тому же от их продажи мало что изменилось бы, так зачем?

Он изучал ее лицо, взвешивая каждое слово. Только сейчас Имоджен поняла, как сильно ей действительно нужна была эта ниточка связи с ним.

Она решила поменять тему, пусть даже это и означало попросить о новом одолжении.

— Мне бы помогло… — Она сжала руки на коленях. — Ну, если ты правда хочешь помочь, мне бы помогло, если я смогла бы пользоваться компьютером. Фриланс меня очень поддерживал, просто я не успевала сбежать в библиотеку с других работ. В половине случаев я недостаточно быстро отвечала на сообщения и узнавала, что работу уже предложили кому‑то другому.

Он замешкался, но кивнул.

— Я куплю тебе ноутбук.

— В качестве займа. Пожалуйста.

Ничего не ответив, он полез в карман — но не за мобильным телефоном, а за листочками, которые дала ему Джоли.

— Не читай их!

— Но почему?

— Потому что я не хочу ничего знать о твоей реакции.

— А какой реакции ты ждешь? Она же сказала, что все хорошо, разве нет?

— Я писала это, когда между нами было все по‑другому. Я не хочу, не хочу видеть твою реакцию. Отложи их.

— Когда мы познакомились, я подумал, что ты не похожа ни на кого в моей жизни. — Он сложил листы и убрал их обратно в карман. — И я все еще не понимаю тебя.

— Неужели непонятно, что я защищаю себя? Боюсь, что статья покажется тебе слишком льстивой. Ты снова увидишь, какой впечатлительной наивной девочкой я была, и посмеешься надо мной. И если ты хочешь этого, то давай. Читай.

— Могу я тебе кое‑что предложить? Твой отец умер. Тебе больше не нужно принижать себя.

Хороший совет, но все равно это будет унижением. Он поймет, как много значил для нее, и может даже догадаться, как много значит до сих пор. И это сделает еще более невыносимым прервавшийся поцелуй в примерочной. Может быть, он и заслуживает знать, как ей стыдно, но она не была готова признаться, что все еще наполовину любит мужчину, которому никогда не было до нее никакого дела.

— Поэтому твой отец отказался публиковать это? Он думал, ты субъективна?

— Сомневаюсь, что он вообще это читал.

Они пересекли мост и уже приближались к городскому ландшафту.

— Ты должна была рассказать мне, как все плохо.

— Это не важно. — Его слова почему‑то причиняли боль. Может быть, потому, что они сказаны слишком поздно и звучали без особых эмоций. А может быть, она злилась на себя, что не рассказала раньше. — Ничего уже не изменишь. Я справилась с этим.

Он недоверчиво поднял брови.

— Вот почему я начинала заново именно так. Да, сложный путь, но я не хотела ничего из своего прошлого. Ничего, что связывало бы меня с ним. Поэтому я таскала с собой свидетельство о браке. Так я могла хотя бы делать вид, что ношу не его фамилию.

Тревис никак не мог сосредоточиться на работе; он постоянно отвлекался от экрана — и совсем не для того, чтобы полюбоваться на открывающийся вид.

По дороге домой Тревис купил новый ноутбук, который переодевшаяся в колготки и длинный свитер Имоджен забрала с собой на диван. Имоджен немного поерзала, прежде чем расслабиться на диване с мягким вздохом, отозвавшимся у него в сердце.

На колготки она надела белые мягкие носки, которые так и хотелось потискать, словно мягкую игрушку; Тревис с трудом сопротивлялся желанию наброситься на нее, вырвать ноутбук из ее рук и заняться сексом.

У него до сих пор не прошел туман в голове от поцелуя, а кольца и статья в кармане только усилили его. Он вновь и вновь возвращался мыслями к той ночи накануне свадьбы, когда они остановились у ее дома и отправили водителя покурить. Он запустил руку ей под юбку, а Имоджен дрожала от самого восхитительного оргазма, который он наблюдал в своей жизни. Одежда перекосилась, она покрывалась потом, ей не хватало воздуха, а в глазах пылало желание.

В тот момент он был готов на все. На все. С огромным трудом он удержал себя от того, чтобы овладеть ею прямо в машине, и сквозь сжатые зубы выдавил:

— Пригласи меня к себе.

По ее лицу промелькнула едва заметная боль, она прикусила нижнюю губу и опустила глаза.

— Если хочешь.

Они сидели вплотную друг к другу, воздух между ними был заряжен интимностью. Каждая деталь, каждый вздох остались в его памяти, хотя за последние годы он старался не возвращаться к этому воспоминанию. Было гораздо надежнее думать о ней как о первоклассном манипуляторе.

— А ты?

Она придвинулась ближе, чтобы коснуться его губами. Ему так хотелось большего, хотелось доводить ее разгоряченное тело ласками до изнеможения.

— Хочу. — В ее голосе слышалось желание. — Но я думала отложить это до замужества. До мужчины, который… — Имоджен спрятала лицо у него на груди, и он не расслышал продолжения.

Мужчины, который — что? Полюбит ее? Тревис чувствовал себя хозяином, когда клал руку на самые интимные ее места. Иногда он сомневался в ее девственности, но в такие моменты ему казалось, что Имоджен никого не подпускала так близко к себе.

Продолжая заигрывать с ней, он не рассматривал ее девственность как награду — в отличие от ревности, при мысли о том, что она будет с другим мужчиной. Он хотел сделать ее своей — и не только в физическом плане.

Она положила голову ему на руку и посмотрела на него с покорностью и печалью в дрожащей улыбке.

Той ночью он мог настоять на своем, лишить ее девственности и не обменивать ее на кольца. Но Имоджен пожалела бы об этом. Почувствовала бы себя дешевкой, подстилкой на день для Тревиса Сандерса, если бы отдалась до того, как между ними появилась прочная связь.

Тогда его это не устраивало. И он сделал ей предложение выйти за него замуж на следующий же день. Всю ночь он провел за составлением брачного контракта — тогда ему казалось, что он проявил деликатность.

— Вот. — Ее голос вернул Тревиса в реальность офиса, где очередное оповещение уведомило о письме.

Весь последний час Имоджен отправляла ему файлы, ссылки и контакты, а сейчас стояла в дверях кабинета и осматривала его. Эту комнату он использовал редко. Настоящий офис находился в нескольких кварталах отсюда, и Тревис проводил там столько времени, что дома предпочитал расслабляться.

— Ты читал? — Имоджен заметила смятые бумаги на столе.

— Нет. — Он был не в силах сказать правду и обсуждать свои чувства по этому поводу. Лучше перевести тему. — Я общался с юристом. Он сказал, что в списке есть несколько пунктов собственности, за которые ты не должна расплачиваться.

Она поморщилась.

— Да, я должна была нанять юриста, но не перевесила бы его плата то, что он мне сэкономит?

— Увидим. Он готовит тебе на подпись доверенность, в которой ты передаешь его офису право заниматься наследством твоего отца.

— Хорошо. Хочешь, чтобы приготовила что‑нибудь на ужин?

Его что‑то грызло изнутри, но определенно не голод.

«Было бы здорово чувствовать с кем‑то связь без боли».

Разве нет?

— Мы пойдем в ресторан.

— Зачем?

Неужели он не мог позвать ее на ужин без того, чтобы она вспомнила что‑то из прошлого? У него действительно имелись скрытые мотивы, и все‑таки вопрос показался некстати. Его утомляло это постоянное ковыряние шрамов, которые уже должны зарасти. Особенно из‑за болезненных уколов и ядовитых выпадов, которые это все сопровождали. Почему нельзя просто идти вперед?

— Мы же делаем вид, что наша пара снова вместе. По крайней мере, если верить прессе, у нас с тобой новая попытка.

— О, ну удачи!

— Для меня действительно важна картинка, это часть моей личности. Оглянись. Я капитан чистого корабля. Одной из причин, почему мы уехали утром, было то, что за это время горничная протерла мебель и прибрала игрушки. Дети наводят беспорядок, и все, что в моих силах — дождаться, пока они уедут, чтобы снова все убрать.

— Ты что, гиперчистюля? А я‑то думала, ты идеален.

— Хуже. Я перфекционист.

Она на секунду оживилась, но озорная улыбка исчезла с такой же скоростью, как и появилась, и она опустила глаза. Почему? Потому что не была идеальной? Как и он, увы.

— Это мой самый большой недостаток, но я честен. Мама все детство вытирала мне лицо и руки, приглаживала волосы и поправляла галстук.

Имоджен подавила улыбку.

— Хотелось бы посмотреть на фотографию. Пожалуйста, скажи, что это была бабочка.

— Я был таким же аккуратным, как и она. В старшей школе отец сказал, что за каждую хорошую оценку будет давать мне доллар, но моя успеваемость не стала блестящей. Зачем тебе стопка ветхих банкнот, когда уже есть свеженький Бен Франклин?

— Есть и более простые пути к пустому кошельку, можешь спросить у эксперта.

Как же она любит сбивать его с прямой дорожки и затягивать в хаос. Он заставил себя сконцентрироваться на том, что хотел рассказать.

— Я был лучшим легкоатлетом в школе, руководил переговорной командой, играл на саксофоне и организовал ремонтные работы в доме престарелых после того, как его разрушил ураган.

— И встречался с лучшей чирлидершей? — Точная догадка, но он не собирался подтверждать ее.

— По выходным я работал в офисе отца и помогал с контрактами по передаче прав собственности. Ты не имеешь права пропустить хоть одну запятую в них. Два года подряд меня выбирали лучшим учеником. Моя жизнь была безупречной, насколько вообще возможно, меня ожидало блестящее будущее.

Он сглотнул, приближаясь к самой сложной части.

— А потом у матери случилась интрижка. Она разбила сердце отца и оставила меня с клубком слухов, как раз когда я заканчивал старшую школу. Отец едва не потерял бизнес, а мне пришлось отказаться от всех дополнительных занятий, чтобы помогать ему.

Имоджен перестала улыбаться и с сочувствием посмотрела на него.

— Болезнь?

— Алкоголь.

— Мне так жаль.

Ему не нужна ее жалость, это не терапевтическая сессия. Он просто объясняет.

— Оценки ухудшились, меня дважды выгоняли из школы за драки. Я ненавижу сплетни и желтую прессу, Имоджен. И еще больше ненавижу разбираться с последствиями. Чтобы этого не случилось, я предпочитаю контролировать себя и все вокруг.

— Я заметила это. Ты никому не раскрываешь карты, что позволяет тебе всегда быть впереди на один ход.

— Ты знала, что меня это зацепит? Что ты смешала разные игры в одном предложении?

— Ну может, есть игра, в которой используются и карты, и поле. — Воплощенная невинность.

Вот что его так цепляло в ней. Эти поддразнивания. Возможность посмеяться над собой. Вероятно, поэтому он так и не стал преданным ей до конца — не мог подчиниться подобному своенравию, жить в неопределенности с женщиной, в которой нельзя быть уверенным на 100 процентов. В какие‑то моменты ему даже хотелось запереть ее, удержать внутри, но он быстро понял, что это невозможно.

— Ты была права, когда говорила, что я не ждал долговечности от нашего брака.

Она перестала улыбаться и взялась за дверную ручку, словно размышляя о возможности уйти. В помещении было тепло, но Имоджен резко побледнела и прикусила губу.

— После краха родительского брака я не хотел, чтобы на мне было хоть какое‑то пятно из‑за нашего разрыва. — Возможно, он даже спровоцировал какие‑то моменты, чтобы неизбежное наступило быстрее. — Мы очень разные, Имоджен.

— Я неидеальна.

— Ты творческий человек, это неплохо.

— Ты тоже творческий.

— В рамках.

— В правильных рамках.

От ее слов все внутри переворачивалось.

— Но тогда почему? — Она не смогла договорить и отвернулась.

Как художник, он любовался ее красивым профилем, шеей, женственным телом. Тонкая работа. Ей даже не нужно было стараться, чтобы выглядеть красиво. Мысленно он запечатлел ее, чтобы использовать эти линии в работе. Муза. Ему хотелось запоминать и сохранять моменты, которые она создавала; звук ее смеха, аромат в комнате, которую она оккупировала. Занести каждое воспоминание в книгу, хранить их в безопасности. Но он не мог. Не тогда — и уж точно не теперь. Такую женщину невозможно хранить только для себя. Это неправильно.

Со второй попытки, ей хоть и с трудом, но удалось закончить вопрос.

— Почему сейчас ты хочешь показать свою непра вильную бывшую жену публике? Разве не должна я сидеть за закрытыми дверями?

В своей комнате, без ужина.

Ему стало трудно дышать, напряжение росло и заковывало его в броню.

— Ситуация с Гвин произошла, когда я расширялся и залез в долги ради крупного проекта в Южной Америке.

— Собор.

— Католическая церковь, да. Можешь представить, как они были довольны, что моя сестра оказалась в центре скандала с провокационными фотографиями и интрижкой с банкиром. Пожалуйста, никогда не говори ей, насколько плохо все было на самом деле. Ей пришлось гораздо тяжелее, но стало очевидно, что клиентам очень важен мой имидж. Когда закончатся каникулы, я приступлю к завершению проекта на Гавайях. Я не могу рисковать потерей их доверия из‑за личных проблем.

— И ты выбираешь одеть меня понаряднее, следить за моими манерами и прибирать за мной беспорядок?

— Я знаю, что часть этого беспорядка — моя вина, Имоджен.

— Потому что ты не должен был жениться на мне. — Внезапно она резко дернулась и прижала к губам большой палец.

— Ты что, порезалась? — Как? Вот уж и правда ходячая катастрофа.

— Нет. — Она спрятала руку. — К которому часу я должна быть готова?

— Дай посмотреть.

— Я большая девочка и могу решить свои проблемы. — Сделанное под аккомпанемент оповещений от писем от юриста, заявление звучало абсурдно, но она этого не слышала. Или просто сделала вид.

Тревис решил уступить и остался на месте.

— Нас ждут к семи. Пластырь в ванной комнате.

«Тебе идет».

Имоджен едва сдерживалась, чтобы в очередной раз не одернуть платье, продолжая прокручивать в голове его комплимент. Это что, попытка позаботиться о ее хрупкой самооценке? Констатация того, что она идет на поправку и уже не выглядит как смерть? А может, он действительно имел это в виду?

Или проявляет вежливость, и ей действительно идет. Она всегда была симпатичной, а благодаря макияжу и убранным в прическу волосам и вовсе выглядела настолько хорошо, насколько могла. Креповое платье фиолетовых и кремовых оттенков с молнией во всю длину подчеркивало фигуру. На великолепных бежевых туфлях небольшие кристаллики складывались в цветастые узоры, а каблуки сверкали и переливались. Роскошная классика с налетом дерзости.

Ей отчаянно хотелось стукнуть ими друг о друга и проверить — вдруг это решит ее проблемы. С другой стороны, в этом мире, где можно заменить сумочку матери полудюжиной дизайнерских сумок, тоже неплохо. Даже в лучшие дни никогда на ее счете не было столько денег, чтобы купить этот модный клатч, расшитый жемчугом с узорами пейсли и с блестящей застежкой.

Была ли хоть капля эмоций в его голосе, когда он отвесил ей тот краткий комплимент? Или ей так отчаянно хотелось хоть раз не чувствовать вины, что она себе это придумала? Может, он выдавил из себя эти слова? Из жалости? И она в такой яме, что ей этого достаточно?

— Остальные гости уже здесь. Позвольте провести вас. — Официант жестом указал в другую часть ресторана, где из‑за столиков открывался вид на Центральный парк.

— Остальные?

— Мой друг с женой, я пригласил их, потому что они хотят нам помочь.

Нам? Он ее репутации не нанес никакого вреда, это она его вовлекла в эту грязь. Видимо, она пошатнулась, потому что рука Тревиса внезапно подтолкнула ее вперед. Мать тоже так делала, когда хотела, чтобы Имоджен поприветствовала вернувшегося из командировки отца поцелуем и объятиями.

— Ник. Роуэн, — представил Тревис гостей. — Имоджен.

— Гантри, — добавила она.

Ник Маркуссен владел одной из самых больших новостных организаций в мире. Его жена в детстве выступала на сцене и была дочерью известной старлетки британской сцены и фильмов.

— Уоллес Гантри мой отец, Тревис мог не упомянуть об этом.

— Ему и не требовалось. Я знаю, кто вы, и не держу никаких обид. Мои соболезнования.

— Думаю, конкуренция представляет проблему только для того, кто на втором месте.

Ее сухая реплика вызвала удивленный смешок и оценивающий взгляд. Возможно, Ника впечатлило, как высоко она поставила отца, — он был далек и от второго места; пока Маркуссен‑медиа осваивали онлайн‑платформу и достигали в этом серьезных успехов, он писал крамольные статьи в их адрес. У Ника был повод позлорадствовать, но он предпочел сменить тему.

И все же Имоджен продолжала держаться настороже, практически не прикасалась к вину и фильтровала каждое слово — и совсем не из‑за гостей. Они были остроумны и расслаблены и явно влюблены, обсуждали своих детей и то, что казалось настолько идеальной жизнью, что сердце Имоджен сжималось от зависти.

Нет, в напряжении ее держало то, что Тревис словно проверял ее; на каждой ее фразе он смотрел на нее так, будто исследовал под микрос копом. Как всю жизнь за ней наблюдал отец. Возможно, и в период брака она бы это почувствовала, появляйся они на публике. Но тогда они проводили время только вдвоем, и ей казалось, что можно быть собой, что ее принимают такой, какая она есть.

Но только казалось. Сейчас она чувствовала, что, несмотря на всю ее честность в последние два дня и готовность брать на себя ответственность, этого недостаточно. И это вместе с тем, как реагировало ее тело на Тревиса, доставляло настоящие мучения.

Они приступили к десерту, когда Ник внезапно процитировал статью Имоджен.

— Что?

— Ты не сказал ей, что прислал мне статью?

Тревис криво улыбнулся.

— Ты сказал. — Она изо всех сил держала лицо. — А он нет.

Она быстро сменила тему и за разговорами об их доме в Греции смогла продержаться до конца ужина. Весь путь до дома они молчали, воздух вокруг был пропитан ее злостью. У лифта Тревис заговорил.

— Я отправил ее ему, потому что думал, что она очень…

— Меня не волнует, что ты думал. Ты солгал.

— О том, что читал? Или о поводе пригласить тебя на ужин?

— Оба раза.

— Послушай, я отправил ему эксклюзивный материал — пресс‑релиз о нашем воссоединении. В качестве ответного жеста он предложил встретиться парами. Это же открытое заявление, что любые выпады против меня будут иметь последствия.

Двери лифта открылись, и она направилась прямо по ступеням в свою комнату, но дверь закрыть не успела — Тревис вошел сразу следом.

Имоджен отшвырнула дорогущий и практически пустой клатч — самый большой футляр для помады в истории аксессуаров — и скинула свои невероятно дорогие туфли, не задумываясь об их качестве.

— Ну а поскольку мы с ним говорили о тебе, я отправил ему твою статью с просьбой показать редакторам и разобраться — можно ли ее где‑то разместить. Ты ведь хотела вернуться к журналистике.

— Так это не работает, Тревис. Писателей пруд пруди, свое место нужно завоевать. Неужели друзья присылают наброски, сделанные женами, чтобы тем не приходилось участвовать во всеобщей битве ручек и клавиатур? Нет, они вместе со всеми взбираются по карьерной лестнице.

— Ты уже заплатила сполна, почему ты злишься? Ему понравилось.

— Отлично! Но что произойдет, если он даст мне работу? Кому я буду должна за это? — Она ударила кулаком воздух с такой силой, что ударилась локтем. — Снова тебе?

— Только себе, потому что это хороший материал. — Он казался искренне удивленным. — Продуманный, интересный и содержательный.

— Меня не волнует твое мнение.

— Но почему, черт возьми?

— Потому что тогда тебя не волновало, что я о тебе думаю. А сейчас уже я не хочу знать, что ты считаешь те чувства эксцентричными и пафосными.

Внешне он казался абсолютно невозмутимым.

— Я не считаю их такими. Боже мой, Имоджен, я думал…

— Мне плевать! Я честна с тобой каждую секунду. — Слезы уже невозможно было остановить. — У меня не осталось никакой гордости, никаких защит, никакого достоинства. Я все потеряла и завишу целиком и полностью от тебя. А ты солгал. Я спросила, читал ли ты статью, и ты солгал.

Свет горел и в комнате, и в коридоре, им обоим было некуда спрятаться. Тревис отвел глаза.

— Неужели я не заслужила честности?

Он ответил не сразу, слова давались ему с трудом.

— Когда я читал, казалось, что мне заглянули в душу.

— При чем тут ты? Это мои дурацкие чувства оказались на виду, не твои.

— Я вспоминал твой восторг и энтузиазм. Как ты подбадривала меня. Это поддерживало и льстило, да. Ты смогла поймать мои чувства. Мою страсть и надежды на будущее. На свою компанию. Было дискомфортно оглядываться назад, в основном потому, что теперь я смотрю на мир немного иначе. Стал циничным, ориентированным на бизнес. Я словно читал письмо от самого себя, напоминание, почему я решил расти, на что я надеялся. И грустно видеть, как далеко я от того места, где хотел оказаться.

Ей хотелось расспросить об этом месте, но она предпочла задать другой вопрос.

— Ты солгал, потому что не хотел говорить мне это?

— Я не так быстро разбираюсь во всем, как ты. Мне нужно время. Но если хочешь правду, Имоджен, моей первой мыслью было поблагодарить тебя за то, что ты запечатлела то время моей жизни. Я снова почувствовал вдохновение.

Впервые с их новой встречи она почувствовала, что ей тоже есть что предложить.

— С другой стороны, для меня это стало легким пинком. Я понял, почему в последнее время не совсем доволен своей работой. Я забыл о страсти, которая в первую очередь и привела меня в архитектуру. Так что да, я солгал тебе, потому что в тот момент обдумывал прочитанное.

Имоджен тоже не знала, как быть с этой информацией. Ей было приятно, она чувствовала душевный подъем оттого, что хоть как‑то смогла ему помочь. Но привычный сарказм взял верх.

— Я должна извиниться или сказать «на здоровье»?

— Можешь сказать «на здоровье». — Он был так непривычно искренен, что это сбивало с толку. — И «спасибо», потому что я отправил статью Нику, хотя для меня это все равно что расписаться в своих ошибках. Но я знал, что это отличный пример твоих способностей, и не хотел встать на пути у твоей возможности получить работу, к которой лежит душа. Но я преследовал и собственные интересы. Ник поможет тебе, и при этом наша история не появится на каждом столбе.

— О. — Она все еще закрывалась руками, но держалась не так напряженно. Страшно было признаться в своих чувствах. Гордость? — Как мило. Спасибо. Но пожалуйста, не лги мне больше. Это расстраивает.

— Правда? А я и не заметил.

Она выдавила из себя улыбку и опустила глаза.

— Я очень ценю все, что ты для меня делаешь. Но мне сложно это признать. И если я огрызаюсь, то именно поэтому. Не хочу больше быть человеком, которого терпят.

— Ты не такой человек.

— Ты это делаешь не по дружбе или симпатии, Тревис. — Она просто констатировала это как данность, не как что‑то, расстраивавшее ее. — Это долг, потому что когда‑то мы были женаты. Вот и все.

А вот то, что он не стал спорить, причинило ей боль.

— Я бы не стал помогать, если бы считал, что ты не стоишь усилий, Имоджен.

Сердце стучало все сильнее, пока она пыталась осознать его слова.

— Ты сказал мне правду?

— Да.

Имоджен так переполняли чувства, что на благодарность сил уже не осталось.

— Если не возражаешь, я бы приняла таблетки и легла спать. Мой начальник строго за этим следит.

После секундного колебания Тревис кивнул и вышел, а Имоджен еще долго сидела с закрытыми глазами, и по щекам ее катились слезы.