Тревису их разговор тоже не доставил удовольствия. В какой-то момент в ее глазах было столько боли, что он испугался, что она уйдет, и собрался удерживать силой.

Пусть даже отпустить было бы лучшим вариантом для обоих. Да, он бил ниже пояса, но ее реплики по поводу выплаты долга через секс попали в больное место. Как и обвинения в расчетливости и скаредности.

Правда ли это?

Нет, конечно, он не рассматривал брак как таинство. Люди разводятся, как развелись его родители. Этот опыт научил его всегда думать о возможных вариантах развития событий — еще на моменте предложения руки и сердца.

«Мой уход нанес удар твоему эго».

Да, к этому он не был готов. Тревис продолжал — и похоже, это длилось до сих пор — хотеть ее физически. Но ни за что на свете он бы в этом не признался.

Один возлюбленный? Серьезно? Нет.

Допустим, он поверит, что неразборчивой в связях она не была. Но единственный? Эту ложь пережить сложнее, чем всю остальную. Словно она знала, куда бить — и била прицельно.

Он не мог ей верить, но во всем сегодняшнем разговоре сильнее всего его задели слова, что он был ее единственным мужчиной. Если это правда… Нет, невозможно.

Зазвонил телефон — друг увидел новости в Сети и захотел узнать, как все обстоит на самом деле. Только теперь Тревис начал понимать, во что ввязался. Делать вид, что очарован своей бывшей женой. Впрочем, уж лучше это, чем дать ей снова разрушить собственную жизнь, а заодно и его.

Один возлюбленный.

Ну почему так хочется в это поверить?

Тем временем водитель привез лекарства, а Гвин, зевая, спустилась на кухню.

— Не стоило пить кофе. Витто заснул, а я никак не могу, так что займусь ужином. Я оставила платье для Имоджен в твоей комнате. Она еще здесь?

— Да, в ванной.

— Она останется на ужин?

— Да.

— Ты говорил с Генри? — спросила Гвин, вынув овощи из холодильника.

— Да.

Она в отчаянии посмотрела на него.

— Когда произошла вся эта ситуация с фотографиями, ты был так зол, что даже не разговаривал со мной. Ты знаешь, что, если тебе что‑то нужно, я готова помочь?

— Я всегда благодарен за ужин.

Она закатила глаза, но он действительно предложил им переночевать здесь, а не в отеле, в том числе потому, что только благодаря ей в его жизни иногда появлялась домашняя еда.

А ведь Имоджен хорошо готовила, из‑за этого он и предпочитал оставаться дома. Да и снова одеваться после секса? Сегодня был едва ли не первый раз, когда, зайдя с ней в дом, он не избавился от всей одежды за пару секунд.

Гвин принялась нарезать чеснок и травы.

— Если хочешь, мы можем задержаться и я пройдусь с ней по магазинам.

Когда Гвин с матерью переехали к отцу, Тревис отнесся к ней с подозрением. Только потом он понял, что за лощеной внешностью скрывается золотое сердце. Она была так предана семье и так хотела, чтобы все были связаны друг с другом, что каким‑то образом вынудила его подружиться и с мужем и с детьми. Он очень тепло относился к ней.

И именно поэтому не хотел, чтобы ей было больно.

— Не привязывайся. Она здесь ненадолго, просто чтобы не было большой шумихи.

— Но я хотела это сделать ради тебя.

— Никогда не жаждал брака и детей.

— Четыре года назад Витто сказал бы то же самое. Мы тоже просто хотели разобраться с последствиями.

— Витто не знал, с кем имеет дело. Имоджен не такая милая, как ты.

Гвин улыбнулась, но ее улыбка погасла, едва она посмотрела за спину Тревиса. Имоджен. Она вернулась на кухню ровно на его последних словах.

Свитер Гвин висел на Имоджен мешком. Невыносимо. Полное несовпадение с миром Тревиса. И так всегда — всю жизнь она пыталась занять место, которое ей не принадлежало. Белая ворона в семье, чужак в толпе друзей, образование по выбору отца и муж, стыдящийся собственного брака. Невозможно спуститься вниз и притворяться хорошей женой во время ужина с его семьей.

Ей было уже настолько все равно, что она стянула платье и забралась в кровать Тревиса, не заботясь о том, что он подумает. Решит, что это банальная и скучная попытка его соблазнить? Начнет бросаться обвинениями?

Ну нет, хватит ей нотаций.

Она свернулась калачиком и закуталась в одеяло. Подступающие слезы мешали собраться с мыслями, разобраться, что делать дальше. Как снова встать на ноги, чтобы выбраться отсюда.

Она не считала себя плохим человеком, но слепой оптимизм приводил ее к глупым ошибкам. А ведь считается, что эта черта характера не загоняет вас в такую глубокую яму. Нечестно.

Не должно было быть так сложно… забраться в комнату Джулианны.

Она была очень голодна. В животе урчало, но папочка с руганью запер дверь и приказал сидеть внутри. Ей так хотелось выбраться; попросить Джулианну принести немного хлеба. Или заплести косу, от этого всегда становилось легче. Ей было так грустно. Одиноко. В доме нельзя бегать, но он сказал поспешить, а она забыла свою резинку для волос. Отец ненавидел, когда волосы падали ей на лицо. Говорил, что так она похожа на пугало.

Она слышала их разговор с мамой — мама плакала, а он кричал все громче:

— Я же говорил тебе!

Пауза.

— Зачем она вообще только появилась!

Она не знала, почему он ее не хотел. Слезы уже невозможно было удержать, и Имоджен зарылась лицом в подушку, чтобы он не слышал всхлипываний. Если отец подойдет к двери и услышит плач, ей придется просидеть здесь еще дольше. Она сможет выйти, только если будет хорошей девочкой.

Если бы только здесь была Джулианна.

Как по волшебству, ее обняли теплые руки.

— Ш‑ш‑ш.

Это были не мягкие тонкие руки ее сестры, но чьи‑то другие, горячие и мускулистые. Те, в которых она чувствовала себя еще более безопасно.

— Тревис.

На мгновение Имоджен показалось, что ей просто приснился кошмар. Кошмар, в котором они с Тревисом ужасно поссорились, и ей пришлось вернуться к отцу. Ей было так хорошо рядом с ним, хотелось прижаться ближе, слиться с ним в единое целое. Она провела рукой по его животу, но внезапно он отстранился.

— Не надо.

Она мгновенно вернулась в реальность и откатилась, пытаясь выбраться из запутавшихся простыней. Возбуждение смешивалось со злостью и осознанием, что она проснулась в кошмар, а не от него.

— Тебе плохо? Ты дрожишь.

В ответ на его прикосновение она встала, прикрыв локтем грудь, и попыталась в темноте нашарить больничную одежду.

— Куда ты?

— Я голодна. — А еще ей хотелось сбежать от него, чтобы собраться с силами и справиться с разочарованием. За время брака он всего пару раз ее успокаивал и занимался любовью так, что она чувствовала себя защищенно и спокойно. Не то что сейчас, когда он отталкивает ее, будто ядовитую змею.

Тревис последовал за ней, не потрудившись надеть рубашку. Как же сложно не смотреть на плавные линии его грудной клетки, проглядывающую на подбородке щетину.

Имоджен взяла йогурт и насыпала в него мюсли; Тревис налил в стакан воды и протянул ей таблетку. Первую она выпила еще до того, как пойти переодеваться, но потом уснула и пропустила следующий прием.

— Хочешь бутерброд? Могу подогреть.

— Этого достаточно.

Он коснулся пальцами ее щеки, и она отшатнулась; даже легкое касание прожигало до самого сердца.

— Проверяю, нет ли температуры.

— Я в порядке. — Она убрала волосы с шеи, все еще мокрой после сна.

— Мне не стоит спрашивать, что происходит?

— Притворяюсь, чтобы ты меня пожалел. Не верь мне.

Тревис еле слышно выругался и отошел к окну, из которого открывался вид на заснеженный бассейн. В тускло освещенной кухне его силуэт выглядел таким сильным и красивым, что захватывало дух.

— Ты когда‑нибудь рассказывала о том, что с тобой происходит? — Его тон смягчился.

— Зачем?

— Чтобы это перестало происходить.

— Я посплю здесь, чтобы не будить тебя.

— Дело не в этом. — Он повернулся к ней. — По голосу слышно, что тебе больно. Ты просыпаешься, и твое сердце колотится как бешеное. Вряд ли тебе это нравится. Может, если ты расскажешь, твое сознание перестанет запускать монстров в твои сны.

— Это воспоминания.

После паузы Тревис осторожно спросил:

— О монстре?

— Меня не насиловали, не бойся. — Она наклонила тарелку и соскребла остатки йогурта. — Просто дурацкий день из моего детства. Но иногда, если я не просыпаюсь сразу, то успеваю увидеть Джулианну. Это того стоит.

— Твоя сестра? Которая умерла? — Его голос звучал почти что мягко.

— Да.

— Почему ты не рассказывала раньше?

— Я не хотела. Мне нравилось, когда ты жалел и обнимал меня, это было мило. Но я боялась, что, узнав правду, ты отправишься к моему отцу.

— Почему?

Только запив таблетку, Имоджен поняла, как сильно ей хотелось пить. Она убрала грязную посуду в раковину и, налив еще воды, развернулась лицом к Тревису.

Осмелится ли она открыть самый темный шкаф в своем сердце и показать самый ужасный скелет? От чувства собственного достоинства — единственное, что еще хотелось защищать, — ничего не осталось. А отца, чтобы сделать все хуже, здесь не было.

— Не забывай, что, когда мы поженились, мне было двадцать. С тех пор я повзрослела и поняла, что отец не был человеком, ради которого стоило так переживать. Но тогда я все еще думала, что у меня есть шанс. Не была готова разрубить пуповину.

— Какой шанс?

— Что он полюбит меня. — Она сделала глоток, пытаясь избавить от напряжения, сковавшего горло. Впервые она сказала это вслух. То, что жило внутри, теперь стало реальностью. Признанием. Фактом. В голове бились его слова: «Имоджен. Глупая девчонка. У многих подростков проблемы с родителями».

— Отец ненавидел меня, Тревис. Ненавидел.

— Почему? — Он разговаривал с ней слишком спокойно, словно был уверен, что она драматизирует.

— Спроси у него. Я пыталась узнать — может, у мамы была интрижка? Может, я не его ребенок и поэтому он меня не принимает? Но нет, отец просто меня не хотел.

— Он это сказал? Тебе в лицо?

— Да. Брак моих родителей представлял собой сделку, и он согласился на Джулианну, так как хотел наследника. Но исключительно одного. А маме хотелось, чтобы у Джулианны была сестренка или братик, хотелось еще одного ребенка. Она даже пыталась спорить по этому поводу. Переубедить его не удалось, но она все равно перестала пить таблетки и забеременела. Когда он узнал, все его внимание сосредоточилось на сестре — и с моим появлением на свет ничего не изменилось. Мне кажется, что такая открытая ненависть ко мне стала способом наказать мать за непослушание.

— Это тот отец, который потратил все мои деньги?

— Ты имеешь право негодовать. — Она пыталась залить водой бушевавший внутри пожар, но не получалось. — Уверена, мама не обрела покоя от всей этой истории.

— Но почему ты?

— Пыталась заслужить любовь отца? Потому что я была его ребенком. Он должен любить меня. Разве не так это работает? Но нет. Почему, я не знаю. Почему ты не полюбил меня? Я плохая? Меня невозможно любить?

— Имоджен. — Он протестующе поднял руку.

— Не переживай по этому поводу. — Ему не стоило стыдиться слов, сказанных Гвин. — Может, меня и правда невозможно любить. Виной этому его гены. Он не знал, как можно быть другим, не знаю и я. Я пыталась быть как Джулианна. Она была такой хорошей и милой. Он любил ее. Все любили. Я любила. Ты бы полюбил.

Она заглянула в холодильник и вытащила оставшиеся с обеда яблоко и сыр.

— Он пил?

— Нет, просто был несчастным и жестоким мерзавцем. Запирал меня в комнате и оставлял без ужина, чтобы я не появлялась у него на глазах. Если я разговаривала слишком громко, или у меня на одежде были капли дождя, или я получала оценку лучше, чем Джулианна, он показывал на лестницу. Я была умнее ее. Намного. Ей сложно давалось чтение, и иногда я делала за нее домашнюю работу. Думаю, в этом тоже была причина его злости. Ему нравилось быть лучше всех. Я же всегда возвращалась, чтобы пошутить или спросить что‑то еще. Если он не знал ответа или я смеялась, он думал, я пытаюсь выставить его на посмешище.

— Ты должна была сказать мне.

— Зачем? Что бы ты сделал? Приказал полюбить меня? Когда мама и Джулианна умерли, я уже понимала, что все впустую. Просто не была готова это признать.

Она надавила на свой бутерброд, расплющив его до толщины бумаги. Сделала с ним то, что когда‑то сделали с ее сердцем.

— Хочешь знать, что он сказал, когда полиция пришла в дом?

— Наверное, нет.

Не в силах встретиться с ним взглядом, она сосредоточенно собирала крошки с тарелки. Это воспоминание по‑прежнему обрушивало на нее лавину стыда и выбивало почву из‑под ног, было очень сложно сказать о нем вслух. Сложно, но необходимо.

— Он уже злился. Ему пришлось забрать меня с танцев, потому что мама не приехала. Потом мы узнали, что машину занесло на дороге, и они с Джулианной упали в реку. Полиция нашла их через несколько часов. Я должна была быть в своей комнате, но когда услышала стук в дверь, то высунулась — думала, вдруг это они. Я слышала все. Отец поблагодарил их и закрыл дверь. Когда он увидел меня, то сказал: «Утонуть должен был последыш».

— Это правда? — Тревис сжал кулаки с такой силой, что она со своего места видела вздувшиеся вены.

— Так он отреагировал. — Она охрипла. — Я не могла даже осознать произошедшее, а он просто отправил меня в свою комнату. И до похорон заперся в кабинете.

Она так нуждалась в Джулианне, но обнять ее могла только горничная.

— Мне было одиннадцать, самый возраст, чтобы поверить — если я приложу достаточно усилий, он изменится и научится заботиться обо мне, раз только я у него и осталась. Я очень старалась в школе, тусовалась с избалованными детьми из обожаемых им семей. Ни с кем из них мне не удалось найти ничего общего, но я старалась. Поступила на журналистику, хотя мне ближе наука. Все профессора говорили, что я слишком витиевато пишу. Я писала для загнивающего папиного дела, но даже тогда он отдавал мне какие‑то ерундовые темы и печатал, только если у него не было другого выхода. Ты думал, я интервьюировала тебя для отвода глаз, просто чтобы заманить в ловушку? Но я увидела в тебе восходящую звезду. Мой текст получился хорошим, но отец в последнюю минуту его исключил. Ради тебя я попыталась продать его конкуренту — отец устроил скандал. Мы часто скандалили, я говорила ужасные вещи и сбегала. И всегда возвращалась. Говорят, что сумасшедшими можно назвать людей, которые продолжают поступать как обычно и ждут, что что‑то изменится. Подпишусь.

Она машинально съела корочки, которые раньше отрезала, так как не любила их.

— И когда мы поженились, я уже была сыта по горло. По сути, сбежала из дома в надежде на светлое будущее. Зачем мне он, если у меня есть ты, правда? А потом я поняла, что тебе наплевать, что ты женился на мне ради моей девственности. Уж лучше тогда было вернуться к знакомому злу. По крайней мере, у меня было что‑то, что он хотел. Я надеялась спасти его компанию и наконец заслужить его уважение.

Тревис стоял неподвижно, как мраморная статуя, и словно не дыша. Так проще говорить, выворачивать душу, оставляя на полу черепки. Она вверяла свои грехи памятнику, не настоящему человеку, и чувствовала облегчение.

— Но в результате он начал ненавидеть меня сильнее, чем ты, потому что я увидела его слабость. Я год провела, ухаживая за ним, пока больше не могла этого делать. Физически. Он стал слишком тяжелым, чтобы я его донесла до ванной. Мне пришлось отдать его в больницу, и за это он меня тоже ненавидел. Я не должна была родиться, не была его любимицей, не спасла его бизнес и отдала его чужим — пусть даже каждый день я проводила с ним много времени, пытаясь удовлетворить все прихоти его отсутствующего сердца. Не знаю, что его так покорежило. Мне жаль, что я появилась в его жизни. Мне стыдно. Вот почему я никогда не говорила тебе об этом. Кто захочет признаться, что его не любит собственный отец? И когда я снова ложусь спать голодной и несчастной, то вижу сны, в которых меня запирают в спальне. Если получается, в них проникает Джулианна, чтобы успокоить меня. Ты единственный, кого это беспокоило, потому что только с тобой я спала. Но ты не обязан верить. Я гнилое яблочко, которое не должно было появляться на свет.

Нужно было поесть еще. Она заставила себя съесть кусок и прожевать его, борясь с вернувшейся тошнотой.

Плакала во сне она по‑настоящему. Как потерявшийся ребенок. Это точно не было притворством.

Он помнил, как ее слезы разбудили его в первый раз, через несколько дней после переезда. Вечером они поссорились по поводу того, рассказывать ли окружающим об их браке, а потом занялись сексом и пропустили ужин. Сперва он подумал, что причиной слез стала ссора, но потом осознал, что она плачет во сне, и разбудил ее. Имоджен проснулась в такой панике, что к стыду примешался страх, но Имоджен отговорилась кошмаром и пошла на кухню готовить яичницу с беконом. Посреди ночи.

— Ты должна была сказать мне еще тогда.

Новая информация никак не состыковывалась с образом бессовестной обманщицы. Отец Тревиса тоже причинил ему немало хлопот, но никогда нарочно не причинял ему боль. Они оба не отличались эмоциональной щедростью, и все же он никогда не сомневался в отцовской любви или гордости за сына.

— Зачем? Что бы это изменило?

Тревис не знал. Попытался бы он удержать ее вдали от того мужчины? Он догадывался, что не все гладко. Следующий кошмар приснился ей через несколько недель, незадолго до ухода. Накануне Имоджен виделась с отцом и вернулась домой поздно, явно расстроенная. Он не стал спрашивать — думал, ей не хочется говорить.

«Ты ничего не хотел знать о моей жизни — как не хотел делиться подробностями своей».

Откровенность была ему чужда — и он не просил ее от других. Предпочитал успокаивать телесно — через поцелуи, прикосновения, поддержание связи, которую они оба чувствовали. Было неуютно ощущать, что ей нужно нечто большее, какая‑то эмоциональная близость. Почему? Потому что мать бросила отца, и их развод был очень неприятным и грязным. Он не хотел, чтобы это повлияло на его дальнейшую жизнь, но, возможно, это все‑таки случилось. Возможно, он боялся повторить этот путь. Но говорить об этом? Зачем? Все осталось в прошлом. Да и не настолько все было плохо, чтобы видеть ночные кошмары.

Тревис и забыл о ее сновидениях. Если бы знал, что причиной был голод, то разбудил бы ее и заставил поужинать. Ему даже полегчало, когда он увидел, что Имоджен заснула — не придется еще и семейную трапезу терпеть. Что она скажет? Какой урон нанесут ее дальнейшие слова?

«Я гнилое яблочко, которое не должно было появляться на свет».

Когда все разошлись по спальням, он решил поработать, но даже это не утомило его настолько, чтобы сразу заснуть. Он лежал рядом с ней и отгонял воспоминания о тех днях, когда они делили постель, как вдруг услышал, как изменилось ее дыхание; она перевернулась на живот и зарылась лицом в подушку, словно не в силах выдержать происходившего. Ужасно. Конечно, он разбудил ее, чтобы избавить от этого кошмара.

Мгновенно узнав его, она прижалась к нему так, словно этих четырех лет и не было. А он возбудился от одного касания ее мягкой кожи, знакомого движения руки, переносившего его в эротический мир, где они существовали только вдвоем.

Такой манипуляции он допустить не мог, и пришлось положить конец ее касаниям. Только когда она резко отстранилась, он понял, что до тех пор она еще находилась в полусне и ее поведение не было манипуляцией. Это осознание грело. Конечно, он до сих пор сомневался в ее честности во время брака, но, по крайней мере, физические ощущения были искренними у обоих.

— Видишь? Мы оба чувствуем себя неуютно от прозвучавших откровений, но ничего не меняется.

Ее щеки запали, в глазах читались смущение и отчаяние.

— Больше этого не повторится, но на всякий случай я буду спать внизу.

— Иди в постель.

— Не хочу спать с тобой.

Проверить? Нет, не стоит.

— Я буду спать внизу.

— Не хочу причинять тебе неудобства.

Он не сдержал смешка, но ответный взгляд был полон такой боли, что у него перехватило дыхание. Она развернулась и вышла, не пожелав доброй ночи.

* * *

Имоджен долго ворочалась, но едва ей удалось заснуть, как пришел Тревис, чтобы принять душ. На кухне никого не было — Гвин с семьей уже куда‑то уехали.

— Тони забрала подарки?

— Я согласился, чтобы не паковать их потом.

Только сейчас он рассказал ей, что они вместе едут на юг поздравлять отца с днем рождения и семью с Рождеством.

— Нет, ты не можешь меня об этом просить. Мне не на что купить подарки. — Она не праздновала с тех пор, как умерли мама с сестрой.

— Все очень скромно, мы покупаем подарки только для детей, взрослые ничем не обмениваются. Гвин печет печенье и готовит ужин.

Все равно это будет неловко и больно. Снова оказаться белой вороной.

И даже надежда, что врач не одобрит перелета, рухнула уже через час. Ей сказали, что ухо приходит в норму и достаточно просто продолжать пить антибиотики.

Тревис продолжал принимать за нее решения, а его нетерпение росло с каждой минутой.

— Хватит спрашивать, сколько что стоит. Тебе нужна одежда.

— Нормальная одежда, а не…

Не дизайнерские джинсы и коктейльные платья с обложки глянцевого журнала. Как то, в которое она переодевалась сейчас, чтобы сменить платье Гвин. Тоже крупной вязки, но по фигуре. Напомнило ей о собственной статье трехлетней давности.

* * *

Шнуровка по бокам добавляли этому зеленому платью‑футляру кокетливости. Если ее чуть распустить, то можно отправиться на вечеринку, а в паре с высокими сапогами и распахнутым плащом платье прекрасно подойдет для шопинга.

Крупная вязка и глубокий вырез польстят любому типу фигуры. Добавьте ярких акцентов с помощью красного шарфа и смелой помады или разбавьте образ драматичными деталями в виде черных колготок с рисунком и браслетом в стиле бохо.

А теперь он тиранил ее и владельца бутика, чтобы они выбрали какой‑то невероятно элегантный наряд на вечер.

— Мне плевать, что матовость этих платьев получена с добавлением титана и сейчас они продаются по скидке. Эти цвета для нее слишком тусклые, подберите что‑то более насыщенное, ювелирных оттенков.

Бизнесмен с сердцем художника. Его состояние в сфере недвижимости было построено на фундаменте отцовского успеха, но призванием Тревиса была архитектура. Он обладал космическим талантом сочетать современные формы и функциональность с классическими основами дизайна.

— Да, это мне нравится больше.

Ассистенту дозволили проникнуть в огромную примерочную Имоджен с платьем сапфирового цвета.

— Простите, — шепотом извинилась Имоджен.

— День баловства для вашего удовольствия, нет? — Женщина тепло улыбнулась и помогла Имоджен одеться.

Так это называется баловством? На Имоджен уже было шелковое нижнее белье, которое она купила по команде Тревиса. Никакого удовольствия. Скорее демонстрация его состоятельности и силы с попутным возложением на нее дополнительных обязательств.

— Сейчас принесу обувь. — Молодая женщина застегнула молнию и выскользнула наружу.

— Может, скажем твоему отцу, что у меня чума и я не могу приехать? — Имоджен высунула голову из примерочной. — Ты ведь не жаждешь нашего знакомства.

— Зато он хочет познакомиться. — Тревис, сидевший на диване с бокалом шампанского, не отрывался от телефона.

— Но что ты ждешь от меня? Каковы правила? — И наказание за их нарушение?

— Первое правило — перестать пререкаться со мной по малейшему поводу. — Он поднял голову. — Дай мне взглянуть.

— Я жду обувь, платье слишком длинное.

— Выходи.

За все годы следования за отцом по пятам на разных мероприятиях, она никогда не носила платье такой длины. И теперь — хотя Имоджен ни за что бы в этом не призналась — она чувствовала себя принцессой в этом ласковом шелке; вырез подчеркивал декольте, а благодаря цвету в глазах словно плескалась морская вода.

Но отсутствие косметики и конский хвост делали ее мишенью для критики, к которой она была так уязвима. Когда он увидел ее в мешковатом платье Гвин, то скривился и настоял, чтобы они немедленно нашли что‑то другое, словно неидеальность была для него невыносима. Зеленому платью он сдержанно кивнул, едва взглянул на джинсы, а к сияющим ботинкам не выказал никакого интереса. Ему все это не нравилось. Он был вынужден это делать, потому что она разрушила его жизнь. Снова.

И теперь она опустилась до самого примитивного женского желания выглядеть хорошо, чтобы заслужить одобрение. Имоджен приподняла юбку и нерешительно вышла, чувствуя, как его критический взгляд медленно и пристально скользит по ее фигуре.

— Пойдет. — Тревис пригубил шампанского и снова погрузился в телефон.

Имоджен переступала с ноги на ноги и чувствовала отчаяние в сердце, которое так хотело услышать другие слова. Дурацкий орган.

Ассистентка принесла пару черных шпилек с ремешками.

— Не стоило. — Имоджен пыталась сдержать слезы.

— Имоджен. — Снова этот тон, напоминающий ей, что она плохая девочка. — Примерь обувь.

— Зачем? Ты уже все решил.

Внезапно он полностью сконцентрировался на ней — с такой силой, что его внимание лазером прожгло занавеску и пригвоздило ее к месту.

— А теперь я решил, что хочу увидеть этот наряд с обувью.

Расслышав в его голосе угрозу, ассистентка опустилась на колени, чтобы помочь Имоджен обуться.

— Посмотрим, нужно ли будет подшивать.

Имоджен до ужаса боялась взрыва его ярос ти, но не хотела показывать свой страх. Все, что ей оставалось, — не отводить от него взгляда.

Молодая женщина выпрямилась.

— О, как мило. Как вам, сэр?

Молчание.

— Ты можешь проявить вежливость хотя бы на пять минут?

Снова этот презрительный взгляд, скользнувший по платью вниз к модным туфлям французской марки. Он явно считал, что проявляет достаточную вежливость, спуская на нее такую кучу денег.

— Купил бы поводок и ошейник, раз хочешь превратить меня в покорную собачку.

Он кивком прогнал ассистентку и подошел к Имоджен, которая с трудом сопротивлялась желанию попятиться.

— А теперь ты выставишь все так, словно мы просто слегка повздорили. — Выражение его лица оставалось бесстрастным, но в глазах пульсировала ярость. Он провел пальцем по ее шее и остановился прямо под подбородком.

— Тебя волнует только картинка, да? — Она говорила как можно тише. — Я была недостаточно красива для роли твоей жены? Ты поэтому так меня стеснялся? Поэтому мне нужно носить все эти модные тряпки, чтобы на меня смотрели, но не слушали?

Тревис взял ее за подбородок — мягко, но с достаточной силой, чтобы она поняла: если он захочет заставить ее замолчать, он это сделает.

— Ты знаешь, как причинить мне боль, и не можешь противостоять соблазну опробовать все способы, да?

— А это больно, Имоджен? — Он опустил голову так низко, что их губы почти касались друг друга. — Тебе было больно, когда ты потянулась ко мне, не проснувшись от кошмара? Четыре года — долгое время без секса. Не верю, что ты продержалась.

Мерзавец. Она хотела оттолкнуть его, но руки предательски опустились ему на плечи. Каждый день этих четырех лет она думала о нем. О том, как чувствует себя рядом с ним. На редких свиданиях ни один мужчина не смог возбудить ее так, чтобы она захотела хотя бы поцеловать его.

— А ты, наверное, разбрасывался своим достоинством, как конфетти на празднике?

— Хочешь проверить? — Он слегка коснулся ее губ, и даже от этого легкого контакта в теле вспыхнуло желание.

Это и правда больно. Но почему? От насмешки? Или оттого, что именно этого ей так хотелось, но было невозможно получить?

Имоджен скользнула руками вниз и обхватила его за пояс, пытаясь уменьшить расстояние между ними.

— Да. — И пусть это ошибка и он сейчас ее снова оттолкнет.

Но внезапно в его взгляде разгорелся пожар, и он прильнул к ней в поцелуе. Время перестало иметь значение, прошлое стало настоящим и разрушило все барьеры, а паника сменилась облегчением. Как же долго Имоджен этого ждала. Только он мог сотворить с ней такое, и сейчас имело значение только то, как каждый миллиметр ее кожи пропитывался пряным ароматом его одеколона. Она обхватила его за шею и прижала к себе, добиваясь максимальной близости, ощущения, что он принадлежит ей. Тело пылало жаром под его касаниями — такими яростными, такими властными и такими родными, что отрицать это не получалось никак. Имоджен не могла сдерживать себя, была готова отдать ему всю себя и не скрывала этого. Как и каждый раз в прошлом. И даже мысли о собственном распутстве отступали перед удовольствием снова оказаться в его руках.

Внезапно он взял ее за плечи и отодвинул от себя так резко, что у нее подогнулись колени и пришлось вцепиться в его запястья, чтобы не упасть. Урок. Просто урок, который он ей преподал. На его лице можно было прочитать все: возбуждение, осуждение, ярость, разгоряченность.

Что ж, этот урок она усвоит. Доверять нельзя — нельзя им обоим.

— Прямо сейчас я тебя ненавижу. — Из последних сил выговорив эти слова, она развернулась и скрылась в примерочной, где он не мог увидеть ее слез.