Милли смотрела, как Алекс отошел в сторону, развязывая галстук и снимая с плеч пиджак. Даже сейчас… Особенно сейчас он был невероятно привлекателен. В его теле ощущалась сила и врожденный авторитет. На его лице — воспоминания о пережитой боли.

Милли хотела подойти и положить руки ему на плечи.

Сейчас она была готова признаться, что любит его.

— А начало состоит в том, — холодно заговорил Алекс, — что мой отец был ужасным человеком. Он распускал руки и на маму, и на меня, и на мою сестру Дафну. — Милли открыла рот от ужаса и печали, но Алекс продолжил прежде, чем она смогла что‑то сказать. — Но он был достаточно хитер, и за пределами нашего дома никто ничего не знал. Для нас же он всегда преподносил это так, что это мы его спровоцировали. — С полминуты Алекс молча стоял у окна, погруженный в воспоминания. — В приступе агрессии он был ужасен.

— Алекс, прости, что я…

— Со стороны мы казались идеальной семьей. Отец был успешен, мама красива, а мы с Дафной — образцы для всех остальных детей. На самом же деле мы просто были напуганы. Мы были очень закрытой семьей, иначе и быть не могло. Мы ни с кем не дружили, а со знакомыми людьми общались постольку‑поскольку. Что и говорить, так нам было проще.

С болью в душе Милли поняла, как много это объясняет. Вот откуда стремление Алекса сохранять дистанцию и держать весь мир на расстоянии.

Засунув руки в карманы брюк, Алекс смотрел в беззвездное небо.

— Но в какой‑то момент отец перешел все границы. Он сломал маме руку, а скрыть такое было уже сложно. — Последовала еще одна пауза. Милли ждала, что Алекс повернется к ней, но этого не произошло. — Я вступил с ним в драку. Мне было уже пятнадцать лет, я был практически мужчиной. И я забил его почти до смерти. Сломал ему нос и запястье, выбил челюсть. У него было внутреннее кровотечение. Я избил его так, что он провел в больнице больше месяца.

Милли невольно поднесла ко рту руку. Она знала, что исповедь Алекса шокирует ее. Так и случилось. Но все же ей хотелось дослушать до конца.

— Что случилось потом? — тихо спросила Милли.

— Он подал на меня в суд. Этот человек думал, что он выше закона. В каком‑то смысле так оно и было, благодаря его связям. — Алекс протяжно выдохнул и пожал плечами. — И меня забрали в исправительную колонию для несовершеннолетних. Там я провел несколько месяцев. Не самых лучших в моей жизни. Когда же я вышел, отец уже развелся с мамой и уехал по работе на Ближний Восток. А мама вскоре вышла замуж за моего отчима Кристоса.

Милли знала, что это еще не конец — далеко не конец! — и она ждала. После долгого молчания Алекс заговорил вновь:

— Меня распирало от злости. Мне казалось, что жизнь закончилась, но Кристос взял меня под свое крыло. Он относился ко мне как к собственному сыну. От него я научился совладать с собой. — Последовала очередная пауза. Сердце Милли колотилось, но она терпеливо ждала продолжения. Неужели в столь страшной истории может быть что‑то еще? Но Милли знала, что самое ужасное впереди. Алекс еще ничего не сказал о сестре. — Дафна рано вышла замуж, — продолжил Алекс. — Ей было всего двадцать лет, а ее муж тоже был любитель распускать кулаки. Его звали Николаос Аганос. Сначала мы не могли понять, что происходит. Дафна умело все скрывала. Мы все профессионально умели скрывать побои. А еще мы профессионально закрывали на все глаза. Возможно, поэтому ничего и не видели. Но, как бывает всегда в таких случаях, в какой‑то момент все стало совсем плохо. Два года назад Дафна сбежала от мужа с их четырехлетним сыном Талосом. Они прибежали ко мне. — Алекс замолчал и повернулся к Милли. Его лицо побледнело, тело заметно напряглось. — Никогда не забуду, как она выглядела в тот вечер. С синяками под обоими глазами. Синяки были даже на шее!

Его голос дрогнул, и Милли протянула руку в надежде успокоить его хоть как‑то. Она уже знала, что Дафна мертва и ее сын тоже. Она уже боялась слушать дальше про пожар.

— О, Алекс…

— Талос был так напуган, что онемел. Он не мог сказать ни слова, просто вцепился в маму и прятал лицо.

— Боже, как это ужасно, — прошептала Милли. Она знала, что тут не к месту любые слова, но не смогла сдержаться. — Алекс, мне очень, очень жаль.

— Знаешь, какая была моя реакция? — спросил Алекс ледяным тоном, который Милли успела забыть, но который уже ненавидела. — Я разозлился. Как и раньше, с отцом. Я почувствовал приступ ярости, неподконтрольной мне злости. Я не мог совладать с собой и дал гневу выход наружу. Я позволил агрессии собой руководить. Вот какой я человек, Милли. Человек, который ничему не учится. Чем я после этого лучше своего отца?

Милли смотрела на него с непониманием.

— Алекс, что именно ты имеешь в виду?

— Я оставил их там, Милли. Я оставил Дафну и Талоса. Одних в моем доме. Зная, что им больно и они напуганы. Я поехал искать Аганоса. И я знал, что, когда я найду его, я его убью. — Алекс холодно улыбнулся. Даже в кино у последних злодеев Милли не видела такой холодной улыбки. — И поверь мне, я и правда убил бы его.

Сердце Милли сжалось от испуга. Нет, это был не просто испуг. Это был настоящий страх.

— Но ты его не нашел…

— Нет, и знаешь почему? Потому что, пока я искал его в городе, он приехал ко мне в дом и поджег его.

Милли отпрянула в ужасе.

— Нет…

— Да, — развел руками Алекс. — Дафна и Талос спали, а двери все были закрыты. Когда я вернулся, дом уже полыхал.

Но откуда шрамы у него самого? Милли смотрела на Алекса — пальцы сжаты в кулаки, грудь вздымается, глаза полны обиды и боли.

— Ты зашел в горящий дом. — Милли скорее утвердила, чем спросила. — Ты пытался их спасти.

— Пытался, а что толку? Когда я вошел, они уже были без сознания от дыма. Они лежали в обнимку. Я почти уже вытащил их на улицу, когда мне в лицо влетела отвалившаяся балка. И все это было бессмысленно. И Дафна, и Талос умерли от отравления дымом в течение часа.

— О, Алекс…

— Если бы я их не оставил…

— Но ты не мог знать, — перебила Милли. Теперь она понимала, через что пришлось пройти Алексу. За что он себя винил и отчего страдал. — Пожар случился не по твоей вине.

— Даже если спичку зажег не я, — Алекс поднял глаза к потолку, — пожар все равно моих рук дело. Я осознанно выбрал гнев, а не сострадание. Я предпочел месть, а не помощь сестре и племяннику. И в результате они оба погибли.

— Они бы погибли в любом случае, — убеждала Милли, но Алекс тихо рассмеялся.

— Ты сама не веришь в то, что говоришь.

— В этом пожаре ты тоже мог погибнуть.

— Нет, — отрезал Алекс, не дослушав до конца. — Аганос не пришел бы в мой дом, если бы я там был. Но он знал, что я уехал его искать. Он открытым текстом говорил это на суде. Он следил за моим домом. Он следил за мной.

— Даже если так, — начала было Милли, но остановилась.

Она вдруг поняла, как много в эту минуту зависело от ее слов. Их брак. Их отношения. Их чувства, если они есть. От этой мысли становилось еще страшнее. Потому что она искренне не знала, что говорить. И что чувствовать.

Возможно, Алекс прав, и его сестра с сыном не погибли бы, будь он дома. Возможно, он и впрямь допустил роковую ошибку, пойдя на поводу у своего гнева. Но ведь это был праведный гнев. Гнев Алекса был наполнен любовью, обидой, желанием справедливости.

— Ты не можешь корить себя, Алекс, — сказала наконец Милли. — Попробуй оставить ту жизнь в прошлом.

— Моя сестра и ее сын погибли, — громко произнес Алекс, чеканя каждый слог. — Они умерли из‑за меня. А ты говоришь — оставить это в прошлом. Может, мне еще поехать отдохнуть, восстановиться и начать новую жизнь, как будто ничего не случилось? Что‑то подобное советуют психологи и психотерапевты. Меня это не изменит, Милли. Наверно, ты сама уже это поняла. Ведь правда? Ты осознала, что я не тот человек, на которого ты возлагала надежды. — Его губы сложились в злобную улыбку. Шрамы на лице лишь дополняли образ отрицательного героя. Лицо Алекса превратилось в маску злобного гения из фантастического фильма. — Ты прониклась ко мне чувством, не так ли? — спросил Алекс как будто с издевкой. — Ты дала себе слово, что не дашь себе эту слабость, но не сдержалась. Нарисовала в голове радугу, а теперь понимаешь, как сильно ошиблась.

Милли молча моргала. Слова Алекса, словно молот, били ей в сердце. И разбивали его, как стекло, которым оно всегда и было. В этом Милли никогда не сомневалась.

— А ведь я предупреждал, — продолжил Алекс. — Мне этот брак был нужен только ради наследника. Но похоже, мне лучше вообще не иметь детей. — Он вздернул подбородок, глаза его пылали злобой и обидой. — Я не такой, каким ты хочешь меня видеть, Милли. И я рад, что теперь ты это знаешь. По крайней мере, еще не поздно.

— Не поздно для чего? — спросила Милли. Ее голос дрожал, как и ее тело. Алекс уходил от нее и делал это осознанно. От этого было вдвойне, втройне больнее. Все ее иллюзии разбились вдребезги. Не из‑за признания Алекса. А из‑за того, как он это сделал. — Ты хочешь, чтобы я ушла из твоей жизни? — спросила Милли полушепотом. — Ты действительно этого хочешь?

Алекс пожал одним плечом, взгляд его был так же холоден.

— Ты вправе поступать, как считаешь нужным.

Милли затрудненно сглотнула. Алекс обижал ее и делал это специально. Не столько словами, сколько поведением. И ей уже хотелось сделать так, как он просил. Просто взять и уйти. Спасти себя от дальнейшей боли. Но Милли была не в силах сделать выбор. Она и не хотела выбирать. Но Милли знала, что, даже если она останется, это не продлит их отношений. То, что она считала волшебным началом, вдруг оказалось печальным концом.

— Я не могу от тебя уйти, Алекс, — сказала Милли, положив ладонь на свой пока еще плоский живот. — Хочу я этого или нет.

Алекс криво ухмыльнулся.

— Из‑за священных клятв у алтаря? — язвительно спросил он. — Милли, я тебя умоляю.

— Нет. — Теперь Милли физически трясло снаружи и внутри. Но она чувствовала в себе тепло. Это было зарождение новой жизни. — Я не могу уйти от тебя, потому что я беременна.

Алекс смотрел на нее долгую минуту. И все это время в его голове эхом звучали сказанные Милли слова.

— Беременна, — повторил Алекс без какой‑либо интонации. — Ты уверена?

— Да, Алекс. Я уверена.

Он продолжил смотреть на нее изучающим взглядом. Он видел, как дрожат ее губы и руки. Милли смотрела в сторону. Она просто не могла смотреть ему в глаза.

— Какой же срок? — спросил Алекс. Подозрение подступало к нему вместе с холодком по спине. — И как давно ты знаешь?

— Всего ничего.

— Милли. — Его глаза сузились, и только сейчас он заметил изменения в Милли. Ее лицо округлилось, груди — тоже. Немного округлился и ее живот. — Как долго? — повторил Алекс более настойчиво.

— Я думаю, что зачала в брачную ночь, — тихо ответила Милли, и Алекс отвернулся к окну.

Он чувствовал себя преданным. Преданным и обманутым. И ему было по‑настоящему больно. Прошло уже почти два месяца. Почему Милли ему не сказала? Почему она ему врала?

— Ты вообще собиралась мне сказать? — спросил Алекс низким басом. — Или ты рассчитывала на лучшее?

— Что это значит? — Голос Милли дрожал от подступивших слез. — Алекс, я хотела тебе сказать. Конечно, хотела. Просто я… Я была напугана.

Алекс резко повернулся.

— Напугана?

— Да, напугана. — Милли прикусила губу, напомнив ему о своем страхе в их брачную ночь.

И сейчас ей тоже было страшно. Похоже, Милли всегда боялась его. А теперь он дал ей еще больше причин себя бояться. Как он вообще мог допустить мысль, что он — Александро Сантос — человек, израненный снаружи и внутри — мог полюбить Милли. И как он мог подумать, что Милли — и это самое смешное — может полюбить его в ответ?

— Мы все равно можем развестись, — сказал Алекс прежде, чем додумал эту мысль в голове.

— Что? — Милли округлила глаза и открыла рот. — Неужели ты правда это сказал?

Алекс и сам был не уверен, что сказал эти слова. Его переполняли эмоции, и он чувствовал себя как в пьяном бреду. Слишком много событий для одного вечера. Сначала он понял, что любит Милли, а потом узнал, что ей на него наплевать. И вот теперь еще ребенок. Ребенок, о котором он так долго мечтал.

— Я не знаю, — сухо ответил Алекс. — Но в этом действительно есть смысл.

Он медленно выдохнул, вспоминая, как они оговаривали пункты брачного контракта. Тогда он сказал, что оставит Милли в покое, когда она забеременеет. Так он и сделает. Не важно, как сильна химия между ними, — настоящих отношений у них быть не может. И он был полным идиотом, что хоть на секунду допустил такую мысль.

— В любом случае, — сказал Алекс, — теперь, когда ты в положении, тебе нет смысла оставаться в Афинах. Завтра ты можешь вернуться на Наксос.

Какое‑то время Милли просто смотрела на него. Что выражало ее лицо, прочитать было невозможно.

— Ты точно этого хочешь? — наконец спросила она, и Алекс вдруг понял, что уже кивнул.

Похоже, что так действительно лучше. А значит, так тому и быть.

— Да, — сказал он. — Я этого хочу. И думаю, что ты хочешь того же. Ты сама говорила, что Наксос — твой дом.

Милли отвела глаза в сторону.

— Да.

— Значит, проблем нет. — Алекс знал, что с его стороны это был не вопрос, а утверждение.

Но все же он ждал, что Милли ответит. «Скажи хоть что‑нибудь, — думал Алекс. — Хоть одно слово, и я буду умолять тебя остаться».

Он ждал не меньше минуты. И в эту минуту у него чуть не остановилось сердце. Но Милли ничего не ответила. Ни единого слова. Она лишь медленно кивнула, и, переполняемый обидой и гневом, Алекс молча пошагал в свою комнату.

Позже он слышал, как щелкнула входная дверь и — к его еще большей грусти — как эта дверь закрылась. Почему она ушла? Думала, что он придет к ней в спальню требовать свои супружеские права?

Прошло несколько часов, прежде чем Алекс впал хоть в какое‑то подобие сна. Но едва это случилось, прозвонил будильник. Из зеркала на Алекса смотрело помятое лицо с красными от недосыпа глазами.

— Она уехала на такси, — извиняющимся голосом сказал консьерж, когда Алекс спускался по лестнице. — Сказала, что ранним рейсом вернется в Афины.

— Разумеется.

Алекс отвернулся и пошагал дальше вниз по ступенькам. Не нужно показывать незнакомцу, как сильно ранит его эта информация. Но ведь, в конце концов, все складывалось ожидаемо. Естественно, Милли лишь ждала момент, чтобы от него уехать. Но он рассчитывал проводить ее до Афин, а оттуда доплыть с ней до Наксоса на яхте.

Но нет. Милли предпочла уехать не попрощавшись. Она хотела покончить с ним как можно скорее.

Может, оно и к лучшему. Возможно. Вот только Алексу становилось тоскливее с каждой минутой. Он чувствовал себя обиженным, покинутым, брошенным, наполненным печалью. И эта печаль была глубже, чем он мог себе представить. Но Алекс не мог винить Милли. Предложение уйти последовало от него самого. Милли лишь ответила согласием.

Тяжело вздохнув, Алекс вышел в прохладное утро итальянской столицы. Пройдет не больше минуты, как он вдруг поймет, что злиться не надо. Как не надо чувствовать и обиду. Не в этот раз. По‑хорошему, ему бы благодарить судьбу, что все закончилось именно так.

Но нет, расставание с Милли словно съедало его изнутри. Весь путь до Афин Алекс не мог думать ни о чем другом. Боль не стихла и в последующие две недели. Наоборот, эта боль лишь усилилась из‑за отсутствия вестей от Милли. То, что она не звонит, разбивало ему сердце и растаптывало гордость.

«Может, оно и к лучшему». В мыслях Алекс повторял эти слова, стараясь в них поверить. Поверить, что когда‑нибудь он может быть счастлив, пусть даже один. Без Милли. Но у него не получалось. С каждым днем одиночество становилось все более невыносимым.

Несколько раз Алекс поднимал трубку и начинал набирать номер. Он хотел лишь узнать, что Милли жива и здорова. Что беременность проходит нормально. Но, набрав две‑три цифры, Алекс всякий раз откладывал телефон. Он физически не мог на это решиться.

После ужасного вечера в Риме прошло три недели, когда в интеркоме раздался мрачный голос Яниса:

— Алекс… Вам звонит Милли.