Кайтилин Ни Мурраху сидела в пещерке за Горт на Клока Морой одна. Ее сотоварищ ушел – такова была его привычка: гулять солнечными утрами и играть на дудочке среди безлюдных зеленых просторов, где, возможно, любый ему скиталец уловил бы эту манкую сладость. Посиживала Кайтилин и размышляла. Прошедшие дни разбудили ее тело – разбудили они и ум, ибо с первым просыпается и второе. Уныние, что посещало ее прежде, когда она заботилась об отцовской скотине, навестило вновь, но теперь сделалось узнаваемо. Кайтилин понимала, что́ там шепчет ветер над покатым полем, чего она не умела назвать, – то было Счастье. Робко предвосхищала она его, но увидеть все же не могла. То был жемчужно-бледный призрак, едва очерченный, слишком хрупкий – рукою не тронешь, и слишком отчужденный – не потолкуешь с ним. Пан говорил ей, что он податель счастья, но Кайтилин получила от него лишь непокой, да лихорадку, да томление, какое не утолить. Вновь чего-то недоставало, и этого она не могла ни облечь в слова, ни даже устранить никакой близостью. Ее новорожденная Мысль обещала ей все на свете, даже в обличье Пана, – и дала… Кайтилин не умела сказать, дала ли ей мысль хоть что-то или же ничего. Слишком уж быстро угадывались пределы той Мысли. Кайтилин отыскала Древо Познания, но с каждой стороны от него черно рвалась ввысь великая стена, отгораживая ее от Древа Жизни, – ту стену мысль не способна была одолеть, пусть чутье и подсказывало, что стена эта рухнет, стоит Кайтилин устремиться вперед; но нет чутью хода, когда в неверии вышколена мысль, и стена та не будет повержена, пока не соединятся браком Мысль и Инстинкт, и первенец этого союза назовется Верхолазом Стены.

Итак, после безмятежной истомы невежества напала на Кайтилин мятежная истома мысли. Тот самый труд ума, у коего из поколения в поколение в муках рождался восторг – пророчество, которое человечество поклялось исполнить: узреть сквозь всякую мглу и колебания грёзу веселия, где невинность утра уж более не чужда будет нашей зрелости.

Пока размышляла Кайтилин так, вернулся Пан – слегка обескураженный, что не нашлось ни одной человеческой души, какая послушала бы его дудения. Просидел он совсем недолго, как вдруг снаружи радостной хоровой песней разразились птицы. Прозрачные и плавные трели, сочные наигрыши и сладостные трезвучия младенчества сливались, плясали и попискивали в воздушных просторах. Округлая, мягкая нежность песни то накатывала, то отступала, а затем высокий полет прервался, миг помедлил и унесен был прочь – к еще более тонкой и чудесной возвышенности, пока – вдали – та восхищенная песнь не достигла вершины сладости, где поворотилась, резко прянула вниз и сообщила о своем счастливом возвращении под торжествующие клики собратьев внизу, катя восторги песни, от коей на миг возрадовался весь белый свет и скорбный люд, что по нему блуждает; а затем так же внезапно, как началось, пение прекратилось, стремительная тень затмила проход, и в пещеру вошел Энгус Ог.

Кайтилин вскочила, переполошившись, Пан тоже чуть привстал, но тут же вернулся в беспечную, расслабленную позу.

Вошедший бог был строен и быстр, как ветер. Волосы плескали вокруг его лица, словно золотые соцветья. Взоры нежны, искристы, уста улыбчивы в безмолвной сладости. Над головой его вечно витали кру́гом певчие птицы, а когда бог заговорил, сладко зазвучал голос из само́й сластной сердцевины[44].

– Здравия тебе, дочь Мурраху, – сказал он, а сказавши – сел.

– Я не знаю тебя, достопочтенный, – прошептала устрашенная девушка.

– Меня не узнать, пока не дам я узнать себя, – ответил он. – Звать меня Беспредельная Радость, о дочь Мурраху, – и звать меня Любовь.

Девушка с сомнением переводила взгляд с одного мужчины на другого.

Пан отвлекся от своих свирелей.

– И меня звать Любовью, – негромко вымолвил он, – и Радостью тоже.

Энгус Ог впервые глянул на Пана.

– Певец Вина, – произнес он, – я знаю твои имена – это Желанье, и Горячка, и Похоть, и Смерть. Зачем явился ты из своих мест подсматривать за моими угодьями и тихими полями?

Пан ответил беззлобно:

– Смертные боги движимы Бессмертной Волей, потому я и здесь.

– И я здесь, – сказал Энгус.

– Дай знак, – молвил Пан, – что мне надлежит уйти.

Энгус Ог вскинул руку, и вновь извне донеслась торжествующая музыка птиц.

– Это знак, – сказал он, – голос Даны[45] вещает в воздухе. – С этими словами он поклонился великой матери.

Пан поднял руку, и издалека послышался коровий мык и тонкие голоса коз.

– Это знак, – проговорил он, – голос Деметры говорит из земли. – Тут и он низко поклонился матери мира.

И вновь Энгус Ог вскинул руку, и в ней возникло копье – блестящее и устрашающее.

Но Пан лишь проговорил:

– Способно ли копье разгадать Бессмертную Волю?

И Энгус Ог отложил оружие и произнес:

– Девушка пусть выбирает между нами, ибо в сердце человеческом сияет Божественный Дух.

Тогда Кайтилин Ни Мурраху выступила вперед и села промеж богов, но Пан протянул руку и привлек ее к себе, и потому устроилась она, опираясь телом на плечо его и на руку.

– Скажем сей девушке правду, – сказал Энгус Ог.

– Способны ли боги говорить иначе? – сказал Пан и ликующе рассмеялся.

– Есть между нами разница, – отозвался Энгус Ог. – Ей судить.

– Пастушка, – молвил Пан, прижимая ее к себе, – ты нас рассудишь. Знаешь ли ты, что есть величайшее на всем белом свете? Как раз об этом тебе предстоит судить.

– Я слыхала, – ответила девушка, – что величайшими зовут две вещи. Ты говорил, – обратилась она к Пану, – что это Голод, а когда-то давно мой отец говорил, что Рассудок – величайший на свете.

– Я не говорил тебе, – сказал Энгус Ог, – что́ величайшим на свете считаю я.

– Ты вправе это сказать, – произнес Пан.

– Величайшее на белом свете, – проговорил Энгус Ог, – есть Божественное Воображение.

– Итак, – молвил Пан, – мы знаем про все величайшее на белом свете и можем о нем рассуждать.

– Дочь Мурраху, – продолжил Энгус Ог, – сообщила нам, каково твое мнение и что думает ее отец, но не изложила, как полагает сама. Скажи же нам, Кайтилин Ни Мурраху, что, по-твоему, есть величайшее на всем белом свете?

Кайтилин Ни Мурраху поразмышляла мгновенье-другое, а затем робко ответила:

– Думаю, Счастье есть величайшая вещь на свете.

Услышав это, немножко посидели они молча, а следом вновь заговорил Энгус Ог:

– Божественное Воображение постижимо лишь через мысли тварей Его. Рассудок есть величайшее на белом свете, сказал мужчина, а женщина сказала, что Счастье. Это все мужское и женское, ибо Рассудок есть Разум, а Счастье есть Чувство, и пока не обнимутся они в Любви, воля Беспредельного не в силах принести плоды. Ибо усвоим: от начала времен не случалось ни единой свадьбы у человечества. Мужи обретали пару себе лишь с собственной тенью, не более. Гонялись они за желанием, что брало начало из их головы, и ни один мужчина не познал еще любовь женщины. И жены совокуплялись с тенями своих же сердец, с нежностью думая, что они – в мужских объятиях. Я видел, как мой сын пляшет с Идеей, и сказал ему: «Что это с тобой танцует, сын мой?» – а он ответил: «Веселюсь я с женою, к какой у меня приязнь», – и действительно, очертаний она была таких, какие обычно у женщин, но плясал он с Идеей, а не с женщиной. Затем отправился он трудиться, и тут восстала его Идея, обрела людские черты, облеклась красою и ужасом, пошла в другую сторону и плясала со слугой моего сына, и была в том танце великая радость: личность в неправильном месте – это Идея, а не личность. Мужчина есть Ум, Женщина – Интуиция, и никогда они не сочетались браком. Меж ними пропасть, именуется она Страхом, а страшатся они вот чего: что их силы отнимут у них и больше не бывать им сатрапами. Предвечный сделал любовь слепой, ибо не наукою, а одним лишь чутьем способен он прийти к своей возлюбленной; однако желание – а вожделение есть наука – наделено многими глазами и видит так безгранично, что предъявляет любовь свою в газетах: утверждает, что нет никакой любви, и, несчастное, насаждает свои же обольщения. Кончики пальцев направляет Бог, а дьявол смотрит через очи всех тварей живых, чтоб скитались среди ошибок разума и в своих блужданиях оправдывали себя. Вожделением у мужчины должна быть Красота, но он превратил свой ум в раба и нарек это Добродетелью. Вожделением у женщины должна быть Мудрость, но она сотворила зверя в крови у себя и нарекла это Отвагой; однако истинная добродетель есть отвага, а истинная отвага есть свобода, а истинная свобода есть мудрость, а Мудрость есть сын Ума и Интуиции; имена его также Невинность, Преклонение и Счастье[46].

Произнеся эти слова, Энгус Ог умолк, и некоторое время в пещерке царила тишина. Кайтилин прикрыла лицо руками и не глядела на Энгуса Ога, а Пан притянул девушку еще ближе к себе и глядел в сторону, смеясь над Энгусом.

– Не пора ли девушке рассудить нас? – спросил он.

– Дочь Мурраху, – произнес Энгус Ог, – пойдешь ли ты со мной прочь отсюда?

Тут Кайтилин глянула на бога в великой тоске.

– Не ведаю я, что мне делать, – сказала она. – Почему вы оба меня желаете? Я Пану себя отдала, в его объятиях я.

– Я желаю тебя, – сказал Энгус Ог, – потому что мир меня позабыл. Во всем моем народе нет обо мне памяти. Я, блуждающий среди холмов моей страны, воистину одинок. Я – оставленный бог, запрещен мне мой счастливый смех. Прячу серебро своих речей и злато потехи своей. Живу в расселинах скал и темных гротах морских. Рыдаю по утрам, потому что нельзя мне смеяться, а по вечерам брожу по округе и несчастлив. Где б ни оставил я поцелуй, там спархивает птица, где б ни ступал – там всходит цветок. Но Ум ловит моих птиц в свои силки и продает на базарах. Кто избавит меня от Ума, от пошлой святости Смысла, создателя цепей и капканов? Кто спасет меня от священной нечистоты Горячности, чьи дочери – Зависть, Ревность и Ненависть, той, что рвет мои цветы, дабы украсить свои похоти, и листочки, чтоб увяли они на персях подлости? Се запечатан я в пещерах безвестности, покуда голова и сердце не соединятся плодотворно, покуда Ум не возрыдает по Любви, а Горячность не очистится, дабы принять возлюбленного своего. Тир на нОг[47] – это сердце мужчины и голова женщины. Далеко отстоят они друг от друга. Замкнутые на себе отстоят они, одиноко плещутся меж ними разливанные моря далей. Нет голоса, что в силах докричаться с берега до берега. Ничье око не кинет взгляд, что соединит их, нет такого желания, что сведет их вместе, покуда слепой бог не отыщет их в колышущемся потоке – не как стрела устремляется на поиски из лука, а бережно, неуловимо, как перышко на ветру достигает земли через сотню запинок; не с компасом и картой, а дыханием Всемогущего, что дышит со всех сторон света без всяких забот, непрестанно. День и ночь подталкивает оно снаружи внутрь. Вечно устремляется к сердцевине. Издалека извне вглубь внутрь, трепеща от тела к душе, покуда голова женщины и сердце мужчины не переполнятся Божественным Воображением. Гименей, Гименея! Пою я ушам, что запечатаны, очам, что сомкнуты, и умам, что не трудятся. Сладко пою я склонам холмов. Слепые да смотрят внутрь, не наружу; глухие да слушают шепот собственных вен и да зачаруются мудростью умиления; бездумные да помыслят без усилия, как вспыхивает молния, чтобы длань Невинности дотянулась до звезд, чтобы стопы Преклонения заплясали для Отца Радости, а на смех Счастья отозвался Голос Благословения.

Так пел Энгус Ог в той пещере, а когда умолк он, Кайтилин Ни Мурраху выпросталась из объятий своего вожделения. Но так цепко держал ее Пан при себе, что, когда освободилась девушка, на ее теле остались следы его хватки, и много дней минуло, прежде чем поблекли те следы.

Тут встал Пан в молчании, забрал свою парную свирель, а девушка заплакала, умоляя его остаться и быть ей братом – и братом возлюбленного ее, но Пан улыбнулся и сказал:

– Твой возлюбленный – отец мне и сын. Он – вчера и завтра. Он нижний жернов – и верхний, а я сокрушен между ними, покуда не преклоню колени перед троном там, откуда явился. – С этими словами он обнял Энгуса Ога нежнее нежного и ушел своею дорогой по безмолвным полям, по склонам гор и за синие дали пространства.

А чуть погодя Кайтилин Ни Мурраху подалась со своим спутником за бровку холма, и пошла она с ним не потому, что поняла его слова, и не потому, что был он наг и без стыда, а лишь потому, что нужда его в ней была превелика, а значит, она любила его и не давала ему сбиться с пути – и пеклась, чтоб не оступился.