Как хаос содержал возможность материи, в этом существе таится возможность разума, подобно скрытой в человеке пятой конечности, предназначенной создавать смыслы и манипулировать ими, как рука предназначена для того, чтобы хватать и трогать предметы.

Дожидаясь предстоящего полного погружения в Страну, Мартин мысленно запросил и получил доступ к инструментарию и потянулся вверх правой рукой, которую еще не мог четко различать, чтобы достать его. Он мог ясно видеть только сам инструментарий: имитацию ярко-красной коробочки, заглянув в которую можно было увидеть всевозможные сведения о проводимом исследовании. Активация инструментария запускала также комбинацию поисковика и настроечного механизма, с помощью которого он мог перебрасывать свой локус подключения от нейрона к нейрону, с частоты на частоту, с канала на канал. На боку красной коробки торчал вытяжной тросик на случай чрезвычайной ситуации.

Ему никогда еще не доводилось использовать аварийный тросик. Во время нынешнего исследования срочный выход из Страны будет затруднен, а то и невозможен; без буфера, дернув за тросик, он просто разорвет соединение между субъектом и исследователем. При этом еще не интерпретированный скрытый опыт все равно будет отрабатываться как исследователями, так и субъектом.

По неоднозначной временной шкале Страны этот опыт мог измеряться секундами или минутами; очень редко часами.

На этот раз внешний уровень Голдсмитовой Страны представлял собой теплое, серое – поток обработанных знаний к сознательному восприятию, сейчас не активному. Голдсмит пребывал в состоянии контролируемого нейтрального сна без сновидений.

Мартин ощутил присутствие Кэрол как потепление посреди серого. Опробуя инструментарий, вручную перемещая его компоненты в синхронизированных сочетаниях по карте этого конкретного уровня, он попрактиковался в речевом общении с ней.

Ты меня слышишь?

Какие-то звуки.

Пробуем еще раз.

Гул.

Слышу тебя невнятно.

Теперь слышишь?

Ага, есть связь! Попробуем передачу эмоций, – предложил Мартин.

Она направила ему то, что он истолковал как профессиональное признание и желание двигаться дальше. Нетерпение испытывали оба; после долгого ночного сна Мартин чувствовал небывалую готовность изучать Страну.

Улавливаю твое волнение, сказал Мартин. Похоже, тебе нравится работать здесь со мной.

Почти правильно. От тебя идет нечто большее, чем теплое отношение профессионала, смягченное погруженностью в работу.

Почти правильно, с сожалением констатировал Мартин. Здесь им были даны величайшая свобода и открытость; очень скоро ни один из них не сможет скрывать от другого эмоции, и точно так же субъект не сможет скрывать свои глубинные психологические процессы. Я собираюсь переместить нас на активный уровень и найти точку входа. Затем отдам тебе твой инструментарий, и мы сможем работать раздельно, если понадобится.

Поняла. Похоже, вижу впереди лес. Мы уже при входе? Нет, минутку… нет леса. Вижу зачатки множества разных образов. Что это, Мартин?

Возможно, все еще визуальные наложения от затылочной доли.

Отсутствие буфера делает все куда более резким и живым, правда? – спросила Кэрол.

Похоже. Но пока мы ничего по-настоящему не видим. Так, меняю локус и канал. На заранее определенную точку входа… точка два семь на карте Марджери. Мы видели…

Внезапность входа была ошеломляющей. Только что они ощущали лишь нейтральную серость без начала и конца, идеальную и нетронутую потенциальность, словно предвечный огромный бассейн; а в следующее мгновение – жаркое голубое небо и бескрайняя пустыня, пересекаемая тремя уходящими в бесконечность шоссе.

Уфф, сказала Кэрол. Извини, но вход не был плавным.

Прошу прощения. (С досадой.) Мы в Стране.

Смотри, какая четкость. Ого, Мартин, я тебя прекрасно вижу!

Мартин стоял на песке этой пустыни и чувствовал, как тот хрустит под ногами. Он увидел Кэрол, идущую по ближайшему шоссе, судя по всему, в десяти или пятнадцати метрах от него. На ней были белое безрукавное платье до колен и белые туфли-лодочки. Идеально для климата, где бывает обжигающе жарко, – вот только в Стране не бывает экстремальных температур. Он ощущал лишь теплый ветерок.

На тебе джинсы и черная рубашка с коротким рукавом, сообщила Кэрол. И сапоги.

Он осмотрел себя. Действительно, его сознание нарядило его образ именно так. На сколько лет я выгляжу?

Лет на двадцать пять. Не старше тридцати. Что на мне?

Он описал, что видит.

Что ж, мы расходимся во мнениях. Я думаю, что я в синем псевдокостюме и черных тапочках, сказала Кэрол. Ну хорошо. Сколько мне лет?

Ты выглядишь на свой возраст. Ты красивая.

Где наши семимильные сапоги? – спросила Кэрол, указывая на бескрайний песок. Надеюсь, мы не пойдем пешком.

Мы полетим. Мы теперь часть Голдсмитовой Страны. Она будет приноравливаться к нам.

Верно. (Упорная решимость, психологическая подготовка.) Я препоясываю чресла. Чувствуешь?

Очень привлекательно – препоясанные чресла, сказал Мартин.

Она оставила это без внимания. Я помню, как летать. Мышцы шеи… не так ли?

Посмотрим, какова ты в деле.

Он внимательно смотрел на образ Кэрол: [та] она сделала два шага по дороге и стала подниматься над тем, что выглядело асфальтом. С выражением глубокой сосредоточенности она поднялась на метр. Как во сне, сказала она. Мне никогда не удавалось подняться выше.

Иногда мне удается подняться выше, сказал Мартин. Но мы будем какое-то время держаться рядом.

Он сосредоточился на несуществующей мышце шеи, управляющей полетом, – после ее открытия его сны заполнились прекрасными эпизодами парения, когда он поднимался над своей школой и одноклассниками (подобные сны возвращали его в детство или юность); краткими периодами безграничной свободы и глубокого удивления, почему он никогда не пытался делать это раньше.

Он поднялся на метр, раскинул руки, переместился над песком к шоссе и поплыл рядом с Кэрол. Мне позволено будет сказать, что ты похожа на ангела?

Кэрол рассмеялась. Мне позволено будет сказать, что ты похож на механическую куклу в парке развлечений?

Не переходи на личное.

Здесь не получится.

Он повернулся и уставился вдаль, куда уходили три бесконечных шоссе. Все дороги ведут в Рим.

В большинстве их предыдущих проникновений в Страну центральным символом сознания был город; в некоторых случаях – город лишь по размеру и сложности, скорее похожий на замок или крепость или даже на гору, изрытую норами; но всегда огромное населенное место, где кипела деятельность.

Хей-хо! – воскликнула Кэрол, плывя по воздуху впереди него. Он догнал ее, и они полетели над черной лентой дороги к далекому горизонту. Когда их субъективная скорость возросла, Мартин заметил начало визуального расслоения. Небо, песок и асфальт словно бы заблестели. Все контуры приобрели густую тень со стороны, противоположной направлению движения Мартина. Прежде они уже не раз наблюдали такое; это означало быстрый перенос их исследования от одного нейронного кластера к другому.

Видишь какое-нибудь разграничение? – спросил он Кэрол.

Чуть заметное. Что это означает?

Это может означать, что мы следуем через большое количество кластеров. Пролетаем над огромной ментальной территорией. Страна сжалась. Возможно, Голдсмит упорядочивает все свои элементы, объединяет. Не могу себе представить почему… Но голая пустыня занимает очень значительную часть доступной территории.

Он готовится к обороне? – спросила Кэрол.

Не знаю.

Они пересекали пустыню беспрецедентно долгое субъективное время. Ощущение времени в Стране зависело от плотности воспринимаемых деталей на любой данной территории. Если были только повторы, как в этой бескрайней пустыне, время могло растягиваться почти бесконечно. Секунды или доли секунд внешнего мира или по часам инструментария здесь могли вырастать в часы.

Скука, сказала Кэрол.

Смертная, согласился Мартин. Возможно, нам придется перебирать кластеры или каналы вручную.

Давай не будем торопиться. Мы ведь что-то узнаём, не так ли?

Мы узнаём, что сознание Голдсмита невероятно сжалось, сказал Мартин. Вся эта пустота.

Что, если здесь больше ничего нет? – спросила Кэрол, поворачиваясь к нему. За ней оставалась череда черных послеобразов. Глаза у Кэрол были ярко-синими. Он представил себе, а затем и увидел, как ее глаза становятся частью неглубокой лагуны. Лагуна растекалась вокруг ее образа, и наконец он уже едва видел Кэрол сквозь водную рябь. Мартин отогнал эту фантазию, и та распалась в пыль, оставшуюся позади Кэрол вместе с ее послеобразами.

Не бывает совершенно пустых.

Даже массовый убийца? – спросила Кэрол.

Даже он. Поверь. Психически невозможно.

Но что если мы не на том уровне? Не на начальном.

С этим Мартин тоже не согласился. Терпение.

Терпение, терпение, возразила Кэрол. Во время прошлых проникновений Кэрол становилась по-детски восторженной, почти несдержанной, еще до того, как начиналась их настоящая работа. Сейчас он воспринимал ее как духа огня, женственного Ариэля или ифрита пустыни. Он подавил эту фантазию прежде, чем она смогла проявиться.

Используй это время, чтобы приспособиться к здешним правилам, предложил Мартин.

Ты пожираешь меня взглядом, сказала Кэрол. Я видела эту лагуну. И едва не намокла.

Хотелось бы, сказал Мартин.

Она нахмурилась.

Чувствую, приближается изменение. А ты?

Да. Он подтянул к себе инструментарий и посмотрел на таймер. Тридцать секунд. За это время они могли полностью пересечь половину точек, нанесенных на карту Марджери при сканировании всех гипоталамических локусов Голдсмита. Возможно, им придется сделать несколько кругов по всем каналам, чтобы найти то, что им нужно… Но у всех прошлых субъектов исследования центральный город никогда не ускользал от них.

Там что-то есть, сказал Мартин, указывая вперед. Там, где сходились бесконечные шоссе, небо сделалось не пыльно-голубым, а черным с примесью серо-оранжевого.

Похоже на бурю, сказала Кэрол.

Мартину эта картина напоминала зарево в ночи – отблески пламени в заводской печи или в охваченном пожаром далеком городе. Вид совсем не гостеприимный. Синее небо постепенно чернело с отчетливым воющим звуком, словно далекие механизмы спускали над заревом некую завесу. Однако над шоссе там, где они летели, оставался вроде бы тот же дневной свет, что и раньше. Доменный блеск впереди пульсировал и перемещался туда-сюда, словно бы отражая красные молнии.

У Мартина никогда не было повода опасаться Страны; но, увидев это зарево, он засомневался. Во всех предыдущих случаях города бывали оживленными, а то и прекрасными, никогда не страшными; этот мог быть вратами в ад.

Пойдем туда вместе, предложила Кэрол.

Пожалуй, хотя бы сначала, согласился Мартин.

Не по себе?

Ты знаешь, черт побери, что я чувствую, ответил Мартин. Ты тоже волнуешься.

Нет буфера, сказала она со вздохом. Затем перевернулась, как прирожденная воздушная танцовщица, и указала пальцем на землю. Здесь у всех у нас могут быть кошмары.

Весь прежний опыт Мартина убедил его, что в Стране ему не причинят никакого вреда; с другой стороны, их прямая связь с ментальным символизмом Голдсмита могла привести к значительным нарушениям в их собственном внутреннем ландшафте. Эффект почти наверняка будет не постоянным – но и не приятным, если судить по тому, что их сейчас окружало.

Небо вокруг них заполнило живое свечение. Боковые шоссе разошлись в разные стороны, огибая с боков огромный каньон, у которого исследователи могли видеть только ближний край и дальнюю сторону. Они остались на прямой центральной дороге. Их обволок звук – непрерывный рокот, словно бы множества барабанов или машин, такой осязаемый, что они видели пульсирующие волны, прокатывающиеся по ним и по асфальту дороги.

Мы движемся прямо за край, заметил Мартин.

Они замедлились и проплыли над неровной грудой гладких валунов, тянущейся вдоль края каньона.

Должно быть, это оно, сказала Кэрол. Каньон представлял собой выложенную кристаллами яму; если присмотреться, кристаллы становились зданиями всевозможных форм и размеров, вздымающимися со дна каньона и образующими цепь небоскребов в манхэттенском духе. Город раскинулся, наверное, на сотни километров, устроенный с бесконечной выдумкой и тщательностью, шедевр ментальной архитектуры.

Никогда не видел ничего подобного, сказал Мартин. От Кэрол веяло тем же ошеломлением и замешательством, смешанными с благоговением.

Здания мерцали в ритмических вспышках света, бьющего от центрального хребта к самым дальним строениям, громоздящимся под краями каньона. Раз, два, три – пых; свечение, выстреливающее из мириад крошечных окошек в темноте наверху: мерцающие угли в гаснущем костре; звезды в галактике, связанные каким-то невероятным жизненным ритмом.

Это великолепно, сказала Кэрол. Разве оно может быть нарушением?

Мы здесь именно для того, чтобы разобраться в этом.

Переживание было острее, чем в настоящей жизни; качество видения и чувствования – галлюцинаторным, да так и должно было быть; они видели не фильтрованный, цензурированный, скомпонованный и урезанный продукт мышления/восприятия; они видели саму основу всей мысли и человеческой сути.

Мартина вдруг захлестнула радость; радость, возникшая из страха, который он ощущал раньше, радость оттого, что нет никакого буфера, радость оттого, что они с Кэрол – у порога чудесной тайны, совершенно неизведанной. Никто, даже Голдсмит, не знал, что это существует, только они.

Отдаю тебе твой инструментарий, сказал Мартин. Но нам следует какое-то время продолжать исследование вместе, пока не разберемся, с чем имеем дело.

Кэрол протянула руку и забрала свою коробочку. (Удовлетворение, самодисциплина, сосредоточенность.) Это потрясающе. Здесь все.

Мартин протянул ей руку. Она взялась за нее, и они вместе спустились в город Голдсмита. Дорога под ними сделалась растрескавшейся и заброшенной, а еще дальше превратилась просто в куски асфальта и комья грязи. Среди них валялись какие-то белые обломки, частично скрытые черной грязной жижей. Мартин спустился посмотреть, что это может быть. Кэрол последовала за ним. Они приблизили лица к захламленной поверхности.

Кости, сказала она.

Я вижу глиняные черепки – глиняные головы, лица.

Я вижу черепа и кости. Попробуй.

Мартин сосредоточился на белых осколках, пытаясь переключиться на то, что воспринимала Кэрол. Хорошо. Теперь вижу бедренную кость… бедро. Череп. Все время возвращаюсь к фарфоровым лицам вроде кружек Тоби. Грустных кружек Тоби.

Эти черепа не скалятся, заметила Кэрол. Это печальные черепа.

Они поднялись выше, но никуда не продвинулись. Есть соображения, что они собой представляют? – спросила Кэрол.

Никаких.

Они полетели вперед и летели, пока на них не навалилась тяжесть, а тогда почувствовали, что их тянет вниз. Слегка споткнувшись, они приземлились на прямой улице между высокими темными кирпичными зданиями с разбитыми окнами. На каждом сантиметре кирпичной кладки были намалеваны выцветшие рисунки, словно нанесенные мукой или другим белым порошком: змеи с вылетающими из пасти острыми языками, большеголовые птицы, распластанные собаки и кошки со знаками «» вместо глаз. Эти рисунки переползали со зданий на тротуары. Идя по пустой улице, Мартин и Кэрол смотрели на рисунки под ногами: еще больше всяких животных, летучие мыши и подобия вырезанных из бумаги кукольных фигурок, квадраты для игры в классики, и из каждого квадрата-окна глазеет какое-то кое-как накаляканное лицо, почти живое благодаря морщинам и мине; наблюдающее, хмурое, хохочущее, глядящее в упор, угрюмое.

Когда-то, возможно, они выглядывали из этих окон, сказала Кэрол. Теперь они застряли в тротуаре и на улице. Это могут быть смысловые знаки?

Мартин поднял взгляд к разбитым стеклам в пустых окнах. Возможно, сказал он.

В Странах, которые они когда-то исследовали, навязчивые мысли и воспоминания иногда принимали характер образов, ставших реальными; Мартин именовал их «смысловыми знаками». Чаще всего они были эфемерны, но в целом позитивны и наделены слабой жизненностью.

Мартин обошел эти лица и квадраты. Между рисунками были нацарапаны непонятные слова, словно какой-то ребенок учился писать; деформированные буквы без четко различимых элементов, отсутствие смысла. Только образы, символизирующие субличности Голдсмита, его главные ментальные органоны, могли использовать речь; они служили посредниками, перепрыгивающими с одного уровня умственной деятельности на другой. Пока с ними не столкнешься, никакие звуки или слова этой Страны не будут восприниматься как устный или письменный язык.

Гулкие звуки не прекращались, теперь это скорее было буханье барабана, чем грохот механизма. Мартин шел чуть впереди Кэрол, проводя эту часть исследования очень медленно, на случай, если они пропустили что-то важное.

Здесь никакой активности, заметила Кэрол.

Как думаешь, здесь была война, какие-то столкновения?

Беспорядки, согласилась Кэрол. Ничто не двигалось. Возможно, вся активность еще сильнее сосредоточилась в центре города, гряде небоскребов.

Нам никогда не встречались такие централизация и запустение, сказал Мартин.

Тогда это неспроста. Патология вроде атрофии тканей.

Не могу придумать лучшего объяснения. Но жесткая структура символов еще сохранилась – даже на окраинах, на пустынных дорогах. Для действия по-прежнему есть место, окружающая обстановка все еще будет поддерживать его.

Как провод без тока, сказала Кэрол.

Удачное сравнение.

Он двинулся дальше по улице. Кэрол на мгновение отошла в сторону, чтобы подняться по ступенькам и заглянуть в темное здание. Он ждал ее, смутная тревога мешала думать. Настойка из Голдсмита. Темный каньон, переливы света, окрестности без жителей…

Если война еще не началась, то, возможно, они шли по выжженной земле, где он готовился к предстоящему сражению.

Посмотри, позвала Кэрол, знаками приглашая Мартина присоединиться к ней. Он вернулся на несколько шагов и поднялся по лестнице. За плохо очерченной дверью протянулся не до конца сформированный коридор, менявший очертания каждые несколько мгновений, всякий раз как они отвлекались.

Какой-то сбой, сказал он.

Тут, в глубине, Страна, должно быть, угасает, фокус перемещается куда-то еще.

Давай доберемся до центра, не будем терять время здесь, предложил Мартин. Если тут сбой, то эта часть ландшафта не имеет особого значения.

Разве что для археологических изысканий… начала Кэрол.

Может быть, даже для них.

Его беспокойство усилилось. Опустошение и распад; смысловые знаки заточены в тротуарах. Отказ от всех существующих структур и моделей. Что могло стать причиной? Страна не только поддерживала собственную образность – в виде обозначений и символики она обеспечивала основу для большей части высокоуровневой активности основной структуры личности и других крупных органонов. Разрушение или обеднение символики подразумевало серьезное психическое расстройство, однако корректологи не обнаружили у Голдсмита серьезных нарушений.

Впереди, в конце улицы, бетонная лестница со стальными поручнями вела на десятки метров вниз, на другую улицу. Мартин снова взял Кэрол за руку, и они продолжили спуск.

Может, можно найти такси, предположила Кэрол.

По улице внизу ветер гнал тучи клочков бумаги, дрейфующих и кружившихся в вихрях иллюзорного воздуха. Мартин на ходу наклонился, чтобы ухватить один из них, но тот увернулся, словно живой. Кэрол тоже попыталась, но тоже тщетно; как только они дошли до конца улицы и повернули в сторону гряды небоскребов, клочки бумаги вспыхнули и исчезли в клубах черного пепла. Мартин поднял взгляд и коснулся Кэрол, указывая на огромный плакат, во всю стену темного пятиэтажного здания без окон. Нижнюю его часть покрывали расплывчатые, постоянно меняющиеся бессмысленные буквы. На плакате был изображен бюст человекоподобной фигуры с идеально гладкой яйцевидной головой.

Голосуйте за господина Никто, сказал Мартин.

Выбор народа, согласилась Кэрол.

Они прошли несколько кварталов и нигде, даже в отдалении, не увидели обитателей. Кэрол сравнила их окружение с зоной военных действий; территория, покинутая из-за возможности ядерного удара.

Может быть, здесь экономический кризис, предположил Мартин. Никогда не видел подобного запустения.

Любопытно, почему оно вообще здесь. Memento mori.

Над мрачными пустующими кирпичными зданиями маняще светились небоскребы центральной части города, но они, казалось, не приближались. Через, как казалось, несколько часов легкой, но вызывающей только досаду ходьбы Мартин остановился и достал свой инструментарий.

Проведем джутц? – спросила Кэрол. «Джутц» заимствованное ими слово, служило для обозначения управляемого перемещения с канала на канал. Он несколько лет не слышал этого слова и улыбнулся пробудившимся воспоминаниям о не столь сложных исследованиях с более быстрыми результатами.

Просто посмотрел время. Еще тридцать секунд.

Он обдумал это. К этому времени нам уже следовало попасть в центр Страны. Если он там, где небоскребы, мы ничуть не приблизились. Если начать джутц, мы вовсе лишимся ориентиров…

Я полностью за, сказала Кэрол.

Думаю, не стоит. Все это что-то да значит.

Давай вызовем такси.

Это было шуткой лишь отчасти. Они могли вызывать проявление некоторых свойств; но в нынешних обстоятельствах Мартину не хотелось без настоятельной необходимости навязывать Стране свои визуальные образы. Однако, может быть, не исключался компромисс: найти функцию, которой они смогут воспользоваться.

Поищи метро, сказал он.

Они огляделись; входов в метро не было.

Учащенное сердцебиение барабанного боя не прекращалось ни на секунду.

А он говорил, что вырос в Бруклине, сказала Кэрол, нахмурившись.

Давным-давно уехал оттуда. Может, попробуем снова исследовать здания… спустимся в подвалы. Предположим, тут может быть какой-то способ перемещения.

Они подошли к тому, что могло быть пустым бакалейным магазином на первом этаже двухэтажного каменного здания, тянувшегося вдоль всего квартала. Внутри бакалея была продумана тщательнее; проходы и полки, кассовый аппарат, сделанный из чего-то типа планшета, – скорее скульптура, чем устройство. Кэрол потрогала каменные клавиши.

Вон дверь, сказал Мартин. Они прошли по среднему проходу в глубину магазина, распахнули двустворчатую дверь и оказались над огромной помойной ямой, выкопанной в пещере. От ямы их отделял проходящий за дверью парапет с ограждением.

Боже, сказала Кэрол. Здесь не просто мусор. Это тела. И опять кости.

Мартин снова увидел вместо костей груды разбитых керамических лиц. Прежде он никогда не встречал в Стране ничего подобного; эти знаки на грани кошмара, казалось, указывали на какую-то внутреннюю войну, внутренний геноцид.

Мы ничего не добьемся, пока не найдем что-то от настоящего Голдсмита, сказал Мартин. Мы видим лишь оболочку.

Возможно, мы в ловушке, сказала Кэрол.

Я никогда не наблюдал в Стране никаких обманок.

Мы никогда не наблюдали ничего подобного.

Мартин задумался, не может ли здесь быть лабиринта. Могли интеллектуальные ресурсы Голдсмита возвести баррикады, защищаясь от их исследования? Голдсмит не мог знать, чего ожидать от исследования, но его различные органоны могли сопротивляться, стремясь избежать болезненных самооткровений.

Возможно, ты видела такое. Возможно, мы наблюдаем умышленное закрытие, сказал Мартин. Лабиринт с вводящими в заблуждение элементами… Не ложь, не обман, но ложные пути и приманки.

Кэрол поморщилась, глядя на яму.

Если это малозначительные элементы, на что похожи серьезные?

Мы не найдем здесь ничего полезного.

Вернувшись на улицу, Мартин нагнулся, чтобы потрогать то, что выглядело как асфальт. Структура крупнозернистой поверхности сначала была непонятной, но почти сразу та стала шершавой и абсолютно убедительной. Он взглянул на Кэрол. Она на миг показалась слегка расплывчатой, но тотчас обрела плотность.

Думаю, пора употребить власть, сказал он.

Почти пора. Что сначала?

Нам нужна улица, ведущая прямо к сердцу города. Скажем, вон оттуда.

Он указал на следующий перекресток, мелодраматично нахмурился, демонстрируя сосредоточенность, и взмахом руки велел ей поступить так же. Внешне ничего не изменилось, но на такое воздействие лучше всего откликались объекты или ситуации, скрытые из поля зрения. При таком подходе требовалось меньше явных изменений в наблюдаемом.

Отлично. Теперь проверим.

Они дошли до поворота и остановились лицом к далекому горизонту. Прямая как стрела, новая улица вела к городу. Звук барабанов стих; теперь слышался лишь отдаленный шелест, словно шуршали юбки из тафты или ветер колыхал пальмовые листья.

Вполне возможно, мы ничего не изменили; может быть, эта улица и так шла в ту сторону, сказала Кэрол.

Мартин снова сосредоточился, решив, что попробует проделать новую реконструкцию в одиночку. За их спинами заревел двигатель. Обернувшись, они увидели старый дизельный автобус, шумно тарахтящий и извергающий клубы дыма. Мартин протянул руку и ухватился за опору автобусной остановки, которую раньше не замечал.

Я снова оказал воздействие, пояснил он.

Автобус подъехал к тротуару и открыл дверь. Дизайн в стиле конца двадцатого века, но ни водителя, ни места для водителя. Все на борт, предложил Мартин.

Автобус рванул с места так, что их заметно тряхнуло. Кэрол сидела на обтянутом искусственной кожей сиденье; Мартин стоял, держась за гладкую стойку.

Похоже на детские воспоминания Голдсмита, сказала она. Ты уверен, что это была твоя идея?

Это наше совместное, сказал Мартин.

За окнами все расплывалось. За предметами вновь стремительно нарастали шлейфы их черных призрачных силуэтов. Автобус ехал быстрее, чем происходило обновление сенсорной информации.

Когда выдернем шнур? – спросила Кэрол. Она показала на темную пластиковую веревку, продетую в металлические петли над окнами.

Может, и не потребуется, сказал Мартин. Он повысил голос и обратился к передней части автобуса, где не было кабины водителя: Высадите нас, пожалуйста, в центре города.

За стенами автобуса все почернело, яростно замерцало и вернулось. На смену унылым пустым проездам между темными заброшенными жилыми домами пришли широкие, хорошо освещенные улицы, снующие толпы, высокие, чистые, как будто бы процветающие здания, легкий снежок, рождественские украшения. Автобус притормозил, и дверь открылась, впуская в салон вихрь снежинок. В воздухе витало ощущение холода. Они спустились с подножки автобуса и замерли на широкой улице среди прохожих, жителей центральной городской части Голдсмита.

В движении и суете прохожих почти не проявлялось никакой истинной индивидуальности. Их образы выражались размытым ощущением цвета, внезапно возникающими нечеткими очертаниями рук или одежды, длящимся всего миг впечатлением, похожим на поспешно выхваченное из фотогалереи лицо. Эффект был более чем впечатляющим; Мартин и Кэрол почувствовали себя по-настоящему одинокими в этой толпе. Вихрь измышлений продолжался без помех.

Мне это совсем не нравится, сказал Мартин.

Как думаешь, все эти смысловые знаки – такие вот пустышки? – поинтересовалась Кэрол.

Он покачал головой, кривясь от отвращения. Их здесь вообще могло бы не быть. Какую функцию они выполняют?

Во всех своих предыдущих путешествиях по Стране они встречались с колоритной популяцией смысловых знаков, а также моделей или сохраненных впечатлений о людях, которых субъект знал или просто видел. Здесь же если образы и имели когда-то индивидуальность или особые черты, то поблекли, как уходит от щелока цвет из ткани.

Это что-то новое, или Голдсмит всегда был таким пустым? – спросила Кэрол.

Даже не рискну предположить. В любом случае это означает, что здесь произошла серьезная катастрофа… Серьезное расстройство. Другого объяснения не может быть.

Какое расстройство могли пропустить тесты?

Давай выясним.

Толпа расступалась перед ними с призрачным шорохом, похожим на отдаленные повторы звукозаписи в гулком коридоре. Никаких соприкосновений не было. Они пересекли улицу, направляясь к большому куполообразному муниципальному зданию, возможно, вокзалу. Знаки по-прежнему оставались нечитаемыми.

Что мы ищем?

Телефонную будку, сказал Мартин.

Отличная мысль. Кому позвоним?

Боссу. Руководителю. Любому местному начальнику.

Может, мэру или президенту?

Мартин пожал плечами. Меня бы устроил убедительный дворник.

Через вход в городское здание втекала река ничтожных сущностей. Они спустились с этим потоком по нескольким пролетам каменных ступеней в зал с высоким потолком и на глаз по меньшей мере метров сто в поперечнике.

Вокзал Гранд-Сентрал, сказала Кэрол. Мартин попытался разглядеть сквозь толпу телефонную будку. Кэрол глазела на архитектуру купола высоко над ними. Он ощутил идущую от нее волну удивления и страха и запрокинул голову, чтобы посмотреть на купол. И тоже вздрогнул от потрясения.

Искаженная перспектива разместила купол в нескольких сотнях метров над головой. В окошки, проходящие по окружности на середине его высоты, лился слабый мутноватый свет. Густая паутина черных проводов отделяла верхнюю часть купола без какой-либо видимой цели, и это озадачило Мартина, но затем он заметил на самом верху ряд дверей и балюстрады. Каждые несколько секунд крошечные фигурки прыгали оттуда и безмолвно падали, раскинув руки, как крылья, чтобы попасться в беспорядочную сеть проводов. Они рвались из нее, дергались, как мухи, и замирали.

Черная сеть проводов была полна застрявших трупов.

С зоркостью, возможной только во сне или в Стране, Мартин видел эти застрявшие трупы так, словно их отделяло от него лишь несколько метров. Их лица были куда выразительнее, чем у любого из призраков, которыми кишел город; гниющие воплощения тщеты и смерти, жалкие осколки лиц, так много, что не сосчитать. И ни одну жертву, ушедшую из фокуса внимания Мартина, нельзя было найти снова; вместо этого он видел бесконечное разнообразие трупов, никогда не повторяющихся.

Кэрол вскрикнула и отскочила в сторону. От какого-то тела высоко под куполом оторвалась гнилая рука и с мерзким звуком шмякнулась на плитку. Мартин обошел упавшую конечность и крепко обнял Кэрол.

Это кошмар, сказала она. Мы никогда не встречали в Стране ничего подобного!

Он кивнул, задев подбородком ее макушку. И бесстрастно отметил, что у него нет скрытых мотивов обнимать образ Кэрол; он просто пошел к ней, чтобы защитить и отчасти ослабить собственный ужас хотя бы симуляцией физического контакта.

В его предыдущих путешествиях по Стране окружающее бывало сюрреалистическим, сказочным, но никогда – кошмарным. Ужас и паника подлинного кошмара проистекают из неправильного истолкования и неправильного помещения психологической сути несколько глубже личностного сознания; воспоминания и пугающие впечатления беспорядочно смешиваются с множеством слоев извлеченных из глубины образов. Сама по себе Страна никогда прежде не бывала обителью ужаса…

Возможно, мы видим переход на другой уровень, выше Страны, предположил Мартин.

Не думаю, возразила Кэрол. На каком уровне может иметь смысл нечто подобное? Это здесь и сейчас. Свалка костей в пещере, кости или глиняная посуда, или что там еще на окраине города… Здесь есть последовательность, Мартин.

Ему пришлось согласиться.

Скажи, что, по-твоему, это значит?

Кэрол покачала головой. И мягко отстранила его. Еще один кусок неведомо чьей гнилой плоти упал и с тошнотворной убедительностью ударился о пол в нескольких метрах от них. Снующие туда-сюда призраки стали обходить те плитки, где приземлились человеческие останки.

Найдем телефон, или что там мы ищем, и покончим с этим, сказала Кэрол. Мартин согласился. Он не хотел оставаться здесь дольше, чем необходимо.

Они шли мимо призраков, не встречая никакого сопротивления, и пытались высмотреть телефонную будку или еще что-нибудь, способное обеспечить прямую связь с какими-либо властями. Мартин и Кэрол обнаружили такую стратегию в своих предыдущих исследованиях; какое участие в ее выработке принимали они сами, невозможно было определить, но в целом подход доказал свою полезность.

На этот раз ничего подобного им найти не удалось. Они вернулись к подножию лестницы, запруженной призраками.

Все это, возможно, лишь видимость, сказала Кэрол. Мы ни к чему не пришли.

Мартин разделял ее разочарование. Он подтянул поближе свой инструментарий и посмотрел на часы. Они провели в Стране десять минут и не узнали ничего существенного, помимо того, что глубинная ментальность Голдсмита совершенно не походила на то, с чем они сталкивались прежде.

Тогда давай попробуем прыжки по каналам, сказал он. Но в результате джутца мы можем полностью вылететь из Страны.

Я готова рискнуть.

Мартин взялся за красную коробочку и наклонил ее, чтобы посмотреть на индикаторы. Прикосновением его иллюзорного пальца прокручивались координаты тех каналов, по которым они уже проходили. Он разблокировал их, начал поиск нового, но смежного канала, подобрал несколько вероятных вариантов и уже собирался нажать на кнопку, чтобы они переместились, когда Кэрол коснулась его руки и попросила подождать.

Там что-то наверху лестницы, сказала она, показывая. Он посмотрел. Заметный даже в потоке призраков, там стоял и наблюдал человек, выглядевший как черное пятно с белым лицом. Мартин попробовал разглядеть его более отчетливо, пользуясь уникальной остротой зрения здесь, где расстояние было чистой фикцией, но не смог.

Это что-то новое, сказала Кэрол. Прежде чем начать джутц, давай выясним, что это такое.

Медленно поднимаясь по лестнице, они приближались к пятну. Оно не двигалось и не проявляло никакой взбудораженности, беспокойной суетности призраков. Казалось, ему свойственно постоянство присутствия и вполне вещественный характер, хотя Мартин не находил его природу положительной. Во всяком случае, чем ближе они подходили, тем сильнее он ощущал холодную негативность, прямо противоположную тому, чего можно было ожидать от какого бы то ни было персонажа в Стране.

Они достигли верха лестницы.

На нем маска, сказала Кэрол.

Фигура с беззаботной медлительностью повернулась к ним, ее тело было тенью или облаком дыма, принявшим определенную форму; безликость она скрывала за облупленной керамической маской, подобной тем, что валялись на окраине города и были свалены в мусорной пещере. Эта маска воплощала разве только жалкие усилия бездарного ремесленника; он пытался изобразить застывшую улыбку и потерпел неудачу. Глаза у фигуры были пустые. Единственным цветным штрихом была бледная розовость щек, заметная на мертвой силикатной белизне всего остального.

Что ты такое? – с вызовом спросил Мартин. Он никогда еще не встречал такого обитателя и не знал, способен ли тот говорить.

Тень подняла руку и указала на них пальцем, похожим на завиток черной сажи. Послышалось глухое невнятное бормотание, словно вода капала в пустое ведро. Затем фигура приблизилась к ним, ее контуры размазались, лишь маска сохранила визуальную четкость. Кэрол отступила; Мартин остался на месте.

Палец из сажи коснулся его и отнял у него руку по локоть. Она просто исчезла. Он не почувствовал боли.

Рука, вернись, спокойно сказал Мартин, поскольку понял, что и не должен ничего почувствовать. Конечность вернулась, он восстановил целостность. Тень отступила, кланяясь с фальшивым подобострастием.

Что это было? – спросила Кэрол. (Страх, сильный, но сдерживаемый.) Что он с тобой сделал?

Забрал кусок моего образа, сказал Мартин.

Такое здесь невозможно.

Казалось бы.

Но что это значит? Манипулировать нашими изображениями… в чем цель?

Тень приблизилась к Кэрол, снова делаясь крупнее и более расплывчатой. Та попятилась. Мартин шагнул между ними и протянул руки, как бы обнимая ее. Тень отступила.

Это уже слишком, слишком, сказала Кэрол. (Страх держит в узде.)

Держись за руку, предложил Мартин. Она крепко вцепилась в его руку.

Вон еще такие же, сказала она, указывая свободной рукой. За дверями поток призраков сильно поредел, бурная активность притихла. В здание вокзала вышли еще несколько теней в керамических масках, беззаботные, зловещие, надзиратели.

Мартин порылся в памяти, пытаясь понять, с чем они столкнулись. Возникло сильное чувство неприятия происходящего; эти теневые фигуры противоречили всему обычному проявлению глубинной психической активности. Он даже задумался, не столкнулись ли они с чем-то действительно сверхъестественным, но с отвращением отверг это.

Возможно, пора выйти и перегруппироваться, сказал Мартин. Он не знал, что произойдет, если этим фигурам удастся полностью разрушить их образы. И не хотел знать.

Они взялись за инструментарии.

Посмотрим, сбежим ли мы от них, сказал Мартин. Ему очень не хотелось прерывать исследование, потерпев поражение. Такого никогда не бывало. Как он объяснит это Альбигони?

Он потянулся к инструментарию, изменить настройку координат канала. Все вокруг них дернулось, дрогнуло, хотя они еще не коснулись элементов управления.

Мартин сразу понял, в какую беду они попали. Он попробовал схватить вытяжной тросик – к черту приличия и исследование, – но тени накрыли их, как прилив сажи, маски закружились и разбились о каменные ступени.

Он увидел, как прилив поглощает Кэрол. Ее образ заискрился и исчез. Он почувствовал, что исчезает сам. Инструментарий всего в считаных сантиметрах от его кончиков пальцев отображал бешено мельтешащие координаты канала и частоту, а затем красная коробка растворилась. Вместе с ней растворился его образ.

Личностный субъективизм Мартина превратился в нечто необъятное и совсем иное. Кэрол все еще была рядом; он ощущал ее панику почти так же остро, как собственную. Но характер ее присутствия изменился. Он воспринимал ее как нечто большое и иное, смешанное с его «я» и всем, что лежало под этим «я»; и в совокупности эта комбинация снова смешивалась с более крупным океаном инаковости.

Он лишился мысленного общения. Он не мог восстановить инструментарий или какую-либо его часть. Он не сможет выйти сам.

С нарастающим ужасом и ощущением провала Мартин осознал, что исчезает его последняя защита – осведомленность о положении дел. Он уже не знал, что случилось; все воспоминания и суждения поблекли под действием этого универсального растворителя.

Одно последнее слово повисло как особый неоновый знак и вспыхнуло несколько раз, прежде чем погаснуть.

Недооценили

Марджери расхаживала между неподвижными телами Берка и Неймана, придирчиво осматривая их подключения и изучая индикаторы. Она заметила, что имел место масштабный джутц по каналам, и задумалась над тем, что пыталась сделать команда. Из любопытства она прикинула протяженность джутца и поняла, что локус исследования полностью ушел из гипоталамуса, к самому дальнему радиусу предварительно определенных ею точек в гиппокампе.

Озадаченная, она подперла подбородок ладонью и попыталась прикинуть преимущество такой отдаленности от намеченных заранее каналов. Неужели Берк встретил что-то необычное? Он находился гораздо ближе к каналам глубокого сна, связанным с фиксацией окончательной постоянной памяти и сокращением хранения временных данных, чем к каналам, обычно связанным со Страной.

– Эрвин, посмотри-ка.

Эрвин подошел к ней. Он спокойно изучил изображение на экране и поднял бровь. Затем вызвал диаграмму нейронной активности Голдсмита и указал на пик и складку.

– В глубоком сне что-то происходит, – резюмировал он.

– Он в нейтральном сне. В нейтральном сне не бывает сновидений.

– Не бывает нормальных сновидений, – уточнил Эрвин.

– Может, следует связаться с ними и выяснить, что они пытаются сделать?

Эрвин обдумал эту возможность, нахмурился и покачал головой.

– У них есть аварийные вытяжные тросики. Их маршрут близок к норме. Скачок и складка могут означать удивление, но, возможно, это к лучшему; возможно, они изучают что-то важное. Пусть побродят какое-то время. Уверен, Берк знает, что делает.

Марджери покачала головой, но скрепя сердце согласилась; Берк бывал в Стране много раз.

Новые Марасса

Они родились неведомо сколько лет назад братья-близнецы белый и черный дети великого белого отца Сэра доставившего их в землю Гвинеи-Под-Морем и покровительствовавшего белому брату более чем черному, а черному покровительствовала его мать королева Эрзули, жившая вдали от Сэра в маленьком доме через залив. Во время отлива близнецы часто переплывали залив в крошечной долбленой лодке собственного изготовления, их гребцом был древний шимпанзе, рассказывавший им истории о беженцах и рабах, истории, разбивавшие им сердца, но особенно сердце черного близнеца по имени Мартин Эмануэль.

Белого близнеца звали Посвященный Сэру. Он был более женственным из двоих по внешнему виду; время от времени у него вырастали грудь и длинные каштановые волосы, что пугало брата, но это была земля волшебства и перемен, и можно было ожидать чего угодно.

И Сэр, и Эрзули сказали им, что они боги и на их совести благополучие всех граждан Гвинеи-Под-Морем. Близнецы исполняли свой долг торжественно и осторожно, но при этом не всегда согласно требованиям Сэра, а тот впадал в ужаснейший гнев, если что-то в порядке церемонии или иных ее подробностях происходило не должным образом или нечто еще шло не так.

Когда в Гвинее-Под-Морем выпал снег и укрыл города по крыши домов, это напомнило Сэру о его поражении и смерти в древние времена, и он ужасно рассердился. Когда он рассердился, его белая кожа стала темной, как грозовая туча, и он стал

Ярость Сэра вышла из берегов, и он жестоко избил Мартина Эмануэля, но лишь отшлепал Посвященного Сэру. Эрзули обняла Мартина Эмануэля и успокоила, и сказала, что скоро все закончится. Твой отец силен и своенравен, сказала она ему. Но ты чувствительный и умный ребенок и должен научиться успокаивать его, завоевывать его любовь.

Важно вот что: когда они жили в Гвинее-Под-Морем, Сэр правил всей страной и распоряжался жизнью и смертью, счастьем и несчастьем.

Тогда почему он не может прогнать Мороза и Снега?

Гвинея-Под-Морем, тропическая страна в хорошие сезоны, была гористой, заросшей густым лесом, в котором Мартин Эмануэль и Посвященный Сэру, когда были свободны от своих обязанностей, бродили, если хотелось. Они забирались на деревья, как обезьяны, строили на высоких холмах крепости и наполняли их пушками, как бывает полна гвоздей сумка кузнеца. Они строили из лесных деревьев большие корабли, а затем швыряли их через полосу прибрежного песка в пронзительно-лазурное море.

ходили эти корабли в далекие страны, и заполняли свои трюмы темными и несчастными детьми смерти, и отправлялись в другие земли, чтобы продать этих детей, и возвращались в Гвинею, и из их трюмов разило чумой, нечистотами и гнилью. Мартин Эмануэль сказал своему прекрасному брату, что Снег и Мороз губят их замечательные корабли, и они пошли к Эрзули спросить, почему допускается такое, и Эрзули рассказала им историю, очень важную, которой надлежало завершить их образование и сделать их Марасса, святыми близнецами.

Давным-давно, начала она, неведомо когда и неведомо где, Сэр был могущественным королем и правил всеми землями, а не только Гвинеей Су Дло (она упомянула другое название). В ту пору Сэр был черным, как эбонит, черным, как пещера.

Но Мороз и Снег пришли в эти земли на могучих кораблях, несущих гром, грозящих ветром и бурей, и спросили Сэра, нельзя ли на некоторое время поглотить некоторых из его людей, обеспечив Сэра огромной прибылью.

Сэр увидел предлагаемый путь и дал позволение, сказав: «Можете взять всех моих людей на время, можете взять некоторых из моих людей навсегда, но не следует брать всех моих людей навсегда». Мороз и Снег согласились и заплатили ему огромными курганами золота, которое он передал своим ремесленникам.

(При этом, с грустью пояснила Эрзули, Сэр увидел женщин из земли Мороза и Снега и возжаждал их; Посвященного Сэру это огорчило, но сейчас не время объяснять почему.)

Сначала Мороз и Снег забрали некоторых людей. Эти люди так и не вернулись. Они причитали на берегу, и трясли тяжелыми черными железными цепями, и поднимали своих плачущих корчащихся младенцев, когда корабли, сделанные близнецами, вытащили на берег

Но это было после, не так ли?

но ничего не мог поделать Сэр, ведь он получил золото и поручился своим именем, и все так и продолжалось.

Спустя много лет Мороз и Снег возвратились в земли Сэра и сказали: «Нашим землям требуется еще больше ваших людей, потому что многие умерли на Острове Высоких гор, и еще многие умерли, строя огромные фермы за морем, а нужда в ваших людях стала еще острее».

И сказал им Сэр: «Я продал вам все, что хотел. Можете взять некоторых людей навсегда или всех людей на время, но не следует забирать всех людей навсегда».

Но Мороз и Снег сказали: «Мы заплатили тебе золотом, и этого с тебя довольно на все времена; огромные курганы, тридцать штук». И увезли еще больше людей Сэра в заморские земли навсегда.

Сэра огорчило, что золота недостаточно, чтобы купить уничтожение Мороза и Снега, и он понял, что довольно скоро у него не останется людей. Он ничего не мог поделать с этими врагами, хотя правил всем своим миром.

В третий раз пришли Мороз и Снег, но людей оставалось так мало, что они сказали Сэру: требуются все его люди навсегда; он ответил: «Но так быть не должно». И они сказали: «Да, но мы заплатили тебе золотом. Его хватит тебе на все времена, тридцать курганов, но если ты хочешь большую плату, то вот тебе железо, черное как смерть».

Они заковали Сэра в цепи, и увезли с его земли, и забрали его жену-королеву (плачущую Эрзули), и переправили их за неведомые моря.

Но у Сэра осталась его магия, и он применял ее тайно. Хотя он был закован в цепи, черные, как сон, он благодаря магии освободился. Оказавшись на свободе, Сэр убил и отравил людей Мороза и Снега и стал правителем Острова Высоких гор.

Но с коварством слишком низким, чтобы рассказывать о нем, Сэра предали и повергли, и он умер во мраке тюрьмы, которой распоряжались Мороз и Снег, во мраке камеры, черной как ночь, черной как сажа. А умерев, он стал белым как лед.

Это стало вечным клеймом, знаком его поражения, глубоко прожигающим его душу. Он отправился в Страну Мертвых, Страну-Под-Морем (Sou Dleau, сказала она нежно). Сделавшись духом, он стал нашептывать на ухо тем своим людям, кто еще оставался в живых, но их цепи были крепки. Гнев его усилился.

Наконец на Острове Высоких гор его люди восстали, разбили цепи, отравили своих хозяев и убили угнетателей, и Сэр сказал: «Вот наша настоящая Гвинея, Родина, здесь она возродится».

Тогда в сердцах Мороза и Снега произошла перемена. Они увидели все зло сотворенного ими, и разбили железные цепи, и освободили остальных людей Сэра. Но люди Сэра были черные, как грех, черные, как смерть, и Мороз и Снег боялись и ненавидели их, ведь нет никого презреннее, чем тот, кого вы победили.

А что же Остров Высоких гор?

Люди Сэра изнемогали так, что их воспоминания исчезли, а сами они были точно мертвые. Они забыли о Сэре и о Гвинее, своей родине. В их памяти остались только их бывшие хозяева, и они стали посещать алтари своих хозяев и приносить своих детей в жертву богам Мороза и Снега, и вскоре стали во сне ворочаться, крутиться и бормотать: «Мы не черные, как железо, мы внутри белые, как сперма». Ибо их хозяева осквернили не только их тела, но и разум.

Но на Острове Высоких гор

Ага.

дух Сэра возродился и назвал это место Гвинеей, и хотя он был белым, как мрамор, с волосами серыми, как гранит, он был силен и использовал знания Мороза и Снега, чтобы превратить это место в рай, которым оно сейчас остается. Он со своей Королевой породил много детей, но их любимцы – близнецы, что сидят сейчас предо мной.

Закончив рассказ, Эрзули с материнской нежностью посмотрела на Мартина Эмануэля и с грустью – на белого, женственного Посвященного Сэру.

Но Посвященный Сэру не удовольствовался этой историей.

Матушка, спросил он, почему Сэр не посещает Мартина Эмануэля, моего брата, когда тот спит, и не делает с ним то, что делает со мной?

Эрзули смутилась от стыда, ведь она не могла запретить Сэру посещать на ложе своего сына.

Так должно быть, сказала она, для сохранения нашего брака: я отворачиваюсь, а ты страдаешь под ним. Ты должен исполнить свой долг.

Затем Эрзули оставила близнецов, отныне называемых Марасса и очень святых, одних на пляже, чтобы они построили свои замечательные корабли.

В ту ночь Сэр пришел в спальню Посвященного Сэру и снова использовал своего ребенка. После того как он ушел, Посвященный Сэру пробрался в комнату Мартина Эмануэля и сказал, что с него довольно. Теперь мне следует умереть, чтобы забыть этот стыд.

Но Мартин Эмануэль сказал: «Нет, это я должен умереть. Я стану пустотой, и ты наполнишь меня. У нас обоих будет черная кожа, но ты, белый и женственный, будешь внутри. Ты должен взять кое-что у меня, прежде чем я умру.

«Что же это, брат?» – спросил Посвященный Сэру.

Ты должен взять мое знание песни и петь о наших мечтах, о нашей истории и страданиях.

«Я сделаю это, брат мой», – сказал Посвященный Сэру.

И тогда Мартин Эмануэль поцеловал своего близнеца, отдал ему свою песню и умер. Его тело стало полым внутри, как почерневший пень мертвого дерева. Его брат забрался внутрь, натянул кожу на себя и заделал разрывы, чтобы никто не узнал, что произошло.

На следующую ночь Сэр пришел в спальню Посвященного Сэру и нашел ее пустой. Тогда он отправился в спальню Мартина Эмануэля и гневно проревел: «Где твой брат?»

«Не знаю», – сказал новый особый Марасса.

«Но ты должен знать. Вы близнецы. Я предпочитаю другого, но, если другой отвергает меня, я возьму тебя».

Особый Марасса ощутил безудержную, бешеную ярость, совладать с которой Сэр никак не мог. Он вскочил с постели и закричал: я выхвачу твой нож, отец мой, твой собственный длинный, толстый стальной нож, белый, как серебро, из ножен на твоем поясе, и убью тебя!

Помни, я уже умирал – и я твой отец, я породил тебя, сказал Сэр, но сжался перед Марассой, от чувства вины и страха. Вспомнивший о своих грехах, Сэр стал настолько меньше и слабее, что Марасса смог схватить его сзади, забрать огромный стальной нож и перерезать ему горло от уха до уха.

И все же Сэр не мог умереть. Он упал на землю, и из него полилась густая черная кровь; натекло озеро, затем река, река потекла к морю, сделала море темным, а море породило тучи, взлетевшие, как вороны, и тучи пролили слезы, черные, как дождь. Особый Марасса увидел, что наделал, и забросил нож подальше в море. Затем Марасса побежал прочь от горя людей Гвинеи Су Дло и от плача своей матери Эрзули.

Но куда бы ни направлялся Марасса, голос Сэра следовал за ним, говоря: «Мое преступление было гнусно, но твое еще ужаснее. Ты не можешь меня убить. Я создал тебя. Я здесь навсегда,

Белый как время».

Боже мой, я чувствовала это. Меня изнасиловали.

Кэрол, я здесь.

Заберите меня отсюда.

Ты видишь свой инструментарий?

Ничего не вижу. Мартин?

Я здесь.

Оно изнасиловало меня, Мартин.

Знаю. Я был там, мне кажется…

Я была ребенком в постели, а он вошел в темную комнату и…

Отлично. Ты видишь какую-нибудь часть инструментария? Вытяжной тросик?

Ничего не вижу.

Кажется, я что-то вижу. Сейчас попробую.

Мартин, я не чувствую тебя.

У меня кое-что есть. Не вытяжной тросик. Мой инструментарий. Ты видишь свой?

Вижу что-то красное.

Это он. Смотри на него. Сосредоточься.

О боже, мне больно. Я чувствую, что из меня течет кровь. Мартин, красное – это моя кровь?

Сосредоточься, Кэрол. Похоже, я вижу тебя. Твоя рука.

Я вижу инструментарий.

Я заберу оба комплекта. Возвращаю нас в предыдущий локус, где мы были до того, как тень забрала нас.

Что? Только не туда! Я не хочу пройти через это снова.

У меня нет вытяжного тросика.

Почему нет? Мартин, он играет с нами! Почему они снаружи не видят, что что-то не так?

Не знаю. Сейчас перемещу нас.

Мартин воплотился на улице темного города. Под босыми ногами скрипел грязный снег. Толпы теней в масках двигались мимо него неспешными потоками. Он съежился, завидев их, но все они, похоже, были настроены на другие задачи. Никто из них не обращал на него внимания.

Образ Кэрол был бледно-розовым туманом рядом с ним. Он сосредоточился на ней, пытаясь определиться с ее очертаниями. Она соткалась рядом с ним – голая.

Он сразу понял, что тоже голый. Она прикрыла руками грудь и посмотрела на него стеснительно и жалостно. Пожалуйста, вытащи нас.

Я попробую. Я могу перекинуть нас в неизвестный локус. Это должно вызвать тревогу. Марджери и Эрвин выведут нас… Или отправят Дэвида и Карла.

Не нужно никого посылать! Что-то пошло не так.

Еще бы! Но теперь мы, похоже, в настоящей Стране.

Кэрол посмотрела на окружающие тени, не замечавшие их. Только смазанные пятна с керамическими масками; никаких других типажей. Она съежилась, и Мартин потянулся к ней. Ее плоть под его пальцами оказалась теплой и реальной.

Я вполне понимаю, что ты чувствуешь, сказал он. Мы не потеряны друг для друга.

Она бросила на него испепеляющий взгляд, ошеломивший его. Почему ты не можешь нас вытащить?

Достань свой инструментарий. Может, тебе удастся это сделать, сказал он, рассерженный ее тоном.

Она достала красную коробочку и потянула за видимый вытяжной тросик, но тот выпал и остался в ее руке. Коробка сделалась пустым красным кубом без индикаторов и элементов управления. Мартин достал свой инструментарий и увидел такой же бесполезный красный куб.

Оно убьет нас, сказала Кэрол. Съест.

Мартин ощутил ее страх как ледяное солнце рядом с собой. Он обхватил себя руками, стараясь найти свою истинную суть. Его плоть казалась реальной. Ее боль – настоящей.

Я истекаю кровью? – спросила она. Он заметил на щеках слезы.

Он бросил взгляд на ее лоно. Нет. Крови нет. Это не тебя изнасиловали.

А кого?

Не знаю. Думаю, ребенок.

Его отец изнасиловал его? Это мы видели?

Это была очень странная смесь. Похожая на сон. Воспоминания пополам со сказкой.

Кэрол вздрогнула и огляделась. Я пытаюсь собраться, Мартин. Пожалуйста, потерпи.

Она закрыла глаза и опустила руки. На ее образе появилась одежда, сначала трусики, потом платье и наконец формальный псевдокостюм, элегантный, темно-синий. Мартин представил себя в подобном псевдокостюме, но мужского образца, и почувствовал, как на его образе формируется одежда.

Так лучше, сказала она. Ее страх заметно ослабел. Они игнорируют нас, верно? Она указала на тени в масках.

В данный момент.

Он оглядел эту новую версию города. Высокие здания, окаймлявшие запруженную масками улицу, остались небоскребами, но древними, из камня и кирпича, а не из стекла и стали. Аномально большие. Они, казалось, вздымались на тысячи футов и соединялись где-то наверху, за границами видимости. Мартин учуял дым и бензин; этих запахов он не ощущал с детства.

Выглядит угнетающе, сказала Кэрол. Мы застряли в жутком месте.

Лучше, чем то, где мы были до того.

Кэрол шагнула ближе к нему. Она сдерживала страх и отвращение, но с трудом. Ее эмоции витали вокруг нее, едкие и кислые, как горький туман. Мартин не вполне понимал, что он чувствовал сам. Профессиональный интерес к происходящему смешивался со страхом. Кэрол почувствовала исходящее от него и дернула его за нос.

Осторожнее, сказала она. Не позволяй этому поглотить тебя.

Где мы? – спросил он. В том же городе, но в другом месте?

У меня такое же чувство. Обстановка другая. Может быть, оно покажет нам что-то другое – действительно покажет, на что способно.

Оно не должно знать, что мы здесь. Оно не должно понимать, кто мы.

Оно знает, что мы здесь. Ему не нравится, что мы здесь, и оно собирается показать нам что-то – выразить себя.

При этом я не вполне понимаю, что мы имеем в виду, говоря «оно», пожаловался Мартин.

Нечто, наделенное здесь властью, сказала Кэрол. Возможно, представитель основной структуры личности – или что-то еще… Модель полковника сэра, о котором ты упоминал снаружи. Напавшее на меня было серьезнее, чем обрывок кошмара.

Возможно, мы настроились на что-то, основанное на детских воспоминаниях Голдсмита, сказал Мартин. Я по-прежнему хочу найти кого-нибудь, с кем мы сможем поговорить, – какого-либо представителя. Удивительно, что мы не обнаружили признаков основной структуры личности. Где она?

Мы недавно уже пытались найти какого-нибудь ее представителя. Ты уверен, что стоит пробовать еще раз?

Я не знаю, что еще сделать, сказал Мартин. Признание на миг ошеломило его самого. Я не знаю, как мы со всем этим соотносимся… снаружи мы или внутри, игроки или наблюдатели. Но я ощущаю неловкость и беззащитность, когда просто стою здесь и разговариваю…

Тогда давай создадим проводника. Используем всю нашу силу. Надо сделать несколько конструктивных предположений.

Не вполне понимаю, о чем ты, сказал Мартин.

Давай договоримся о его внешнем виде и вызовем из-под земли. Проводника.

Он повернулся и посмотрел на тени, по-прежнему двигавшиеся потоками мимо них, как темная река обтекает скалы. Я не вполне понимаю, что еще мы можем потерять…

Кэрол вздрогнула. Если я ничего не сделаю, то потеряю все это.

Нужно выбрать что-то вероятное. Что-то, соответствующее этой среде.

Он указал на обветшалый фасад магазина с покосившейся вывеской над забрызганными грязью окнами. Буквы на вывеске не имели никакого смысла, но их форма и расцветка предполагали что-то латиноамериканское или, возможно, карибское. Они осторожно вошли в поток теневых фигур и приблизились к окнам, вглядываясь в то, что за ними.

Скажи, что видишь, сказал Мартин.

Стеклянные банки с пряностями. Свечи. Травы. Старые журналы. Предметы культа.

Мартин видел нечто весьма похожее. Особенно его внимание привлекла рамка из пластика и фольги на исполненном яркими красками портрете женщины, укрытой шалью. Иконографичность портрета наводила на мысль о Деве Марии, но на картине была изображена черная женщина с поразительно большими белыми глазами и обнаженной пышной грудью. С двух сторон у ее груди удерживались два мальчика, оба черные с рыжими волосами. На красной ткани перед иконой лежали скрученные корни. Один из корней был разрезан, и из него сочилась молочная жидкость.

Ты ее тоже видишь? – спросила Кэрол.

Вижу. Снова близнецы. На этот раз оба черные.

Она похожа на женщину в том сне… как ее звали? Хейзел?

Эрзули.

Давай окликнем ее.

Нет, уверенно заявил Мартин. Она не второстепенный игрок. Нам совершенно незачем иметь дело с такой сильной фигурой. В качестве простого проводника – нет.

Она говорила с нами, рассказывала, что случилось, упорствовала Кэрол, озадаченная его возражениями.

Здесь завязан какой-то узел. Некая связь с мужским образом, напавшим на тебя. Поэтому давай пока поработаем с более простыми образами.

Думаешь, Голдсмит был привязан к матери? – спросила Кэрол. Ее легкомысленность и неисчезающий страх Мартин воспринимал как странное и злящее сочетание.

Пока не делаю никаких выводов.

Он в окне внимательнее осмотрел предметы. Они, похоже, предназначались для ритуальных целей; дешевые пластмассовые рога, разрисованные змеями и рыбами, бумажные зонтики с гримасничающими рожами, начерченными неровными красными линиями, сушеная рыба с усохшими глазами, банки с маринованными змеями и лягушками.

Давай зайдем, сказал Мартин.

Зачем?

Предчувствие.

Она неохотно последовала за ним за порог, в магазин. Над головой звякнул колокольчик, и интерьер вдруг обрел уверенную основательность, неотличимую от реальности. Эффект был потрясающим; Мартин ощутил запах трав и цветов, размещенных рядами на полках. Почувствовал под башмаками песчинки и опилки на старом деревянном полу.

За прилавком стояла морщинистая старуха, не Эрзули, и сыпала коричневый порошок в белую эмалированную миску на весах.

– Чем могу помочь? – спросила она; голос был чистым, а слова внятными. Лицо у нее было морщинистым и блестящим, как кожа высушенной лягушки. В пожелтевших глазах цвета слоновой кости светилось веселье.

– Мы заблудились, – сказал Мартин. – Нам нужно найти кого-нибудь, облеченного властью.

– Я управляю этим магазином, – сказала женщина, широко улыбнувшись и указывая легкими взмахами рук на полки. – Меня зовут мадам Роуч. Чем могу быть полезна?

Кэрол шагнула к ней. Женщина пристально посмотрела на нее.

– Бедняжка, – сказала она, и улыбка на ее лице сменилась сочувствием. – Совсем недавно у тебя были крупные неприятности, да? Что случилось, моя дорогая? – Женщина подняла секцию прилавка, освобождая проход, и вышла из-за него, качая головой и цокая языком. – На тебя напали, – сказала она. Затем коснулась псевдокостюма Кэрол. Костюм исчез, Кэрол осталась в появившемся на ней чуть раньше белом платье. Спереди на платье алели пятна крови. – На тебя напало нечто дикое. – Она повернулась к Мартину: – Ты привел сюда эту несчастную девушку. Почему ты ее не защитил?

Мартин не нашелся, что ответить.

– Мы угодили в кошмар, – сказала Кэрол голосом маленькой девочки. – Никто из нас не мог ничего сделать.

– Если вы не знаете здешних мест, то зачем вообще пришли сюда, – сказала старуха с глубоким неодобрением. – Район испортился. Раньше здесь было чудесно. Люди то и дело заглядывали за покупками. Теперь остался только поток рабочих из пригорода, которые утром спешат в центр, на работу, а к ночи умирают, им нечего тратить и не нужна мадам Роуч. Зачем вы здесь?

– Мы ищем кого-нибудь, облеченного властью, – повторил Мартин.

– Может, я смогу помочь?

– Не знаю.

– Во всяком случае, я готова ответить на ваши вопросы. – Она хихикнула, подмигнув Кэрол. – Он действительно что-то понимает? – спросила она ее как бы по секрету, прикрыв рот ладонью.

– Возможно, нет, – сказала Кэрол все еще девчоночьим голосом.

– Пойдем со мной в заднюю часть магазина, я приведу тебя в порядок, – сказала старуха. – А вы, молодой человек, можете просто осмотреться. Все, что вам нужно, вы найдете на полках. Но ни в коем случае не открывайте эту банку на столе.

Мартин повернулся и на низком крепком деревянном столе перед прилавком увидел большую стеклянную банку. В банке в зеленоватой мутной жидкости плавал труп с морщинистой кожей цвета зеленой оливки. Слепые глаза смотрели на Мартина обвиняюще. Он подошел поближе, присмотреться, не похож ли труп на Эмануэля Голдсмита или на Сэра, мужчину из сна; но нет, тот выглядел совсем иначе, даже если принять во внимание, что его нос и щека целую вечность прижимались к гладкой внутренней поверхности банки.

Труп был лысым и щекастым, с широким лицом.

Он подмигнул Мартину и слегка пошевелился; банка вздрогнула. Мартин попятился.

Старуха обняла Кэрол за плечи и повела через проем в прилавке в глубину магазина.

– Не забывайте, что я сказала, – напомнила она.

Мартин отвернулся от банки и внимательно оглядел плотно заставленные полки. Как он и предполагал, содержимое полок не было постоянным; оно менялось, если он отворачивался или отводил взгляд. Но стоило сосредоточить внимание на различных банках, баночках и прочих предметах, и те казались такими же реальными, как в настоящей жизни, а возможно, и более.

Он наклонился, чтобы осмотреть нижнюю полку, заставленную глиняными кувшинами, завернутыми в ткань и запечатанными воском. За кувшинами были сложены черепа. Они казались вполне убедительными и реальными, но ни у одного из них не было того добродушного оскала, что свойственен человеческим черепам. Все они казались безутешными.

Плененный таким повторением темы – грустные черепа, – он потянулся, чтобы взять один из них и рассмотреть поближе. Однако от его прикосновения череп распался в пыль.

На левой стене магазина на черной проволоке висели деревянные барабаны всевозможных размеров. Самый большой был с Мартина. Он стоял рядом с этим барабаном, изучая украшавшие его по краю резные фигурки. И снова эти фигурки изменились, едва он отвернулся. Тем не менее в целом общая тема сохранилась – улицы города, заполненные машинами и схематичными человечками, в обрамлении примитивных блеклых цветов, усаженных крупными, ярко окрашенными насекомыми.

Он постучал одним пальцем по тугой коже барабана. Барабан сказал:

– Тот, кого ты ищешь, ушел.

Мартин отдернул руку и отшатнулся. Собрав все мужество, он снова приблизился к барабану и слегка постучал по нему.

– Нет солнца на этой земле. Он ушел.

Старушечий голос за спиной произнес:

– Ассотор – очень могущественный барабан. Не балуйтесь с ним. Он вызывает духов, и те злятся на вас, если у вас нет важного дела.

– У меня есть важное дело, – сказал Мартин. Из-за занавески вышла Кэрол в пестром кафтане. Длинные светлые волосы рассыпались по ее плечам, и она улыбнулась ему, но он больше не ощущал ее эмоций.

– Невежественный человек приходит сюда с важным делом, – сказала старуха. – Это предвещает опасность.

Мартин снова легонько постучал по барабану.

– Иди с мадам Роуч, – сказал тот.

Старушка засмеялась, запрокинув голову.

– Вы пойдете со мной. Теперь я лошадь.

Кэрол подошла к Мартину и вместе с ним стала смотреть, как старуха накидывает на плечи белый халат и ленты. Она высыпала себе на волосы содержимое нескольких баночек и стала втирать – воздух наполнился запахом аммиака, едких трав и раскаленного металла, – а затем пастой из тарелки на прилавке нарисовала себе на лбу черное колесо. После этого она пристально посмотрела на Мартина. Ее голос изменился, стал низким мужским рыком.

– Зачем меня призвали сюда? Кто позвал занятого лоа, занятого важной работой?

– Нам нужно… встретиться с кем-то, кто контролирует ситуацию, – сказал Мартин. – Чтобы получить ответы на вопросы.

– Я говорю устами мадам Роуч. Своих слов у нее нет. Она наша лошадь. Задавайте свои вопросы.

– Мне нужно знать, кто ты. Что ты такое.

– Я танцую на могилах. Каждую ночь я накрываю солнце одеялом. Я пою для костей в земле.

– Как тебя зовут? – спросил Мартин.

– Мы все наездники.

– Мне нужно знать твое имя.

Мадам Роуч резко вздрогнула, выпрямила спину и вытянула руки. Другой голос заговорил ее устами, голос ребенка с певучими нотками.

– Мы собирались отдохнуть и упокоиться. Зачем вы нарушили наш покой? Мы в трауре. Сегодня похороны.

– Чьи похороны?

– Похороны короля. – Затем голос забубнил тарабарщину. Мадам Роуч легко затанцевала между проходами, задевая полки и опрокидывая товары на пол. Глиняные горшки разбивались, и от них поднимались пары, зловонные и приторные. Она резко развернулась и, споткнувшись, встала рядом с Кэрол и Мартином и взяла его за подбородок. Уставившись на него широко раскрытыми бесцветными глазами, она произнесла по-прежнему детским голоском: – Мы провожаем Короля в Страну-Под-Морем, sou dleau. А затем будем танцевать.

– Что за король? – спросил Мартин.

– Царь горы. Король дороги.

– Тогда проводите нас на похороны, – сказал Мартин.

– Они повсюду. Теперь. Лошадь устала говорить. – Она отскочила, сбив еще несколько полок. Затем налетела на большую банку с трупом. Банка покачнулась на своем низком основании, наклонилась и, упав на пол, разбилась вдребезги.

Пахло от пролитой жидкости и распростертого трупа невероятно мерзко. Мартин и Кэрол отступили, зажимая руками носы, – но это ничуть не заглушило зловоние.

– Простите, – произнес детский голос, когда мадам Роуч отпрянула, увидев разгром. Она снова задрожала, обхватила себя руками за шею, запрокинула голову и издала сдавленный звук.

– Пойдем, – предложила Кэрол. – Сейчас же.

Но труп в луже, среди осколков стекла, дернулся. Он медленно поднялся на руках, подтянул сморщенное колено и встал. На нем были рваные шорты и сандалии. Мадам Роуч застонала и взвизгнула. Труп что-то пробормотал, но не смог произнести ничего внятного. Он огляделся незрячими глазами и, пошатываясь, двинулся к стене с барабанами. Мартин и Кэрол быстро скользнули в другой проход, освобождая ему дорогу.

Труп выбрал небольшой барабан и под треск лопающихся проводов вырвал его из стены. Затем опустился на колени и с силой ударил по коже мертвыми пальцами. При каждом ударе полки и стены магазина втягивались куда-то, открывая трещины и зияющие дыры. Через трещины и разрывы Мартин видел дымящуюся тьму.

– Пойдем, прошу тебя, – сказала Кэрол. Он не чувствовал ее. Только собственную растерянность. Он понятия не имел, в какой взаимосвязи они сейчас со Страной Голдсмита и есть ли у них какой-то реальный контроль.

Полка раскололась пополам, и на пол к его ногам посыпались сотни мелких стеклянных баночек. Верхние части этих баночек разбились, и по полу поползли насекомые, лепеча и напевая голосами крошечных детей. Настойчивый барабанный бой под пальцами трупа не прекращался.

Мартин дотянулся до инструментария. Тот выглядел целым и готовым к использованию. Мартин дернул вытяжной тросик, и тот превратился в нож, большой охотничий нож с клинком, вымазанным кровью. Труп упал на барабан и со стоном свалился на пол.

Что ты сделал? – спросила Кэрол.

Не знаю!

На шее трупа вздулся пузырь свежей, красной как роза крови величиной с кулак. Поверхность пузыря была редкостно прозрачной. Мартин уставился на этот шар крови, больше ничего не воспринимая и не думая ни о чем другом. Его взгляд приковала кровь

Мартин…

и вот он уже плыл в кровавом пузыре. Куда ни глянь, мерцала янтарно-красная поверхность сгустка. В носу стоял густой медный запах крови. Он задыхался и захлебывался ею. Индикаторы инструментария, висевшего в его восприятии слева вверху, показывали еще одно пространное путешествие по локусам, еще одно выпадение из Страны.

Кэрол…

Ни у кого из них контроля не было и в помине. Где бы ни была Кэрол, она, как и он сам, могла полагаться только на собственные силы.

Кровавый туман рассеялся. Мартин ощутил тепло, внезапный контакт, глубокую близость с чем-то смущенным и испуганным, но ужасно мерзким.

Марджери нервно морщилась. Ей не нравились показания приборов. Она снова подумала, не позвать ли Эрвина, но снова не решилась. Для опасений прошло еще недостаточно времени; ни один из тревожных маркеров не сработал. Если не считать перемещений и скачков через локусы, все выглядело нормально.

Было тихо. Три спящих тела в операционной дышали почти в унисон, на лицах было только выражение, отличающее спящих от мертвых.

если ты ребенок никто не позволяет тебе забыть, кто ты Ты несешь ответственность за маму, которая прекрасная дама. Она:

Подбирает одежду, разбросанную по захламленной комнате, склоняется над своим маленьким золотцем, показывает прекрасные кольца на пальцах и ожерелья, украшающие грациозную изящную шею, лицо у нее мудрое, но она сердится на тебя, северный ветер несет холод от ее глаз и замораживает воду в туалете, где ты сидишь. Что-то темное входит в комнату и говорит твоей матери Хейзел, что она должна идти, определенно пора идти, люди ждут в очереди, чтобы умереть.

Прежде чем уйти с темной фигурой в керамической маске, она наклоняется над маленьким ребенком на горшке и говорит: «Веди себя хорошо. Мама должна уйти. Она не сможет писать письма или присылать открытки».

Другой человек похожий на маму но не пахнущий душисто как сад вечно лежит в постели, уткнувшись в кружевной носовой платок и плачет о том что ее мужчины просто мало ее любят всегда мало что ее зовут Мари приходит темная фигура говорит пора ее наказать. Мари плачет крокодиловыми слезами и когда темная фигура бьет ее дымной рукой тянется к ребенку и говорит: «Веди себя хорошо. Твой папа, он знает, что я была плохой».

Теперь никого больше нет. Лишь двое детей, укрытые только своими рыжими волосами, играют на деревянном полу, приходит темная фигура, она говорит: Не надо

Веди себя хорошо, иначе я рассержусь

Когда я сержусь, я

Бьет другого рыжеволосого близнеца

Близнецы входят в комнату и видят женщину на кровати. Должно быть, это женщина, но она искорежена, как сломанное бревно, как перекресток, перестроенный землетрясением, мы поднимаемся к ней на кровать и видим, что у нее лицо как у мамы, только намазано румянами, яркий макияж, янтарный, оранжевый и красный в свете солнца из окна, другой близнец говорит: «Это мама», я говорю, нет, это не так. Да

Это мама.

Забраться пососать грудь. Молоко вытекает из соска белым, становится розовым, потом красным.

Темный Человек, он приходит, бьет нас, бьет другого близнеца, везет его в больницу, белые стены пахнут спиртом, скрипучие виниловые сиденья. Он упал с лестницы, говорит Темный Человек.

Темного Человека забирают. Близнецы какое-то время живут в другом месте, с огромной женщиной, которая надевает им на шею амулеты и рассказывает истории о змеях, волках, медведях и койотах.

Темный Человек возвращается, и близнецы снова живут с ним.

Темный Человек делает то, что делает

Разбивает маленький глиняный горшок pot de tête

Внутри очень большой нож большой в руке.

Охваченный страхом Мартин стоял на холодной заснеженной улице, глядя на тени на занавешенном окне. Фоновая драматическая музыка. Громкий голос визжал и булькал.

Невозможно убить Темного Человека

Он вечен. Вернется, чтобы расправиться с тобой.

Возвращается обратно в квартиру.

Темный Человек поднимает

Нож движется

Рыжеволосые близнецы убегают, о диво! И живут где-то среди пастбищ, где на большой кушетке томится женщина в драгоценностях, прячется в тени от яркого солнца, обмахивается веером из перьев, одобряет все, что делают близнецы, и лишь иногда вздыхает и плачет, что никто не любит ее в полной мере, что все возлюбленные ей изменяют, что ей всегда приносят мало подарков, разве она не Эрзули?

– Я же запретила тебе трогать эту банку, – говорит мадам Роуч, беря его за руку. Мартин смущен, но идет за ней по длинной темной лестнице. Его рука и ладонь – рука и ладонь мальчика примерно четырнадцати лет, кожа черная. – В эту банку мы засунули твоего папу. Но тебе вздумалось трогать ее. Я ничего не знаю о тебе, дитя. Теперь он хочет тебя видеть. Хочет задать несколько вопросов.

Она ведет его к двери и открывает ее, волоча его за собой вопреки сопротивлению.

– Сэр, я привела Мартина Эмануэля, – провозглашает она и проходит за бисерную занавеску в скудно обставленную комнату. Посреди комнаты стоят два трона, один пустой, на другом – лысый мордатый человек с плоским носом, склера его глаз желтая и матовая.

– Вы пришли задать нам вопросы, – говорит щекастый. Мартин стоит перед ним, мадам Роуч позади; Кэрол нигде не видно.

– Мне нужно поговорить с кем-нибудь из властей.

– Я главный, – говорит мужчина. Его лицо становится худощавым, кожа белой, волосы седыми. – Я Сэр, и я здесь власть.

Мартин инстинктивно понимает, что перед ним не представитель основной структуры личности Голдсмита. Все неправильно. Происходящее принимает неправильные формы; ведь такие представители не появляются из тени или из кошмаров или из Темного Человека.

– Мне нужно задать вопросы тому, кто облечен властью.

– О, он облечен властью, – говорит мадам Роуч. – С тех пор как на похоронах принял управление.

– Где Эмануэль Голдсмит?

– Разве ты – не он? – спрашивает Сэр. – Или ты его близнец?

– Нет. Я не он.

– Должно быть, вы имеете в виду мэра. – Мордатый смеется. – Молодой мэр. Он умер сам. Я его не трогал. Он просто упал с лестницы, сам.

Мартину неуютно.

– Мне нужно его увидеть.

Мордатый поднимается, берет Мартина Эмануэля за юношескую руку, раскрывает ладонь, указывает на пятно крови на ладони, улыбается, качает головой, ведет его в комнату за другой бисерной занавеской. Посреди комнаты на кушетке стоит гроб. Мордатый грубо подталкивает Мартина Эмануэля к гробу.

– Вот мэр. Вот почему похороны, разве она тебе не сказала?

Мартин неохотно заглядывает в гроб. Белые атласные подушки продавлены контуром тела. Но тела не видно.

– Слабый и тщедушный. Невзрачный gros bon ange. Всегда был. Просто исчез, – говорит мадам Роуч.

– Как он мог умереть? Он же был первенцем, первозданным.

– Он боялся, что стал белым, – говорит мадам Роуч. – Он думал, что он белый, как рассвет, и не верил, что он тот, кем был на самом деле.

– Он не был белым, верно? – спрашивает Мартин.

– Он был черным, как ночь, черным, как сердце несрубленного дерева, черным, как недра горы, черным, как сокрытая правда, черным, как грудь матери, черным, как свежая любовь, черным, как уголь, где солнце прячет свое сокровище, черным, как утроба, черным, как море, черным, как спящая Земля. Он просто не верил в себя. Во всяком случае с тех пор, как ему стало необходимо одолеть Сэра.

Мартин оборачивается, чтобы посмотреть на мордатого. Он видит лицо полковника сэра Джона Ярдли, а затем труп в банке.

– Я пытался научить его, – сказал мордатый человек. – Я бил его и бил, чтобы сделать мужчиной. Но боль не принесла пользы, я бы сказал, боль ничему не научила этого сосунка. Жизнь разъела его, как кислота разъедает грязь в узкой металлической канавке. Он был слабаком. Я был как камень, он был как грязь. Он убил меня, но теперь я вернулся, и нет такого наказания, какого мы не заслуживали бы.

Мартин прикасается к краю гроба, тянется к выдавленному на атласе отпечатку и вместо этого натыкается на холодную плоть. Поспешно отдергивает руку, потом заставляет себя снова прикоснуться к невидимке, нащупывает очертания молодого лица – легкая щетина, глаза закрыты, рот приоткрыт.

– Теперь он истинно белый, – говорит мадам Роуч. – Белый как воздух.

Мартин поворачивается к Сэру.

– Давно вы облечены властью? – спрашивает он.

– Полагаю, всегда, – говорит Сэр. – Даже когда он перерезал мне горло, маленький ублюдок, я был облечен властью.

– Врешь. Ты никто, – говорит Мартин, используя не только свой голос, но и голос Кэрол. – Ты не первозданный. Ты не можешь… Не можешь быть чем-то большим, чем субличность или искаженное воспоминание.

– Я властен над рекой, – говорит ему Сэр, протягивает руку, и комнату заполняют силуэты в потрескавшихся керамических масках. – Я властен над океаном. – Потолок закрывают темные облака. – Почему же я никто?

– Потому что, – тихо говорит мадам Роуч, – мэр умер.

Марджери проверила индикаторы. Триплекс совершил еще одну яростную пробежку по всей схеме отображаемых локусов, на этот раз всего за несколько секунд. Пока она наблюдала, исследование снова переметнулось в другое место. Марджери нахмурилась; теперь не оставалось сомнений: что-то не так. Прецедентов подобной активности не было.

Она проверила метаболизм тела Берка и химизм мозга. Он испытывал чрезвычайно сильные эмоции. Нейман, похоже, перешла в состояние нейтрального сна, и это было уж совсем неожиданно.

– Что-то не так! – крикнула она.

Эрвин прошел на другую сторону операционной, чтобы понаблюдать за Голдсмитом и подправить его неровный нейтральный сон. Она посмотрела на часы. Берк и Нейман провели в Стране полтора часа.

– Тут плохие показания.

Эрвин вышел из-за ширмы и подтвердил ее догадку.

– Что ж, – сказал он с тяжелым вздохом. – Разрываем соединения.

– Как насчет их латентного состояния? – спросила Марджери.

– Плоховатенько. Берк в панике. С Нейман все в порядке. Не думаю, что у нас есть выбор. Отсоединяем. – Он обогнул ширму и встал рядом с Голдсмитом. – На этом конце все читается стабильно. Как вы собираетесь это сделать – отключите их перед интерпретатором или на соединении с Голдсмитом?

Марджери прикусила палец, пытаясь оценить последствия в обоих случаях.

– Мне будет гораздо спокойнее, если мы отправим Дэвида и Карла узнать, что происходит, – сказал Эрвин.

– Не согласна, – сказала Марджери. – Я никогда не видела, чтобы Берк был в панике, и у нас никогда не случалось, чтобы в ходе исследования экспериментатор переходил в нейтральный сон… Я бы не отправилась в Страну при таких обстоятельствах. Я за отсоединение. И поскорее. Господи, Господи, – выдохнула Марджери. Затем потянулась к разъему на шее Берка. – Сейчас я отключу его перед интерпретатором. Иди сюда. Хочу отключить Нейман и Берка одновременно.

Эрвин присоединился к ней и положил руку на разъем кабеля Нейман.

– Готова?

– Давайте вместе, – сказала она. – На счет три. Один два…

Массивный змееподобный хлыст ударил Мартина в спину, вцепился в него металлическими клыками и выдернул из темной комнаты, от гроба. Это перемещение оказалось ужасно больно; он не мог дышать и видел только снопы искр.

Затем так же внезапно он оказался посреди улицы в маленьком городке. Машины без автопилота, какие он видел в детстве, медленно объезжали его. Водители с приятными лицами смотрели на Мартина с выжидательным самодовольством, словно он был дорожным столбом. Он потер лицо руками, полностью дезориентированный, пересек полосу движения, держась подальше от медленных автомобилей, и добрался до бетонного тротуара.

Теплое солнце, асфальтовые улицы с белыми полосками пешеходных переходов, небольшие одно- или двухэтажные здания по обе стороны дороги, семейные магазинчики. Он не смог прочитать ни одну из вывесок – это была стилизованная тарабарщина, – но само место было знакомо. Небольшой городок в Калифорнии. Его бабушка и дедушка жили в таком городке близ Стоктона.

Он оказался перед хозяйственным магазином. Через улицу располагался магазин, где продавали пылесосы. У его дедушки был похожий бизнес – химчистка. Как-то летом Мартин помогал ему с новой ультразвуковой машиной.

Страна Голдсмита не могла породить ничего столь знакомого. Тогда где же он? У него закружилась голова. Повернувшись в поисках места, куда бы присесть, он заметил, что, когда он перемещает взгляд, за людьми и зданиями остаются черные послеобразы. Он все еще был в Стране – но уже не Голдсмита, определенно.

Мартин плюхнулся на бордюр; перед глазами все поплыло. Когда предметы вокруг успокоились, он ощутил, что за спиной что-то стоит, теплое, как крошечное солнце. Посмотрев через плечо, он увидел светловолосого молодого человека, глядящего с заботливой улыбкой.

С вами все в порядке? – спросил молодой человек.

Не знаю.

Вы, похоже, не вполне сознаете, что делаете, поэтому я интересуюсь.

Знакомый голос. Привычное среднезападное произношение, самоуверенность минус самоутверждение. Мартин заслонил глаза от солнца, хотя это не требовалось – яркий свет не вызывал болезненных ощущений, – и внимательнее посмотрел на молодого человека.

Знакомые черты. Короткий нос, карие глаза под шелковистыми рыжими бровями, крупный рот и четко выраженные ямочки.

Папа? – спросил Мартин. Он встал, снова покачнувшись, когда все перед глазами колыхнулось. Боже мой, папа?

Никто еще не называл меня папой, сказал молодой человек. Тем более люди ваших лет.

Мартин протянул руку, чтобы коснуться молодого человека, взялся пальцами за хлопчатобумажную ткань рубашки и ощутил твердую плоть под ней. Молодой человек добродушно отвел руку Мартина. Чем я могу помочь?

Вы знаете Мартина Берка? – спросил Мартин.

Тут есть парень по имени Марти. Молодой. Лет девятнадцати.

Мартин понял, где он. Он давно узнал, что во сне, в глубоких раздумьях, его собственный внутренний образ – образ, принятый основной структурой личности – зафиксирован в возрасте примерно девятнадцати лет.

Его вернули в собственную Страну Разума.

Он понятия не имел, как это могло произойти. Последствия оказались более серьезными, чем он мог осознать, едва избавившись от страха и дезориентации. Он описал круг, перемещаясь назад, и появился в глубинном ядре собственного «я», в такую возможность он даже не верил.

Черты лица молодого человека с рыжеватыми волосами исказились и поблекли. Он посмотрел за плечо Мартину и ткнул пальцем. Кто это?

Мартин почувствовал спиной холод, словно там был лед, поглощающий все тепло, и повернулся.

Посреди улицы стоял мордатый лысый мужчина, слепые белые глаза уставились на Мартина, а из его горла на осевую проезжей части хлестала кровь.

Кто это? – встревоженно повторил молодой человек. Его рыжие брови и волосы покрыл иней, а кожа стала голубоватой, как лед.

– Они не выходят обратно, – сказала Марджери. – Судя по показаниям приборов, они все еще в Стране.

Эрвин, ухватившись за запястье, тер его, бормоча что-то, затем постучал по индикаторам тремя пальцами. Потом наклонился и покачал головой.

– Не знаю, – сказал он. – Я делаю это впервые. Прежде мы никогда не разрывали связи.

– Может, просто задержка? – спросила Марджери.

– Прошло четыре минуты. Понятия не имею, как долго длится обработка после…

– Берк говорил, что на это могут уйти минуты, даже часы, – сказала Марджери.

– Надеюсь, что такого не будет, – сказал Эрвин. – Посмотри, какая кривая у Нейман. Она опускается ниже уровня нейтрального сна. Думаю, Кэрол погружается в глубокий сон.

– Как вы думаете, Голдсмит что-то сделал с ними? – поинтересовалась Марджери.

– Если бы я знал, что происходит, то был бы гением, на хрен, – огрызнулся Эрвин. – Давайте попробуем привести их в сознание.

Я могу съесть тебя так же спокойно, как стою здесь. Я съел мальчика, близнецов. Съел твою белокурую женщину. Теперь она в моем нутре. Я могу съесть этот…

Сэр обвел руками калифорнийский городок.

Мартин взглянул на холодный застывший образ своего молодого отца – субличность, часть его собственного глубинного самосознания. Он любил этот образ, ему нравилось то, что тот говорил о нем самом, и то, что, насколько бы он ни был скомпрометирован, как бы ни оступился, у него остается эта сила внутри.

Присутствие Сэра заморозило образ. Его лицо и руки покрылись льдом.

Мартин снова обратил внимание на зеленый морщинистый труп Сэра. Ты выходишь за рамки дозволенного, сказал он. Тебе здесь нечего делать.

Всего лишь короткий шажок через мост, сказал Сэр. Я способен жить везде, куда меня пригласят.

Образ Сэра приподнял верхнюю губу и показал острые волчьи зубы. Зубы удлинились, превратившись в острейшие клыки.

Клыкастый труп. Идет куда угодно – куда пригласят.

Мартин знал, на что смотрит. Он вспомнил рисунок, сделанный спьяну на представительском экземпляре своего атласа мозга. С клыков капает кровь, а стрелки указывают на несколько точек в обонятельных центрах и верхней лимбической системе. Он размышлял тогда о вампирах и оборотнях, о символах с глубоким смыслом, всплывающих из Страны, где они представляли шаблоны поведения, связанные с выживанием и насилием.

Комплекс охотника. Внутренний убийца, такой же древний, как спинной мозг, связанный с нюхом и поиском по кровавым следам, повелитель боя или бегства. В кошмарных снах темный мертвый зверь раздирает и рвет, защищает от всех внешних сил, но сам никогда не действует и не осознает; безгласный, изолированный, презираемый.

У Эмануэля Голдсмита этот субшаблон принял вид Сэра, отца, теперь соединенного с полковником сэром Джоном Ярдли. Он возвысился от безгласного субшаблона до маски субличности и далее до властелина всей Страны, представителя самого Голдсмита – мэра / короля, который умер.

Темный мертвый зверь научился говорить. Теперь он стоял в Стране Мартина, где не имел права находиться, гнусный, как любая заразная болезнь.

Мартин бросил последний взгляд на застывшего рыжеволосого юношу и повернулся к Сэру. Он поднял руки и сжал кулаки.

Отвали от меня.

Если это война, подумал Мартин, я, по крайней мере, мог бы достойно дать сдачи. Если не избавиться от этого демона, невозможно даже представить, что тот может сделать с его псише. Это была новая игра, новая война. Однако она велась на его территории, и у него было одно мощное оружие – осознание того, где он и кто он.

Я куда сильнее тебя, сказал Сэр. Ты ничего не можешь сделать.

Мартин поднял руку и наставил палец. Прочертил поодаль проходящую траншею на тротуаре; асфальт трескался и расходился там, куда он указывал. Мартин закольцевал траншею вокруг Сэра. Резким движением ладони он заставил включиться пожарный гидрант на другой стороне улицы. Взметнулся высокий белый фонтан воды. Скрючив палец, он направил воду в траншею. Фонтан наклонился, как шаткое дерево, согнулся вдвое, облил мостовую и хлынул в траншею. Траншея заполнилась мутной водой.

Сэр стоял в круге воды, кровь на его шее горела ярко-красным на мертвой коже, незрячие глаза оставались невозмутимыми. Но Мартин знал силу своего метафорического плана там, где все основано на метафорах и сравнениях. Отбить запах. Если темный зверь не сможет пересечь проточную воду, не сможет учуять брод, у него нет ни территории, ни власти.

Он собирался сорвать железные решетки с ближайших окон и сделать клетку, но ниоткуда снова появился змееподобный хлыст, вцепился в спину, глубоко впиваясь металлическими зубами, вырывая у него крик. Он поднял Мартина высоко над городом и на кратчайший миг задержал его там; глядя вниз, тот увидел Сэра в окружении мутных вод – тот стоял, скрестив руки на груди, уставясь слепыми глазами в пространство и одновременно на все.

Клыкастый труп перешагнул траншею и рассмеялся.

Операционную заполнили крики Мартина. Он отчаянно рвался из ремней и злобно смотрел на Марджери и Эрвина, словно те были чудовищами. Марджери скорректировала настройки кушетки, чтобы успокоить Мартина, но тот бился слишком сильно. Она могла лишь слегка притушить это буйство.

– Верните меня! Он все еще во мне! Боже мой, дайте мне вернуться!

Эрвин наклонился над Кэрол, пытаясь подстроить ее индукторы, прошелся вверх и вниз по шкалам – без видимого эффекта.

– Она не сможет выйти оттуда, – сказал он.

– Я не могу вернуть вас обратно, доктор Берк, – сказала Марджери. По ее щекам катились слезы. – Я даже не знаю, где вы были. – Она продолжала бросать отчаянные взгляды на другую кушетку. Мартин повернул голову и увидел рядом Кэрол. Ее глаза были закрыты; она затерялась во сне.

– Что с ней не так? – спросил он, все еще дрожа, но уже справившись с истерикой.

– Я не могу вытащить ее! – закричал Эрвин. Он треснул рукой по кушетке, опустил голову и в отчаянии оттолкнулся, вставая. – Она не отвечает.

Мартин откинулся на спину, закрыл глаза и согнул запястья. Глубоко, прерывисто вздохнул, заглянул в себя и увидел лишь пустую темную стену между сознательной основной структурой личности и тем, что лежало ниже. Он снова открыл глаза и заплакал.

– Развяжите меня, – сказал он между всхлипами, натягивая ремни. – Дайте помочь.