В своей просторной спальне Мэри Чой перенесла стул к окну, выходящему на восток. Затем села и принялась ждать восхода. Солнце встало через час после того, как она проснулась, из особняка высоко в горах Эспаньолы рассвет виделся коротким и красивым. С рассветом охранники и солдаты собрались в саду под окном и стояли группами по трое или четверо, пока их не сменила утренняя стража.

Небо над головой было пыльно-голубым. С северной стороны в прогале в горах она видела край моря и за ним горизонт. Над южными вершинами собрались редкие облака, расправляя на ветру серые крылья.

Мэри отошла от окна, чтобы совершить утреннее омовение. Глядя в ростовое зеркало, установленное за тяжелой деревянной дверью ванной комнаты, она заметила, что бледное пятно на складке потемнело. Скоро она станет одинаково черной везде. Самоисцеление. Доктор Самплер будет очень доволен.

За время пребывания в Эспаньоле Мэри пережила целый спектр мрачных эмоций: страх, гнев, смятение. Сейчас она была просто спокойна. Перед сном она приняла уксусную ванну; сейчас она исполнила Военный Танец, тренирующий тело для определенных движений, которые следовало уметь выполнять. Пусть смотрят. Пусть ее казнят, пугают, смущают; на протяжении всего танца никакая нагрузка не вызвала у нее дрожи, а после она снова замерла посреди комнаты, чувствуя, что сумеет держать себя в руках при любых обстоятельствах.

Когда накануне вечером мадам Ярдли покинула ужин, слуги накрыли роскошный пир. Сулавье объедался; Мэри съела достаточно для поддержания сил. Они больше не разговаривали. После обеда они расстались, и Мэри отвели в ее комнату.

Она выдвинула несколько гипотез, которые надеялась проверить в течение дня. Первая гипотеза: это не особняк Ярдли, а исторический памятник, используемый сейчас по каким-то стратегическим причинам. Вторая: все очень мало знали о Ярдли, особенно, конечно, те, кем он правил. Третья: все, что она слышала о Голдсмите до появления мадам Ярдли, было ложью. Четвертая: мадам Ярдли не в себе и ничего не знает.

Женщина, которая голодает, чтобы привлечь внимание мужа.

Дверь в комнату не заперли. Тем не менее Мэри оставалась в спальне. Она уже не жалела, что лишилась пистолета. Месть дает мало удовлетворения, когда направлена против муравьев, выполняющих свои общественные обязанности.

Военный Танец не избавил ее от эмоций. Просто сфокусировал их. Она прониклась уверенным и бдительным спокойствием; агрессивным миролюбием, состоявшим из равных долей терпения и должным образом направляемого гнева.

Поправив в ванной комнате прическу, она осмотрела свой деловой костюм и вышла на осторожный стук в дверь.

– Мадемуазель, вы готовы завтракать? – спросила женщина.

– Да, – сказала она. И посмотрела на часы. Девять ноль-ноль.

Дверь робко приоткрыли, в комнату просунулось круглое личико, нашло Мэри, улыбнулось.

– Пойдемте, пожалуйста.

По коридору мимо дверей спален она последовала за крохотной служанкой налево, а не направо, мимо лестницы. Так они оказались в западном крыле дома, где Мэри прежде не бывала.

Слуга открыл какую-то дверь, и она заглянула в маленькую комнату, обставленную как кабинет. Перед коробкой с мемокубиками стояла пожилая женщина в простом черном платье-рубашке. Сулавье сидел и работал на клавиатуре старого терминала. Он взглянул на служанку и Мэри, хмуро кивнул, развернул кресло и встал.

– Вы будете завтракать с полковником сэром, – сказал он. Пожилая женщина наблюдала за Мэри с застывшей приятной улыбкой. Сулавье сказал ей что-то на креольском. Она молча кивнула и вернулась к своей работе.

– Это была мать мадам Ярдли, – сказал он, когда они оказались достаточно далеко от всех остальных.

Мэри припомнила, что видела на этой стороне здания башню в четыре этажа. Они дошли до конца коридора, и Сулавье осторожно постучал в широкую двустворчатую дверь из красного дерева. Приглушенный голос из-за нее велел им войти.

В просторной комнате с очень высоким потолком, такой, словно она была внутри башни, по разные стороны длинного дубового стола стояли шестеро мужчин и две женщины. По стенам комнаты на тридцать футов поднимались богато украшенные деревянные шкафы со стеклянными дверцами, великолепная библиотека. Два балкончика давали доступ к верхним полкам. На эти балкончики прямо от входа вела чугунная винтовая лестница в два полных оборота.

Две женщины и пятеро мужчин были чернокожими или мулатами; все в черных мундирах, некоторые с приколотым к груди знаком барона Субботы. Мэри сосредоточилась на высоком седовласом мужчине крепкого сложения, сидящем во главе стола. Однако он не сразу взглянул на нее; его внимание было приковано к книге. На столе громоздились, наверное, пять или шесть сотен книг различного размера и вида, от кожаных фолиантов до потрепанных книжек в мягкой обложке.

Никогда в жизни Мэри не видела столько книг. Однако она не позволила им отвлечь ее от Ярдли больше чем на мгновение. Он поднял взгляд от книги, которую держал в руках, спокойно закрыл ее и положил на стол.

– Рад снова видеть тебя, Анри. Как маленький Дэвид? И Мари-Луиза?

– Хорошо, полковник сэр. Я хотел бы представить вам лейтенанта Мэри Чой.

– Благодарю. Садитесь, пожалуйста. Завтрак нам подадут сюда. Хорошую еду, а не наказание от мадам Ярдли. Полагаю, ей в конце концов удалось покормить вас вчера вечером.

– Да. Удалось, – сказала Мэри. Ярдли широко улыбнулся и сочувственно покачал головой; он словно хотел, чтобы она подумала: какой приятный человек, типичный англичанин, узнаваемый. Никакой экзотики.

Мэри воздержалась от суждения.

– Отлично. Думаю, что на сегодняшнее утро мы закончили, – обратился Ярдли к остальным семи. Те чопорно поклонились, повернулись и гуськом проследовали мимо Сулавье и Мэри за дверь. Последний человек, загадочно улыбаясь сомкнутыми губами, закрыл за ними створки дверей.

– Знаете, я уступил жене, – сказал Ярдли. – У нас вышел семейный спор. Похоже, она считает мои методы вывода этой нации из варварства… не изящными.

– Она замечательная леди, – сказал Сулавье, явно ощущая неловкость. Ярдли улыбнулся ему в ответ с какой-то жизнерадостной строгостью. Сулавье выпрямился.

– Анри, пожалуй, я останусь наедине с мадемуазель Чой. Прошу вас присоединиться к остальным в главной столовой внизу. Сегодня всем моим служащим подать здоровый завтрак.

– Конечно, полковник сэр. – Теперь настала очередь Сулавье выйти через двустворчатые двери и закрыть их за собой.

– Сейчас слуги расчистят уголок на этом столе, – сказал Ярдли, помахав над ним рукой. – Я считаю эту комнату самой уютной во всем здании. И с удовольствием жил бы здесь, выйдя в отставку, за книгами господина Буше.

Мэри промолчала.

– Господина Буше, – повторил он, видя ее недоумевающий взгляд. – Санлуи Буше. Премьер-министр предыдущего президента Гаити, до моего прихода к власти. Он построил этот чудесный особняк и укрепил его за год до моего прибытия. К несчастью, его схватили в Жакмеле, и он так и не попал в свою крепость.

Мэри кивнула.

– Ну-с, так. Что касается вашего дела, если вы не возражаете против того, чтобы мы поговорили об этом до завтрака… – Он почти комично нахмурился и воздел руки. – Пожалуйста, не будьте так печальны. Ручаюсь, эти люди не причинят вам вреда. Я вижу, вы пережили ряд унижений… Прошу прощения. Я был сильно занят и не мог уделить внимание всем мелочам. То, что для одного человека мелочи, для другого может оказаться катастрофой. Я снова прошу прощения.

– Меня удерживают против моей воли, – сказала Мэри, ничуть не уступая Ярдли в обмен на его признание.

– Верно. Перетягивание каната между вашими госдепартаментом и министерством юстиции и моим правительством. Это скоро будет улажено. А вы пока можете завершить свое расследование. У вас будет самое близкое подобие карт-бланш, какое я смогу предоставить. И больше никаких унижений.

– Могу я поговорить со своим начальством?

– Вашему начальству и вашему правительству известно, что вас не истязают.

– Я хочу поговорить с ними как можно скорее.

– Добро. Как можно скорее, – сказал Ярдли. – Вы произвели глубокое впечатление на моих людей. Жан-Клод и Розель – из лучших, и их отчет о вас очень лестный. Анри сейчас слишком нервничает, чтобы быть очень уж объективным. Его семья в Сантьяго. Сантьяго осаждают силы оппозиции. Здесь и на большей части территории Гаити мы в безопасности… Доминиканцы всегда носили камень за пазухой.

– Мне сказали, что Эмануэль Голдсмит здесь, – сказала Мэри. Она все еще оставалась на том месте, где ее оставил Сулавье. – Я хочу увидеть его как можно скорее.

– Это немного сложнее. Я и сам его не видел. Эту историю я лучше расскажу после завтрака. Пожалуйста, присаживайтесь. Я вижу, вы трансформантка… и весьма привлекательная. Не уверен, что одобряю такое искусство, но… раз уж это так, вы просто шедевр. Довольны ли вы своим новым «я»?

– Я такая уже некоторое время, – сказала Мэри. – Теперь это вторая натура. – Или так должно быть. – Полковник сэр, завтрак совершенно не обязателен… Я бы лучше…

– Завтрак необходим мне, и как абсолютный диктатор для всего, что передо мной, – так считает ваша страна, – я, разумеется, имею право поесть перед перекрестным допросом. – Он умильно улыбнулся. – Прошу вас.

Она ничего не выиграет, отвергая его гостеприимство. Он отодвинул для нее стул, и она села напротив стопки французских томов в кожаном переплете. В единственную боковую дверь вошли трое малорослых слуг, осторожно сдвинули в сторону стопки книг, освобождая один конец стола, поставили два прибора – столовое серебро и тарелки с витиеватыми инициалами «S.B.», – и принесли вазы с фруктами, накрытые крышками тарелки с жареной рыбой и ветчиной, приготовленный на пару рис, креветки с карри. Ярдли с внятным вздохом сел за этот пир.

– Я сегодня на ногах с четырех утра, – признался он. – Только кофе и булочка.

Мэри съела достаточно, чтобы утолить голод и проявить отстраненную вежливость, но молчала. Еда была превосходной. Ярдли быстро расправился с большой тарелкой, отодвинул ее, чуть отъехал от стола и сказал:

– Теперь к делу. Вы уверены, что Голдсмит совершил преступления, в которых его обвиняют?

– Коллегия присяжных сочла свидетельства достаточными, чтобы признать его виновным.

– Ага. Видите ли, он позвонил мне сказать, что прилетит и что он «попал». Полагаю, это просторечие. Он сказал, что скоро его обвинят в убийстве восьми человек и ему нужно убежище. Я спросил его, виноват ли он. Он сказал, да. Он полагал, что я окажу ему покровительство при любых обстоятельствах. – Ярдли с сомнением покачал головой. – Я пригласил его приехать.

Сразу после его телефонного звонка у меня появились подсказки, что скоро ваше правительство предъявит совершенно другие обвинения мне самому. Я не успел встретиться с Эмануэлем, но он здесь.

– Мы хотели бы договориться об экстрадиции, – сказала Мэри. – Я понимаю, что наши правительства сейчас прекратили сотрудничество, но когда…

– Вероятно, этого «когда» не будет довольно долго, может быть, несколько лет, – сказал Ярдли, с унылым скепсисом созерцая свою пустую тарелку. – Вы знаете о скандале, связанном с Рафкиндом, не так ли? Недавняя история.

Мэри кивнула.

– Извините, говорить в основном буду я… Кажется, только у меня есть информация для передачи, а в нашем распоряжении всего час или около того… Довольно много времени, принимая во внимание полномасштабное восстание доминиканцев в Сантьяго и Санто-Доминго. Понимаете, я делаю это лишь потому, что Эмануэль Голдсмит был для меня особенным человеком.

Мэри кивнула. Ярдли положил локти на стол, подался вперед и поднял ладони, словно разглаживая воздух перед собой.

– Вот какие дела. Я заключил немало соглашений с президентом Рафкиндом, который, как и я, считал, что для правосудия мало коррекции преступников. Преступление – не болезнь, излечимая врачами; его подлежит излечивать таким образом, чтобы это отвечало чаяниям простых людей, а простые люди требуют возмездия, соответствующего преступлению.

Попытки Рафкинда реформировать верховный суд встретили довольно сильное сопротивление. Его обвинили в вероломстве, кажется… Возможно, так оно и было. Он разорвал тайные соглашения с организациями «бдительных». Сейчас я согласен с тем, что он вызвал осуждения, породил кошмарные беспорядки и был, пожалуй, самым непорядочным и недостойным лидером в истории вашей страны, но…

Мэри легко могла бы продолжить тему.

– Он был облечен властью, – сказала она с кривой усмешкой.

Ярдли воспринял эту усмешку с откровенной подозрительностью.

– Но ведь даже полиция не поддержала его после того, как все вскрылось.

– Нет. Официально.

– Что ж. Кто бы у вас ни был облечен властью, когда США уверенно заявляют о чем-то, все наши маленькие страны дрожат. А по правде говоря, его идеальная правовая система не слишком-то отличалась от нашей. Но мы применяем к преступникам не только коррекцию.

– Вы применяете «адские венцы», – сказала Мэри.

– Действительно. Представители Рафкинда заключили экспортные сделки в обмен на договоренность о тайных поставках. Ваши народные мстители получили с большой скидкой «адские венцы» из наших запасов… Рафкинда довели до самоубийства публичные протесты по делу судьи Фридмана. Он вконец запутался и предпочел серебряную пулю Кристофа – в его случае яд – эшафоту. Полагаю, если бы его осудили, то подвергли бы коррекции. Однако он предпочел смерть публичному бесчестью.

– Вы все еще экспортируете «адские венцы», – сказала Мэри.

– Не напрямую в США. Мы поставляем их на мировой рынок, и все наши контакты вполне законны. Рафкинд был единственным исключением, но что я мог поделать? Он мог причинить Эспаньоле серьезный вред. К началу второго срока ему не требовались наши войска, поскольку он свернул действия в Боливии и Аргентине. Он оседлал волну огромной популярности. Я не видел альтернативы, кроме поставок «адских венцов».

Мэри бесстрастно слушала.

– Как бы то ни было, в Эспаньоле «адские венцы» разрешены законом. На мой взгляд, их надлежащее использование вполне допустимо. Наши законы очень строги и надежно блюдутся. Для вынесения судом приговора достаточно признания.

– Селекционеры не проводят формальных судебных разбирательств, – сказала Мэри.

– Их политика – подпольное сопротивление, – сказал Ярдли. – Я не беру на себя смелость судить о них или о любом другом аспекте вашего общества. Эспаньоле хватает сил только реагировать, выживать, и пока что под моим руководством это ей вполне удается.

– Где Голдсмит? – спросила Мэри.

– Неподалеку, в девяноста километрах отсюда, в тюрьме «Тысяча цветов».

– И вы не встретились с ним? С вашим другом?

Лицо Ярдли стало суровым.

– На то есть причины. Главная – нет времени. Другая – я слышал его признание. Он хотел сбежать в Эспаньолу как в убежище. Воспользоваться дружбой со мной, совершив ужасное и бессмысленное преступление. Даже мой лучший друг – а Эмануэль друг просто хороший – не может рассчитывать, что я нарушу законы Эспаньолы. У нашей страны нет официальных соглашений об экстрадиции. Однако мы принимаем преступников из других стран для их содержания в тюрьмах, как выполняя условия официальных соглашений, так и по иным обстоятельствам.

Мэри слышала об этом, но не подозревала, что это относится и к ее делу.

– Их содержат в тюрьме «Тысяча цветов»?

– И в других. У нас пять таких международных тюрем. Некоторые страны оплачивают эти услуги. Но Голдсмит… За него мы не потребуем платы с США. Он останется у нас за решеткой.

– Но зачем? По законам моей страны…

– В вашей стране его вылечат и отпустят на свободу новым человеком. Он не заслуживает такого снисхождения. Страдания родственников его жертв длятся. Почему он не должен страдать? Возмездие – основа любой правовой системы. Мы здесь просто честнее.

– Он был вашим другом, – сказала ошарашенная Мэри. – Он обожал вас.

– Тем хуже. Он предал всех своих друзей, не только тех, кого потом убил.

– Но остается неизвестным, почему он их убил, – сказала Мэри, оказавшаяся в непривычном положении адвоката дьявола. – Если он действительно неуравновешен и не способен отвечать за свои…

– Это меня не касается. У нас не казнят заключенных. Мы применяем собственную разновидность коррекции. Вы же отлично знаете, коронованные «адским венцом» никогда не повторяют своих преступлений.

– Он под венцом?

– Если не в эту минуту, то к концу дня. Есть судебное решение.

Мэри откинулась на спинку стула, на мгновение потрясенная до глубины души.

– Такого я не ожидала, – тихо сказала она.

– Мы делаем за вас вашу работу, дорогая, – сказал Ярдли, протягивая руку и постукивая пальцем по ее костяшкам. – Вас отвезут в «Тысячу цветов». Покажут вам заключенного. Затем, я полагаю, в ближайшие три-четыре дня будут достигнуты договоренности с вашим правительством, и вы сможете вернуться в Лос-Анджелес. Можете закрыть дело. Эмануэль Голдсмит никогда не покинет «Тысячу цветов». У нас никто никогда не сбегал; мы гарантируем это всем нашим клиентам.

Она покачала головой. Комната с десятками тысяч книг показалась ей тесной.

– Я требую освободить Голдсмита и отдать мне под арест, – сказала она. – Именем международного права и обычной порядочности.

– Хорошо, хорошо, – согласился Ярдли. – Но Голдсмит прибыл сюда добровольно, он открыто восхищался нашими законами и поддерживал наши реформы. Поэтому будет только справедливо и достойно дать ему жить согласно его убеждениям. Если у вас нет никаких особо умных и проницательных замечаний, то, пожалуй, наша встреча заканчивается.

Створчатые двери открылись, и на пороге возник Сулавье.

– Покажите мадемуазель Чой Эмануэля Голдсмита в «Тысяче цветов», а затем, по моему распоряжению, свяжите с посольством ее страны. Благодарю за терпение, мадемуазель.

Ярдли встал и указал на дверь. Огибая Сулавье, вошли шестеро мужчин в форме. Сулавье вошел в комнату, взял ее за руку и вывел в коридор.

– Это редкая привилегия, – сказал он. – Сам я никогда не завтракал с полковником сэром. Теперь, пожалуйста, пойдемте. До тюрьмы отсюда два часа езды. Дороги не лучшие, и по пути будет много военной техники. Все-таки мы недалеко от Сантьяго.