Но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих.

Ричард Феттл чувствовал себя так, как могла бы чувствовать себя мумия, избавленная по прошествии трех тысяч лет от повязок. Симптомы его недомогания прошли; он смотрел на яркое утреннее солнце с восторгом, какого не ощущал десятилетия.

Он держал в руке плоскую фотографию Джины и Дионы и обводил пальцами лицо жены. Постепенно он подвел палец к лицу дочери, положил снимок на стол и откинулся на спинку дивана.

Он услышал, как Надин что-то делает в спальне. В ванной бежала вода. Надин появилась в криво надетом халате, раздраженная, озадаченная. Волосы она зачесала назад и увязала в причудливый шестидюймовый столбик на голове, фаллос из волос. Ричард улыбнулся.

– Доброе утро, – сказал он.

Она рассеянно кивнула и заморгала от солнечного света.

– Что случилось? – спросила она. – Ты не спал?

– Я выспался.

– Уже поздно. Я проспала, – сказала она. – И не в духе. Мы съели все, что было у нас на завтрак?

– Не знаю, – сказал Ричард. – Могу посмотреть.

– Не утруждайся. – Она подозрительно прищурилась. – Что-то не так, да? Расскажи.

Ричард покачал головой и снова улыбнулся.

– Мне намного лучше.

– Лучше?

– И я хочу извиниться. Ты мне очень помогла. Ночью я видел сон. Очень странный.

Ее подозрения окрепли.

– Я рада, что тебе лучше, – сказала она без убеждения. – Хочешь кофе?

– Нет, спасибо.

– Тебе правда надо поесть, – бросила она через плечо, шлепая на кухню.

– Знаю, – согласился Ричард. Его восторг стал почти головокружительным; он слегка беспокоился, как бы не потерять ощущение благополучия и не ухнуть обратно, но новое настроение не исчезало. Он поднялся и прошел на кухню, увидел словно в первый раз потертый кафельный пол, многократно перекрашенные деревянные шкафы и древние оштукатуренные стены.

Надин у раковины очистила мандарин от кожуры и жевала его по одной дольке, задумчиво глядя в окно.

– Так что насчет твоего сна? – спросила она.

– Мне снился Эмануэль, – сказал он.

– Прекрасно, – заметила она с иронией.

– Я припомнил его хороший поступок, очень хороший. Вспомнил, как он помог мне после смерти Джины и Дионы.

– Очень мило, – сказала Надин. Резкость ее тона озадачила Феттла. Она бросила остатки мандариновой кожуры и его сердцевину в раковину, подобрала полы халата и повернулась к нему. – Я стараюсь помочь тебе, но ничего не получается. Потом приходит Голдсмит, и все в порядке. Большое спасибо, Ричард.

Улыбка Ричарда застыла.

– Я же сказал, ты помогла мне. Я это ценю. Мне просто пришлось разгрести некоторые глупости. – Он покачал головой. – Я чувствовал, что нас с Голдсмитом связывает какая-то ниточка. Я чувствовал его в себе. Не уверен, было ли что-нибудь…

Ее выражение не изменилось; озадаченность и злость.

– Но сейчас его там нет. Не поручусь, что верю в такие вещи, но Голдсмита сейчас нет нигде, я его вообще не чувствую. Голдсмит, которого я знал, мертв, – человек, которого я любил, человек, который был добр ко мне в самое тяжелое время. Думаю, он действительно мертв, Надин. – Ричард покачал головой, понимая, что говорит ерунду.

Она протиснулась мимо него.

– Итак, полагаю, тебе значительно лучше. Я не нужна. Я могу уйти, а ты живи своей жизнью. – Она обернулась и подалась вперед, лицо – маска презрения. – Сколько раз я просила тебя заняться со мной любовью? Четыре, пять? А ты отказался. Полагаю, теперь, когда чувствуешь себя лучше, ты готов к какому-нибудь безобидному пистону, хм?

Ричард выпрямился, отрезвленный ее реакцией, но все еще испытывая сильную внутреннюю радость.

– Да, мне значительно лучше.

– Что ж, это замечательно, потому что я чувствую себя… – Она потрясла воздетым кулаком, не находя слов, развернулась на пятке, опять ушла в ванную и захлопнула дверь.

Ричард тоже очистил мандарин и, стоя у кухонного окна, осматривал каждый кусочек, смаковал сладость и терпкость. Он не позволит Надин испортить обретенное им.

Из ванной она вышла уже одетой, но все на ней, казалось, сидело не так, как надо. Макияж, нанесенный густо и неумело, коркой облеплял ее лицо; она попыталась подчеркнуть, что ее глаза опухли от плача, но преуспела лишь в том, что стала походить на горгулью.

– Я рада, что тебе лучше, – сказала она медовым голосом, не глядя ему в глаза. Коснулась его плеча, потеребила воротник. – Теперь я могу идти, да?

– Если хочешь, – сказал Ричард.

– Хорошо. Я рада, что получаю свободу – по твоей милости. – Она подхватила сумку, быстро вышла за дверь и решительно захлопнула ее. Он прислушался к ее шагам по коридору, затем по лестнице.

Где он. Покончил с собой? Улететь в Эспаньолу и совершить самоубийство. Не чувствую след.

Ричард вздрогнул.

Пора насладиться одиночеством.